В глубине арктического архипелага, где карта кончается и начинается только воля ветра, стоит вышка "Полярная Звезда". Она не для связи, не для наблюдения. Она - для ожидания. По крайней мере, так нам говорили на инструктаже.
Нас было трое: я, Лена - метеоролог с тихим голосом и привычкой считать облака, и Борис, инженер, чьи пальцы знали каждый болт в этом железном улье лучше, чем собственные зубы. Мы приехали сюда по контракту на год, чтобы обслуживать автоматику, которая и так работала без сбоев последние двадцать лет. Работа практически нулевая. Основной задачей было - не сойти с ума.
Однажды утром Лена поднялась на крышу, чтобы почистить датчики, и не вернулась. Мы нашли её у края ледяного обрыва, смотрящую вниз, в белую пустыню. На ней не было куртки, хотя на открытом воздухе было минус сорок. Она дрожала, но не от холода.
- Там кто-то идёт, - сказала она.
Борис, как истинный технарь, проверил радаром. Пусто. Я вышел наружу с биноклем. Ничего, кроме снега и неба. Но Лена была уверена. Она видела фигуру. Идущую прямо на нас. Без лыж, не оставляя следа.
Прошло три дня. Мы держали её под наблюдением, не зная, верить ли своим ушам или списать всё на "белую горячку". А потом и Борис начал слышать стук. Будто кто-то постукивает по корпусу вышки снаружи. Мы выходили - никого. Зато на льду, у самого основания, нашли странный след: не чей-то отпечаток, а ровная, гладкая борозда, как от раскалённого прута.
Паника - штука странная. Она не приходит с криками и беготней. Сначала она усаживается в угол и молчит. Потом начинает шептать. Потом заставляет тебя прислушиваться к тишине, как будто тишина - это не отсутствие звука, а что-то живое.
Лена перестала есть. Она целыми днями сидела у иллюминатора, глядя в одну точку на горизонте. Борис перестал спать. Я пытался вести журнал, но записи становились всё короче, бессвязнее. Мы перестали разговаривать друг с другом. Слова казались лишними, а иногда - опасными.
И вот однажды я проснулся и понял: я один. В вышке. Борис исчез. Лена сидела на стуле, спиной ко мне, и смотрела в монитор, на котором мелькали одни и те же цифры. Она не отвечала на вопросы. На её лице была странная улыбка - не радость, не боль. Просто выражение того, что она что-то знает.
Я вышел наружу. Холод ударил в лицо. Ветер утих. В такой тишине слышно, как бьётся собственное сердце. И тогда я увидел то, что видела Лена.
Не фигуру. А отсутствие фигуры. Пространство, которое не подчинялось законам перспективы. Оно не приближалось. Оно просто становилось всё "ближе", сжимая расстояние, как гармошку. И в этом сжатии я почувствовал не страх, а странное, почти физическое ощущение - что моя личность, моё "я", начинает стираться, растворяться, как чернила на мокрой бумаге.
Я вернулся внутрь башни. Лена всё ещё сидела. Я подошёл. Она обернулась. В её глазах была глубокая синева, как в безоблачном небе.
- Они не приходят, - сказала она. - Они уже здесь. Мы просто не замечали.
Я не знал, что ответить. Я знал только одно: если я останусь здесь дольше, я забуду своё имя. Забуду, зачем приехал. Забуду, что такое "я".
Я собрал самое необходимое и пошёл к снегоходу. Лена не пыталась меня остановить. Бориса я так и не нашёл. Возможно, он стал частью этого "пространства". Возможно, он просто ушёл, не выдержав.
Когда я завёл мотор, Лена вышла на крыльцо. Она не махала. Просто стояла, глядя, как я уезжаю. Она знала, что я бегу от истины, которую не в силах принять.
Я выжил. Вернулся. Прошёл обследования. Всё в порядке, сказали врачи. Просто стресс, изоляция, галлюцинации.
Но иногда, в самой гуще большого города, в толпе, я ловлю себя на мысли: а что, если реальность - это не то, что мы видим, а то, что мы не видим? Что если мир - это не сцена, на которой мы играем, а тень от чего-то другого, бесконечного и непостижимого, которое просто терпит нас, как терпят пылинки на стекле?
И тогда мне становится страшно не за себя, а за всех нас. Потому что мы так упрямо, так самоуверенно строим свои планы, свои законы, свои дома на краю вечности, даже не подозревая, что края нет. Есть только то, что смотрит на нас изнутри нашего же взгляда.