На самом краю бухты, в том месте, где кончается набережная и начинается просто камень, стояла таверна. Называлась она "У Фоки" - по имени прежнего хозяина, а может быть, по имени тюленя, который однажды заплыл в бухту и три дня лежал на причале, и все к нему привыкли, а потом он уплыл, и по нему скучали сильнее, чем по людям, уезжавшим из этого города навсегда.
Каждый четверг там ужинали двое стариков. Одного звали Никодим - он был резчиком корабельных носовых фигур. Вырезал сирен, грифонов, дельфинов, женщин с развёрнутыми крыльями. У него были руки, узловатые, тёмные от морилки. Второго звали Савва. Савва всю жизнь нырял за утопленниками. Когда корабль шёл ко дну - а в этой бухте за последние сорок лет их пошло немало, - Савва надевал свинцовые башмаки и медный шлем и спускался на дно доставать тех, кого море забрало. Руки у Саввы были мягкие и гладкие - вода смягчает кожу, если провести в ней достаточно лет.
На жёрдочке у стойки сидел попугай трактирщика - зелёный, облезлый, с одним помутневшим глазом. Попугай умел говорить четыре фразы: "Закрыто!", "Ещё вина!", "Боже правый!" и "Кто платит?" - и вставлял их всегда невпопад, но иногда с такой точностью, что посетители вздрагивали.
В тот четверг Никодим вырезал из оливкового дерева маленького осьминога - для внучки - и говорил, не поднимая глаз от работы:
- Ты посмотри на живого осьминога, Савва. Восемь щупалец, и на каждом - три ряда присосок, и каждая присоска действует отдельно, как палец пианиста. Он меняет цвет - не просто так, а в ответ на опасность, на свет, на настроение, если угодно. У него три сердца. Три. Не одно, как у нас, которое сбивается с ритма от лестницы и от дурной новости, - а три, каждое со своей задачей. И ты мне говоришь, что это случайность? Что волна катала камни достаточно долго и однажды из камней выкатился осьминог с тремя сердцами?
Савва облизал ложку - он ел уху, медленно, без удовольствия, как едят люди, привыкшие к тому, что еда - это топливо, а не праздник.
- Я тебе вот что скажу, Никодим. Я видел дно. Ты - нет. Ты видишь то, что плавает, - дельфинов, медуз, парусники. А я вижу то, что лежит. Там, на дне, лежат такие существа, которых ни один резчик не вырезал бы, потому что у них нет смысла. Черви без глаз, без рта, без начала и конца. Губки, которые не двигаются и не думают - просто стоят и пропускают через себя воду веками, как дырявый мешок. Если кто-то это спроектировал - у него было скверное настроение.
- Боже правый! - сказал попугай.
Никодим усмехнулся, но не сбился:
- Ты про червей - хорошо. Я отвечу тебе про червей. Ты когда-нибудь строгал палубу? Перед тем как доска станет палубой, она - горбыль. Обзол, кора, занозы. Негодная вещь. Но мастер видит в горбыле палубу, а ты - нет, потому что ты не мастер. Может быть, черви - это горбыль: заготовка, из которой когда-нибудь выстругается что-то, чего мы не понимаем.
- А может быть, - сказал Савва, и в голосе его было то спокойствие, которое приходит к людям, привыкшим к мёртвым, - может быть, никакого мастера нет, и горбыль - это просто горбыль, и океан - это просто вода, которая двигается, и двигается, и двигается, и за миллиард лет из этого движения выкатывается всё: и осьминог, и червь, и ты, и я, и этот попугай. Не потому, что кто-то хотел, а потому, что времени было достаточно. Бросай кости достаточно долго - и однажды выпадет шестёрка шесть раз подряд. Не потому что кости умные, а потому что ты бросал их целую вечность.
- Кто платит? - спросил попугай.
Никодим отложил ножик, взял осьминога - маленького, с закрученными щупальцами - и поставил его на стол между тарелками.
