К полудню я постиг устройство вечности и отправился к сестре, чтобы простить ей двенадцать лет моей ненависти к ней.
День стоял мучительно ясный. На откосах желтела глина; в сухой траве лопались семенные коробочки. Я шёл с таким величием в душе, что самая тяжесть моего тела представлялась любезностью, оказанной земле. Надлежало ступать осторожно: всякое движение получало продолжение в высших областях, и, поправляя ворот, я едва ли не изменял расположение небесных чинов. Прежде подобная мысль ужаснула бы меня. Теперь я принимал её с благосклонностью человека, наконец посвящённого в собственное достоинство.
А началось всё за несколько мгновений до рассвета.
Я сидел на постели, положив ладони на колени, и повторял обычную молитву. В эту пору плоть бывает особенно убедительна в своей немощи: затёкшая нога, сухость во рту, простыня, прилипшая к вспотевшему телу. Я давно тяготился телесными подробностями, сопровождавшими мои обращения к Богу. Хотелось предстать перед Ним в очищенном виде - подобным геометрической фигуре перед своим определением. Но вот именно в колене, в его тупой болезненности, совершилось первое изменение.
Боль получила объём, превосходящий размеры тела. Вместе с нею мне открылись согнутые ноги рожениц, судороги казнимых, усилие земледельца, поднимающегося с корточек, тяжёлое удовольствие сытого человека, вытянувшегося после еды. Я различал каждое ощущение с той точностью, с какой прежде различал только собственные недуги. Человеческая природа обнаружилась во мне целиком. Моя жизнь занимала в ней весьма определённое место; столь же определённо помещались там жизни, от одного прикосновения к которым я прежде отдёрнул бы руку.
Далее произошло восхождение.
У него была страшная особенность: всё, к чему я приближался, уже находилось во мне. Земля возводилась к своему основанию, основание - к возможности земли, возможность - к величию замысла, вместившего сразу каждую былинку и всякий способ её гибели. Чем выше я поднимался, тем интенсивнее становилось существование. Там, где я ожидал истончения, возникала такая полнота, что горные хребты казались её беглыми сокращениями. Целые народы со всеми своими наречиями едва выражали одно из её свойств.
Здесь могла родиться любая вещь. Здесь каждая уже наделена всей своей судьбой.
Это соседство возможности с исполнением опьянило меня. Я видел неслучившиеся события с той же отчётливостью, что и события минувшие. Всё обладало правом присутствия. Даже нерождённое достигало зрелости, и его зрелость была ослепительна.
Я заплакал от счастья. Слёзы текли по лицу с такой земной щекотливостью, что захотелось рассмеяться.
Вот, думал я, до чего обеднённо мы понимаем спасение! Выпрашиваем себе вечное продолжение, желаем сохранить свои привычки, свои удачи, любимую походку, манеру улыбаться. Здесь же одному человеку предоставлено всё человеческое. Получающий дар тотчас становится способен его передать; благодарность растёт в нём до вселенского могущества. В эту минуту я чувствовал себя достаточно щедрым, чтобы осчастливить всех, кому когда-либо завидовал.
Тут-то мне и вспомнилась сестра.
Она уехала в тот год, когда наша мать слегла. Прислала два письма, потом перестала писать. Мать умерла у меня на руках; несколько последних недель я подавал ей воду и поворачивал её обессилевшее тело. За эти недели я получил право судить сестру, и право это насыщало меня лучше хлеба. При всякой собственной низости я предъявлял себе материнскую смерть. Доказательство действовало безотказно. Сестра возвратилась через много лет, поселилась неподалёку, дважды предлагала увидеться. Я оба раза отказал.
Теперь мне предстояло увенчать мою правоту милосердием.
Я умылся, надел новую рубаху. Белая ткань ощущалась продолжением той внутренней чистоты, которой я был исполнен; тело под нею стало достойным чуть ли не священнического облачения. Казалось, сама моя душа вышла наружу, тогда как лицо, руки, грудь стали её торжественными принадлежностями. Я долго стоял посреди комнаты, наслаждаясь этой переменой старшинства.
Сестра открыла дверь почти сразу. Волосы у неё были мокрые; на одной брови держалась капля воды. Я ожидал, что она побледнеет. Она нахмурилась, придерживая складку платья, и, пропуская меня в комнату, попросила подождать.
В комнате пахло разрезанной айвой. На столе лежали её половинки с тёмными гнёздами семян. Я сел. До меня доходили движения сестры за дверью, и каждое раздражало своей обыкновенностью. Странное дело: я принёс величайшее известие моей жизни, а она искала сухое полотенце.
Когда она вернулась, я сказал:
- Сегодня мне было многое открыто. Я пришёл тебя простить.
Она села напротив. Пальцы у неё покраснели от горячей воды.
- За что именно? - спросила она.
Я почувствовал брезгливость к этой грубой потребности в подробностях.
- За всё.
Ответ доставил мне наслаждение. В нём была совершенная округлость. Им можно было закончить всякое разбирательство, всякую историю, прекратить мучительную суетливость частностей. Сестра наклонила голову, словно рассматривала что-то маленькое на моём лице.
- Ты хорошо помнишь всё?
Я заговорил о матери. Речь моя вышла мерной и величавой; даже сам я удивился стройности предложений. Каждое слово занимало положенное место, каждое событие подтверждало следующий вывод. Мать страдала. Я остался. Сестра уехала. Теперь мне была дана сила великодушия. Вот как просто располагалась наша жизнь, когда её освещали сверху.
Сестра слушала. Потом сказала:
- Я ведь хотела, чтобы она умерла.
Я резко взглянул.
