Старик умер на рассвете, когда первый луч солнца коснулся восточной стены обсерватории. Я знал, что он умрёт именно так. Он рассчитал момент собственной смерти с той же педантичностью, с какой всю жизнь вычислял движение планет.
Меня привели к нему три года назад, когда я ещё носил имя, данное при рождении. Теперь я просто Ученик - так велел называть себя мой наставник. Он говорил, что имена - это первая форма лжи, способ заставить вещи притворяться тем, чем они не являются.
В первый день он спросил меня: "Ты знаешь, почему звёзды движутся?"
Я ответил то, чему меня учили в городе - про божественный замысел, про музыку сфер, про совершенство круговых орбит.
Он выслушал и сказал: "Забудь всё это. Звёзды движутся, потому что не могут не двигаться. В этом нет замысла. Есть только необходимость".
Тогда я не понял. Мне казалось кощунством отнимать у небес их священный смысл. Но он продолжал говорить, и голос его становился всё тише, словно он боялся, что кто-то подслушивает даже здесь, в этой заброшенной обсерватории на краю света.
"Понимаешь, мальчик, - сказал он, - самое страшное открытие, которое может сделать человек, это не то, что Бога нет. Самое страшное - понять, что Он, возможно, есть, но Ему всё равно. Звёзды крутятся по своим законам, люди рождаются и умирают, империи возвеличиваются и падают - и всё это происходит по правилам, которые можно вычислить. Разве нужен замысел там, где есть формула?"
Я возразил ему тогда - сказал, что формула и есть замысел, что математика - это язык Творца. Он усмехнулся.
"Нет, - ответил он. - Математика - это то, что остаётся, когда всех богов прогонишь прочь. Чистая структура бытия, безразличная к нашим молитвам".
Мы проговорили до рассвета. Он показывал мне свои таблицы - годы наблюдений, расчёты, предсказания затмений. Всё сходилось с пугающей точностью. Я спросил, зачем ему это нужно, если он не верит в божественный порядок.
"Затем, - ответил он, - что порядок есть. Просто он не божественный. Он просто есть. И это единственное, что делает жизнь хоть немного сносной - знать, что завтра солнце взойдёт, что через восемнадцать лет луна займёт то же положение, что сегодня. Не потому, что так задумано, а потому, что иначе не может быть".
Утром я ушёл из той обсерватории и никогда больше не возвращался. Учитель умер через три года - кажется, от лихорадки, хотя ходили слухи, что он сам прекратил есть. Его записи попали в руки церковных властей и были сожжены как еретические. Но я успел скопировать некоторые таблицы - втайне, ночами, при свете единственной свечи.
Теперь, спустя четверть века, я смотрю на эти пожелтевшие листы и думаю: был ли он прав? Или его правота - это просто другая форма отчаяния?
АДАМ ИЗ ЙОРКА: Ты слишком много думаешь, Самуил. Вот что тебя погубит.
Адам появился неслышно, как всегда. Высокий, сутулый, с руками, испачканными чернилами. Он был переписчиком манускриптов - лучшим в монастыре, а может, и во всём королевстве. Говорили, что он может скопировать целую книгу за неделю, не сделав ни единой ошибки.
САМУИЛ: Адам! Я думал, ты в скриптории.
АДАМ: Был. Закончил "Комментарии" Августина. Триста семьдесят четыре страницы. Настоятель доволен. - Он опустился на скамью рядом со мной, с трудом разгибая затёкшую спину. - А ты что здесь делаешь? Опять со своими звёздными таблицами?
САМУИЛ: Проверяю расчёты. Через два месяца должно быть затмение. Хочу убедиться, что всё правильно.
АДАМ: И что, правильно?
САМУИЛ: Правильно. Как всегда правильно. - Я помолчал. - Иногда мне кажется, что именно эта правильность и страшит больше всего.
Адам достал из кармана яблоко, разрезал ножом на две половины, одну протянул мне.