- Вот, - сказал он. - Я его вырезал. Ты видишь - он из дерева. Он не живой. Но ты сразу знаешь, что его вырезал кто-то, потому что дерево само по себе так не складывается. Ветка не превращается в осьминога, если её достаточно долго мочить в море. Ни за год, ни за миллион лет. Ты это понимаешь, потому что видишь разницу между моим осьминогом и корягой. Так вот: живой осьминог в триллионы раз сложнее моего, - и ты говоришь мне, что он - коряга?
Савва долго молчал. Потом сказал:
- Я тебе расскажу про мурену. Ты знаешь мурену? Длинная, как бич, с зубами в два ряда, и челюсть у неё устроена так, что она выдвигается вперёд - отдельно от черепа, как вторая пасть внутри первой. Нет ни одного живого существа, у которого механизм убийства был бы отточен с таким совершенством. Она прячется в расщелине, ждёт, и когда рыба проплывает мимо - удар: мурена захлопывается на ней, как капкан. Теперь скажи мне, Никодим: если кто-то спроектировал мурену - три сердца осьминога и два ряда зубов мурены - этот кто-то сидел за одним и тем же столом, одними и тем же руками лепил жертву и палача. Одной рукой - глаза оленёнка, другой - челюсти волка. Это что за мастер?
- Ты спрашиваешь, зачем мастер сделал мурену? - Никодим поскрёб подбородок. - А я тебя спрошу: ты когда-нибудь видел корабль без киля? Киль - тяжёлый, непривлекательный, он всегда внизу, в воде. Но без него корабль перевернётся при первой волне. Может быть, мурена - это киль мира: некрасивая, необходимая, непонятная нам вещь, без которой всё остальное опрокинется.
- А может быть, - сказал Савва, - нет никакого корабля. Есть только море.
Они замолчали. Трактирщик подлил вина. Савва подвинул стакан к свече и посмотрел сквозь вино на огонь: свет прошёл через жидкость и упал на стол красным пятном, похожим на медузу.
- Вот что мне покоя не даёт, - сказал Савва, и сказал это тише, чем раньше, будто признавался в чём-то. - Я достал со дна полторы сотни утопленников. Мужчин, женщин, детей. Один раз - целую семью, они держались за руки и на дне, будто решили, что вместе не так страшно. Вот ты говоришь: мастер. Какой мастер делает вещь, которую заведомо разобьёт? Какой мастер строит корабль и сам же посылает его на скалы?
Никодим долго крутил деревянного осьминога на столе. Щупальца чуть касались скатерти и подрагивали от движения.
- Я не знаю, - сказал он. - Я не знаю, зачем ребёнок тонет. Я не знаю, зачем мурена жрёт рыбу, а рыба - червя, а червь - ил. Я не знаю, почему одно дерево растёт сто лет, а другое гниёт на корню за одну осень. Но я знаю - руками знаю, - что когда я вхожу резцом в древесину, там уже есть рисунок: годовые кольца, волокна, свилеватость. Я его не выдумываю - я его нахожу. Дерево было до меня, и рисунок был до меня, и мне кажется - не головой, а вот этими руками, - что рисунок этот положил туда кто-то, кого я не вижу и видеть не могу. И мне не нужно его видеть. Мне достаточно его находить.
- А мне, - сказал Савва, - мне достаточно знать, что мальчишка был живой, а на дне стал мёртвый. И что бы ни лежало в основе годовых колец - мне от этого не легче.
- Ещё вина! - сказал попугай.
Трактирщик потушил одну из двух ламп - знак, что пора расходиться. Половина таверны погрузилась в темноту. Осьминог на столе сдвинулся от сквозняка, и деревянные щупальца раскинулись по скатерти, как будто он пытался удержаться за что-то, чего не было.
Никодим надел шапку. Савва застегнул бушлат. Они вышли - каждый в свою сторону, - и бухта лежала перед ними, чёрная, живая, полная рыб, червей, утопленников, кораллов, мурен и годовых колец на затонувших мачтах.
Попугай заснул, положив голову под крыло. Ему ничего не снилось - или снилось, но он не мог об этом рассказать - и разница между этими двумя возможностями, если подумать, была точной копией того спора, который только что закончился.