- Когда ещё жила здесь, уже хотела. Мне представлялось, как я встану утром, оденусь и смогу выйти на целый день. Куда захочу. Представляла даже, какое платье надену.
Слова были произнесены спокойно, с каким-то отвратительным старанием договорить их точно. В моём утреннем видении такая женщина, конечно, присутствовала. Но там она занимала своё место в совершенном целом, и совершенство целого сообщалось её поступкам. Здесь она сидела близко, мокрые волосы делали её лицо узким, и я вновь ощутил горячее желание причинить ей боль.
Я сказал, что человеческой слабости свойственны подобные помыслы.
- Ты меня слышишь? - спросила она. - Я этого хотела.
Тогда я прибегнул к откровению.
Я сообщил ей, что видел нашу общую природу, что всякая вина имеет своё основание в устройстве целого, что нам дарована возможность подняться к тому состоянию, где истоки поступков очевидны. Сестра стала бы одним из первых плодов моего преображения. Стоило ей принять сказанное - и наша история приобрела бы завершённость, достойную утреннего чуда.
Говоря, я снова ощутил восхождение. Комната обрела глубину, в которой располагались её вечные основания. Айва на столе наливалась всеми своими возможностями, словно каждый плод заключал будущие сады. Сквозь собственное тело я чувствовал громадное человеческое множество; оно предоставляло мне свои силы. Я мог поднять сестру вместе с собой. Почти уже поднимал.
Лицо её стало прекрасно.
Красота усиливалась с каждой подробностью, которую я переставал различать. Исчезали морщинки возле рта, исчезало напряжение пальцев; само происшедшее с матерью превращалось в стройное отношение вечных начал. Скоро всё должно было совпасть с высшим своим оправданием. Меня охватил восторг такой чистоты, что для сострадания уже недоставало повода.
И тогда сестра потянулась к айве.
Она взяла половинку, попыталась откусить, поморщилась от её сока. Продолжала жевать со злостью, торопливо. На глазах выступили слёзы. Этот неподобающий голод, это упрямое движение челюстей мешали завершению всего, что совершалось во мне. Я почти приказал ей положить плод.
Почти.
Вспомнилось, как однажды ночью мать позвала меня в четвёртый раз. Я лежал лицом к стене. Рядом стояла вода. Я слышал зов и ждал, когда она утомится звать. Всё моё существо сжалось тогда в одно желание: ещё немного полежать, сохранить за собой хоть этот остаток постели, тепла, собственного тела. Я представлял утро, когда вода ей больше не понадобится. Позднее я вставал, подавал воду, поправлял подушки. Эту часть ночи я вспоминал охотнее.
Теперь ночь возвращалась во всей своей протяжённости. Мать ещё звала. Я ещё выжидал.
Вечность, которую я так охотно даровал сестре, сохраняла каждое мгновение моего промедления.
Я попытался вознести и его. Уж если всё принадлежало полноте, моему малодушию тоже надлежало получить там достойное объяснение. И вдруг увидел, с какой алчностью совершаю это движение: как поспешно подношу к величию мироздания всё, за что следовало ответить самому. Целого хватало на любые оправдания. При достаточно большой высоте даже материнская жажда становилась необходимой подробностью красоты.
Я согнулся на стуле. Белая рубаха прилипла к спине.
Прежнее великолепие ещё пребывало со мною. Я мог удержать его, собрать вновь распавшиеся соответствия, довести до конца восхитительное объяснение. Понадобилось бы только смотреть на сестру с высоты, продолжая любить в ней человеческое начало. Эта возможность была так соблазнительна, что я вцепился руками в колени.
Да будет ей предоставлено её лицо, подумал я. Да пребудет при ней всё, чему я ещё должен внимать. Да хватит мне мужества услышать рассказ, который испортит мою стройную речь.
Сестра жевала. Я смотрел на красноту её рук. Эти руки принадлежали женщине, с которой я двенадцать лет отказывался разговаривать. За двенадцать лет произошло множество событий. Мне предстояло спрашивать о них, терпеть неточности, возвращаться к сказанному, самому рассказывать. Могло случиться, что мы поссоримся ещё сильнее. Открывшееся утром величие человеческой природы возлагало на меня именно эту, почти унизительную, подробность смиренного труда.
- Я тоже хотел, - сказал я.
Сестра перестала жевать.
Я рассказал ей про воду. Рассказ вышел короткий. Никакого облегчения я пока не почувствовал; к стыду прибавилась досада, что теперь она сможет припомнить мне эту ночь. Даже здесь я желал выгоды. Даже здесь ожидал награды за несколько правдивых слов.
Она положила айву на стол.
- А утром? - спросила она.
- Утром я встал.
- Мама пила?
Я стал вспоминать. Пришлось вернуться к той постели, к маленькому движению материнского подбородка, к воде, которую я пролил ей на грудь. Сестра спросила ещё о чём-то. Я отвечал. Иногда она поправляла меня: некоторые вещи она помнила лучше.
За окном солнце раскалило глиняный откос. Земля была исполнена сил; в сухой траве созревали и с резким треском раскрывались коробочки семян. Утреннее видение по-прежнему обладало для меня всей убедительностью пережитого. Мне было страшно, что оно возвратится во всём своём великолепии и я опять захочу довести мир до совершенства за один присест.
Сестра придвинула ко мне вторую половинку айвы.
Я откусил. Терпкая мякоть завладела ртом; несколько мгновений я был занят ею целиком. Затем сестра заговорила о первом письме. Я помнил каждое его слово. Однако она собиралась рассказать, что происходило в день, когда она его написала, и об этом я ещё ничего не знал.