Старец Силуан умер в ночь на Крещение, когда вода в колодце считается святой. Я знал, что он умрёт именно так - не от болезни, не от старости, а от знания. Знание убивает медленнее яда, но верней.
Я пришёл в монастырь Святого Креста осенью того года, когда деревья сбросили листву раньше срока. Послушником меня взял отец Иларион. Он говорил мало, но каждое слово его было выверено, словно он взвешивал их на аптекарских весах перед тем, как произнести.
- Тебе семнадцать? - спросил он в первый день. - Восемнадцать будет на Покров. - Хорошо. Чем моложе, тем легче отучать от дурных привычек мысли.
Я не понял тогда, что он имел в виду. Понял только к весне, когда Силуан начал приходить к нам в трапезную всё реже, а потом и вовсе перестал появляться.
Монастырь наш стоял на холме, вдали от больших дорог. Братия была небольшая - человек двадцать, не больше. Из них половина молчальники, давшие обет не произносить ни слова до самой смерти. Остальные говорили мало и неохотно, будто каждое слово отнимало у них что-то важное.
Силуан жил в северной башне. Туда никого не пускали, кроме отца Илариона. Говорили, что старик переписывает древние манускрипты, что он знает языки, о которых мы и не слышали. Я видел его дважды до того, как всё случилось. Оба раза издалека - сгорбленная фигура в выцветшей рясе, медленно бредущая от башни к колодцу. Он брал воду сам, никому не позволяя прикасаться к своему ведру.
- Почему он так? - спросил я у брата Марка, келейника. - Не спрашивай, - ответил тот коротко. - Лучше не знать.
Но я хотел знать. В этом была моя ошибка.
В ноябре начали умирать куры. Просто падали с насеста, без видимой причины. Потом сдохла коза, молодая ещё, в самом расцвете. Отец Иларион велел сжечь все туши за оградой, а курятник обмыть известью.
- Мор? - спросил кто-то. - Не мор, - сказал Иларион. - Хуже.
Я не понимал, что может быть хуже мора. Думал, что он просто пугает нас, чтобы мы не ленились в молитвах.
В декабре умер брат Григорий. Нашли его утром в келье, сидящим за столом, с пером в руке. Перед ним лежал лист бумаги, исписанный странными знаками. Я видел этот лист - отец Иларион сжёг его тут же, в печи, даже не дочитав до конца.
- Что там было написано? - спросил я. - То, чего не должно быть написано, - ответил Иларион, и я заметил, что руки его дрожат.
Это был единственный раз, когда я видел его испуганным.
После этого отец Иларион запретил кому-либо приближаться к башне Силуана. Он сам приносил старику еду и воду, сам выносил ночной горшок. Он проводил там часами, и когда возвращался, лицо его было серым, как пепел.
Я нарушил запрет в канун Рождества.
Не знаю, что толкнуло меня. Любопытство? Глупость? Или то самое знание, которое уже начало отравлять меня, хотя я ещё не понимал этого?
Поднялся я в башню ночью, когда братия спала. Дверь оказалась не заперта. Я толкнул её и вошёл.
Комната была пуста. Никаких манускриптов, никаких книг. Только стол, скамья да узкая постель у стены. На столе лежал один-единственный лист, исписанный мелким, дрожащим почерком.
Я наклонился над листом. Буквы поплыли перед глазами.
Я с трудом прочёл первую строку.
И мир вокруг меня качнулся.
Я не могу передать, что я увидел. Нет слов для этого. Можно сказать, что я увидел мир таким, каков он есть на самом деле - без покрова, без милосердного обмана, которым мы себя окружаем. Можно сказать, что я прозрел. Но это было не прозрение. Это было проклятие.
Я увидел, что всё, во что мы верим, - ложь. Не в том смысле, что Бога нет или что Христос не воскресал. Хуже. Я увидел, что сама вера - это яд, сладкий и губительный. Что молитва - это крик в пустоту, которая не просто не отвечает, но и не слышит. Что добро и зло - слова, придуманные людьми, чтобы не сойти с ума от ужаса перед миром, которому они безразличны.
Я увидел, что братья наши, молчальники, молчат не потому, что дали обет. Они молчат, потому что поняли: слова бессмысленны. Что отец Иларион служит не Богу, а порядку, который единственный удерживает нас от распада. Что Силуан переписывал не манускрипты - он описывал самого себя, раз за разом, надеясь найти то описание себя, для которого всё это имеет смысл.
