Она уже склонилась к руке Сидящего. Я вижу это из ниши, куда меня вдавило спиной: губы женщины касаются первого волоска на последней фаланге Его безымянного пальца, и волосок вытягивается в звук - Свирелька. Второй она называет Тучкой. Третий ещё тёмен, но в нём уже занимается свет имени, которое я сейчас удерживаю в груди, не смея выдохнуть.
Я не могу пошевелиться. Скала схватила меня за рёбра, за вывернутые ладони, за колени. Она срослась со мной за ту долгую ночь, пока я вытягивался вверх и вширь, пока из меня делали мир. Мои пальцы, вжатые в известняк, образовали русла; из волос на голове поднялся кустарник; лоб стал белым выступом, по которому стекает вода. Из моего локтя вышел залив. Из колена - озеро, окружённое камышом, который вырос из волосков на моих голенях. Влага сочится из камня. Я не называю её дождём. Я не называю её кровью. Она просто течёт, и я принимаю её течение как часть своего тела.
В пещере есть голос. Он не принадлежит Сидящему и не принадлежит женщине. Он спрашивает, и он же отвечает, потому что спрашивать и отвечать здесь - одно дело, как вдыхать и выдыхать. "Чего не было сначала?" - "Не было ничего". - "А что стало?" - "Стало тело". - "А что будет?" - "Будет имя". - "Из чего выйдет имя?" - "Из того, кто отдает себя". Я отвечаю костями: каждый вопрос выворачивает из меня новый участок суши. Спрашивают - и из моей лопатки вырастает холм. Спрашивают - и из моего бедра вырезывается русло, по которому бежит та самая влага. Спрашивают - и из моей шеи выходит перевал, по которому гуляет ветер. Я тот, кого делят на части, чтобы из частей вышло всё остальное. Из моих рук вышли дороги. Из моей спины - хребет, по которому ползут облака. Из моего затылка - нора, в которой спит зверь. Я не сопротивляюсь. Дело не в боли. Дело в том, что иначе мир не начнётся.
Я чувствую, как во мне шевелятся будущие твари. В моей печени зреет стадо. В моих кишках ворочается червь, который станет первой тварью. Из моего рта, если я раскрою его до конца, вылетит птица с человечьим лицом. Я вынашиваю их всех, как женщина вынашивает дитя, только вместо чрева у меня вся поверхность камня, к которой я прирос. Я люблю эту беременность. Она тяжела, она сладка, она не требует ничего, кроме того, чтобы я продолжал лежать и расти.
А Сидящий сидит. Посреди разлива, где тонут франки, доллары, иены, марки, рубли, кроны, где гибнут слоны, лошади, скрипки и куры, где в ушах, в ноздрях и во рту звенит липкий звон монет, - посреди этого есть остров расцвеченного ковра. На нём восседает Властитель Всего, соперник мой. Череп его блестит, хоть надень его на ноги; на подбородке ни волоса; зато на последней фаланге безымянного пальца - три волоска, и ради этих трёх волосков она оставила меня.
Штаны его в восхитительных полосах. Галстук выполз по глобусу пуза, как пёстрая змея. Нежнейшие горошинки на тонких чулках. Мятежи трясут спины держав, меняют погонщиков у человечьего табуна, а его ни один мятеж не трогает. По велению Сидящего ваятель высекает из мрамора женщин, и мрамор теплеет, и они идут к нему, постанывая. Повар лепит из глины мясо фазанье, и оно дымится. Трубы, направленные в небо, елозят по звёздам, выискивая для него самую бесценную из звёздного скопления. Всё это для того, кто сидит. Всё это не для меня.
Она пришла ко мне тогда, когда я был просто телом, когда из меня ещё ничего не выросло. Она целовала меня и говорила, что слаще нет ничего, чем мой язык. Она обвивалась вокруг моей шеи, она выбирала лучшую шею, чтобы обвиться, и я позволял ей. Она гладила меня по животу, под которым бился необычайнейший комок, и этот комок ударял вправо - направо свадьбы, налево грохнет - дрожат миражи. Она дивилась пятилучию моих пальцев, называла мои руки двумя сторонами света. Она смеялась, когда я показывал ей, что могу выдумать зверя с двумя хвостами или с тремя ногами, и он будет ходить. Потом она ушла туда, где Он. Глаза её налились кровью, как взор убийцы у ночлежки. Она изолгалась в святошестве. Она припала к Его руке.
Теперь она наклоняется. Губы её касаются волосков. Первый - Свирелька. Второй - Тучка. Третий ещё тёмен. Я чувствую, как в груди у меня разгорается имя. Оно ещё без звука, оно бьётся у меня в груди, как пойманная птица. Ударит вправо - направо свадьбы. Налево грохнет - дрожат миражи. Я ещё не вымолвил его, а оно уже живёт, и она, касаясь третьего волоска, должна будет произнести его, потому что имя, творимое мной, раньше или позже станет её голосом. Она назовёт его, и Сидящий примет его как дар, и тогда мир, вышедший из моего тела, окончательно станет Его миром, а я останусь в стене навсегда.
Я смотрю на неё. Я не зову её. Я не плачу. Во мне нет горечи, есть только ледяное, колющее веселье, будто я разбиваю орех и вижу, что внутри нет ядра. Здесь, в пещере, ещё нет дерева, которое связало бы верх и низ. Здесь пространство лежит боком, и я распят в нём наискось. Эта пещера возникла до всякого древа. Её стены помнят то время, когда вместо корней и ветвей была только звериная тропа да отпечаток ладони, оставленный на камне. Я сам оставил тот отпечаток, когда впервые растопырил пальцы и почувствовал, как из-под ногтей рвётся свет.
Она целует третий волосок. Он начинает светиться. Свет идёт от моего ещё не рождённого имени, от того комка, что бьётся у меня в груди. Если я сейчас выдохну, она издаст звук, и волосок вспыхнет, и Сидящий завладеет им. Если я промолчу, имя умрёт, а вместе с ним умрёт и та часть мира, которая должна была выйти из моего рта. Она ждёт. Её губы шевелятся, готовясь выговорить то, чего я ещё не дал. Я выбираю.
Я срываю ладони со стены. Это получается легко, потому что я сам захотел этого. Русла, которые образовали мои пальцы, мгновенно мелеют. Холм из лопатки оседает. Кустарник на моей голове вянет. Залив из моего локтя уходит в песок. Я делаю шаг - и пещера отпускает меня. Женщина чувствует это: её губы замирают на третьем волоске. Имя, которое я вынашивал, не выходит наружу. Я проглатываю его, и в груди у меня становится тихо.
Я иду к выходу. В ушах, в ноздрях и во рту стоит звон монет. Золото, франки, доллары, рубли, кроны, иены, марки - всё это липнет к моим ногам, но я не тону. Я выхожу из пещеры, и свет лучей ударяет мне в веки. Сидящий не смотрит на меня. Она не окликает меня. Я ухожу прочь, оставляя в стене вмятину моего тела, из которой больше не течёт влага. За моей спиной ковровый остров остаётся нетронутым. Я иду, и земля, созданная из моих костей, движется со мной, потому что я забрал её с собой.
Больше я не создаю имён.