АДАМ: Знаешь, в чём твоя проблема, Самуил? Ты хочешь, чтобы мир был непредсказуем. Чтобы в нём оставалось место чуду. А он предсказуем. И это тебя пугает.
САМУИЛ: Не пугает. Огорчает. Разве можно любить то, что движется как механизм? Где свобода, где выбор?
АДАМ: А разве должна быть свобода в движении планет? Может, она только в людях?
САМУИЛ: Но ведь и люди подчиняются законам. Рождаются, взрослеют, стареют, умирают. Всё по одной схеме. Даже мысли наши - разве они не следуют каким-то правилам? Разве логика - не тот же механизм?
Адам жевал яблоко, задумчиво глядя на звёздное небо. Луна взошла - почти полная, ущербная с левой стороны.
АДАМ: Слушай, - сказал он наконец. - Вчера я переписывал трактат одного арабского философа. Он утверждал, что всё, что мы считаем свободным выбором, на самом деле предопределено предыдущими причинами. Что каждое наше решение - это просто результат бесчисленных факторов, которые мы не осознаём.
САМУИЛ: И ты в это веришь?
АДАМ: Не знаю. - Он пожал плечами. - Вот сижу я сейчас здесь, разговариваю с тобой. Это мой выбор или следствие того, что я устал от работы, что увидел свет в окне обсерватории, что мы дружим уже десять лет? Где кончается причина и начинается воля?
САМУИЛ: Ты сводишь меня с ума.
АДАМ: Взаимно. - Он усмехнулся. - Но знаешь, что самое интересное? Даже если всё предопределено, мы всё равно не можем жить, зная будущее. Ты можешь предсказать затмение, но не можешь предсказать, что скажу я через минуту. Слишком много переменных, слишком сложная система.
САМУИЛ: Значит, непредсказуемость - это просто наше невежество?
АДАМ: Возможно. А возможно, это и есть настоящая свобода - не знать. Даже если всё записано, пока мы не прочитали, мы свободны.
Я посмотрел на свои таблицы. Ряды чисел, расчёты, траектории. Всё точно, всё выверено. И вдруг мне стало не по себе - будто я заглянул в какую-то запретную книгу, где записана вся история мира до конца времён.
САМУИЛ: Мой учитель говорил, что математика - это то, что остаётся, когда богов прогоняешь прочь. Но что остаётся, когда прогоняешь и математику?
АДАМ: Жизнь, - просто ответил Адам. - Обычная человеческая жизнь. Со всеми её случайностями, которые, может быть, и не случайны, но кажутся такими. А этого достаточно, чтобы не сойти с ума.
Он поднялся, отряхнул рясу.
АДАМ: Пойдём спать, Самуил. Твоё затмение случится или не случится независимо от того, сколько раз ты перепроверишь расчёты. А вот завтра настоятель точно устроит нам выволочку, если мы проспим утреннюю службу.
Я собрал свои бумаги. Луна светила ярко, и в её свете монастырский двор казался нереальным - слишком чётким, слишком правильным. Где-то далеко ухнул филин.
САМУИЛ: Адам, а ты когда-нибудь боялся того, что узнаёшь?
Он остановился на пороге.
АДАМ: Каждый день, - ответил он. - Каждый божий день. Но разве страх - причина оставаться невеждой?
Мы вернулись в монастырь. Коридоры были пусты и прохладны. Наши шаги гулко отдавались от каменных стен. Я думал о звёздах, о законах, о свободе. И о том, что, возможно, самое важное - не ответы, а способность продолжать задавать вопросы, даже зная, что ответов может и не быть.
Затмение случилось ровно через два месяца. В точности как предсказывали таблицы. Я стоял во дворе вместе с другими монахами и смотрел, как тень медленно ползёт по солнечному диску. Настоятель бормотал молитвы. Адам что-то записывал. А я впервые за много лет чувствовал странное спокойствие - не от того, что понял что-то важное, а от того, что принял своё непонимание.
Мир продолжал вращаться по своим неизменным законам. И в этом, как ни странно, тоже была своя благодать.