Я прочёл вторую строку.
И понял, почему умер брат Григорий.
Знание это не умещается в человеке. Оно разрывает его изнутри, как вода разрывает кувшин, когда замерзает. Можно жить с ним только одним способом - записав и забыв. Силуан записывал, а потом сжигал листы, а точнее - частицу своей души, освобождая место для новой записи. Брат Григорий попытался удержать. Это его убило.
Я отшатнулся от стола. Лист упал на пол. Я хотел бежать, но ноги не слушались. Я стоял, и мир вокруг меня был другим, чужим, холодным, как лёд.
- Ты не должен был приходить, - сказал голос за моей спиной.
Я обернулся. В дверях стоял Силуан. Он стал ещё более худ и сгорблен.
- Прости, отче, - пробормотал я. - Не отче, - сказал он тихо. - Просто Силуан. Отцов здесь нет. И детей тоже.
Он прошёл мимо меня, поднял лист с пола, аккуратно сложил его вчетверо.
- Теперь ты знаешь, - сказал он. - Как и я. Как Григорий. Как Иларион, хотя он притворяется, что не знает. Мы все знаем. Вопрос только в том, что ты будешь с этим делать.
- Я не хочу знать, - прошептал я. - Поздно. Знание не спрашивает разрешения. Оно входит и остаётся. Навсегда.
Он сел на скамью, положил лист на колени.
- Есть три пути, - сказал он медленно. - Первый - умереть. Как Григорий. Быстро и без мучений. Второй - записывать и забывать. Как я. Это долго и мучительно. Третий - притворяться. Как Иларион. Строить порядок вокруг себя, цепляться за правила, за обряды, делать вид, что это что-то значит.
- А если не выбирать? - Тогда ты сойдёшь с ума. Медленно. И неизбежно.
Он встал, протянул мне лист.
- Возьми. Дочитай до конца. А потом сожги. Это твоя плата за любопытство.
Я не хотел брать. Но взял.
- Зачем вы это делаете? - спросил я. - Зачем пишете? - Потому что если не писать, оно разорвёт меня изнутри. Писать - значит выпускать. По капле. По слову. Иначе умрёшь, как Григорий.
Он повернулся к окну.
- Уходи. И больше не приходи. В следующий раз я не смогу тебе помочь.
Я вышел из башни, сжимая лист в руке. Я не читал его до утра. Сидел в келье, дрожа, глядя на этот сложенный вчетверо лист.
На рассвете я развернул его и прочёл до конца.
Не помню, что там было написано. Точнее, помню, но не могу воспроизвести. Слова есть, а смысл ускользает, как вода сквозь пальцы. Но я знаю, что это правда. Страшная, голая, нестерпимая правда о том, почему мы существуем и зачем.
Силуан умер в ночь на Крещение. Отец Иларион нашёл его утром, сидящим за столом. Перед ним лежал чистый лист бумаги. Ни единой буквы.
- Он написал всё, - сказал Иларион тихо. - До последнего слова. И тогда умер.
Мы похоронили его у северной стены, где не растёт трава. Иларион прочёл молитву. Я стоял рядом, сжимая в кармане сложенный лист, который так и не сжёг.
Я не сжёг его до сих пор.
Отец Иларион сказал мне однажды, уже после смерти Силуана:
- Ты выбрал второй путь. Как и он. Будешь записывать и забывать. Всю жизнь. - А вы? - Я выбрал третий. Буду строить порядок, пока хватит сил. А потом кто-то другой построит после меня. И так до конца. - А какой путь правильный? - Никакой, - сказал он просто. - Все три ведут в одно место.
И я пока иду. Записываю и забываю. Иногда мне кажется, что я почти забыл. Но потом просыпаюсь ночью в холодном поту, и вижу эти строки.
Силуан был прав. Знание не спрашивает разрешения.
Оно входит и остаётся.
Как камень, брошенный в воду. Сначала всплеск, потом круги. Круги расходятся всё шире, пока не коснутся берегов. А камень лежит на дне. И будет лежать, когда вода высохнет, когда исчезнут круги, когда не останется никого, кто помнит о всплеске.