Ночь застыла над полуразрушенной астрономической башней старого планетария. Внутри - четыре фигуры, собравшиеся без приглашений и повесток. Мы не знали, кто первым открыл дверцу, но каждый клялся, что оказался тут лишь потому, что башня позвала его во сне.
Хаим бен Нахум, каббалист-отступник, таскавший с собой потрёпанный свиток "Сефер Йецира", в котором буквы меняли порядок после каждой бессонной ночи.
Ли-Е, нищий даос, умевший извлекать музыку из треснувшей тыквы, сорта каломбрина, и утверждавший, что бессмысленнее дракона лишь шкала температур.
Шантаракшита, странствующий мадхьямик, убеждённый, что пустота - не отсутствие, а фонтан масок.
Я, ненадёжный летописец, способный только фиксировать, как слова расслаиваются под тяжестью собственной серьёзности.
Мы сидели вокруг забытого проектора, который время от времени оживал и выбрасывал на потолок лучи света. В этих лучах вспыхивали цифры, пирамиды, алоэ, а затем - ничего, словно сам аппарат на какое-то время задумывался.
- Начнём, - сказал Хаим, - с того, что буквы первичны. Буквы - это огненные насекомые, ползущие по тьме. Из тринадцати скрытых комбинаций имён рождаются миры, которых не было и не нужно было быть.
- Нет, - возразил Ли-Е, откручивая горлышко тыквы, - из первичного тумана не выплывают буквы, это просто дыхание, а у дыхания нет алфавита. Когда дыхание замерзает, люди выдумывают знаки, чтобы прикрыться от холода.
- И тот, и другой городят башни на зыбком болоте, - усмехнулся Шантаракшита. - Считать буквы или дыхание источником - то же самое, что ставить ворота посреди тумана. Вы ещё поспорьте, краснеет ли невидимый петух на несуществующем рассвете.
Я молчал, пытаясь уловить, как их голоса растворяют пространство между нами. Башня скрипела, словно подтверждая любую реплику и в то же время насмехаясь над ею.
Хаим показал пальцем в потолок, где вспыхнула проекция ветвящейся линии - змея, кусающая собственный хвост.
- Вот она, буква "Тав", последняя; в ней - печать конца. Но стоит прочесть её справа налево, получишь "Вет", начало. Конец и начало различимы лишь для того, кто ещё верит часам. Коль скоро мы открываем "Сефер", мы уже запечатаны им.
Ли-Е стукнул по проектору, и змея превратилась в воду, льющуюся вверх.
- На Востоке говорят: "Великая река не знает устья". В неё можно войти, только забыв, зачем пришёл. Каждый ставит плотину, чертит карту и воображает прогресс. То, что вы называете историей, для воды просто смена замедленных вихрей.
Шантаракшита засмеялся:
- Вы оба путаете кино с проекционным полотном. Всё, что вспыхивает, уже опровергнуто тем, что погасло. Попытка закрепить мгновение - это желание усыпить бездну. А бездна всегда пьёт кофе без сахара.
Башня ответила раскатом. В дальнем углу опрокинулось металлическое ведро. Никто не тронулся, словно падение было необходимым аргументом.
Хаим достал перо и чернильницу.
- Если ничто не удерживает, позвольте чернилу упасть каплей на мою ладонь. Каждая капля - сферический абисс. Я спрошу: "Кто ты?" - а она ответит именем, которого никто не слышал. Так текст родит автора.
- А я, - сказал Ли-Е, - спою ноту, которой нет в пентатонике. Пускай она провалится в промежуток между двумя тактами и поглотит оба. Так музыка откроет уши.
- А я, - подытожил Шантаракшита, - промолчу так, чтобы молчание оглохло. Тогда останется только эхо без источника - и вы оба обратитесь в тень эха.
Я снова хотел остаться наблюдателем, но слова вырвались сами:
- Разве ваши жесты не напоминают спор тех, кто уже утонул и пытается определить форму волны, поглотившей их?
Трое взглянули на меня так, будто я протянул копию ключа от их собственных черепов.
Проектор щёлкнул. На потолке возникла змеиная чешуя, превращающаяся в сетку дорог. По дорогам шли безликиe пилигримы и несли гигантские зеркала. Когда один пилигрим разбил зеркало, из осколков вырос кипарис, и тень его, не спрашивая согласия, перевесила сам кипарис.
Хаим рассмеялся: - Это Эйн Соф заводит хоровод с хроникой. Там, где зеркало трескается, прорывается свет без координат. Каббалист его ловит сетью имен, философ - сетью понятий. Разница - лишь в цвете нитей.
Ли-Е провёл пальцем по тыкве: - А даос разрывает сеть и остаётся с пустыми руками. Когда свет падает на пустые руки, он идёт дальше, и это называется благодатным бездействием.
Шантаракшита пожал плечами: - Но сеть, порванная или целая, остаётся сетью, пока её кто-то называет сетью. Как только имя рассеивается, порванное и целое исчезают вместе.
Ветер вошёл сквозь треснутое стекло, разметал пергаменты и погасил проектор. В темноте свеча Хаима вдруг вспыхнула сама, словно пламя решило сменить хозяина. Красноватые круги легли на их лица, делая каждого похожим на второго.
- Что, если башня - голова гиганта, который спит? - спросил я. - Мы - его неоформленные сны, спорящие о том, кто из нас бодрствует. Когда гигант проснётся, мы станем утренним туманом и рассеемся.
- Тогда спешить бессмысленно, - заметил Хаим. - Сон гиганта длится ровно столько, сколько длится табу на абсолют. Когда табу снимут, буквы потеряют очертания, и мы вернёмся в дыхание ничто.
- Если же сон бесконечен, - добавил Ли-Е, - то каждое пробуждение - частное заикание в монологе вечного храпа. А храп - музыка сфер, только перевёрнутая наизнанку.
- И всё равно, - подвёл итог Шантаракшита, - тема храпа остается пустотной. Даже у храпа нет носителя; есть лишь вибрация без звука, звук без уха, ухо без пустоты.
Мы замолчали. Я слышал, как огонь Хаима пощелкивает, отбрасывая искры, словно рассылая азбуку Морзе в никуда. Ли-Е осторожно вдохнул тёплый воздух из тыквы и улыбнулся пустоте. Шантаракшита слегка кивнул, словно подтверждая, что молчание достигло нужной плотности.
Тогда я заметил: башня начала смещаться, но не физически, а как смещается смысл слова, которое повторяешь вслух двадцать раз подряд, пока оно не раскрошится. Камни теряли вес, балки - время; потолок был уже не над нами, а где-то между тремя прошлыми секундами. Мы сами стали ясными, чем наши аргументы.
И в это зыбкое мгновение Хаим сунул мне в руки перо, Ли-Е - струну, Шантаракшита - тень от улыбки.
- Запиши, - сказал Хаим.
- Спой, - сказал Ли-Е.
- Забудь, - сказал Шантаракшита.
Я не знал, чем первым воспользоваться. Попытался спеть буквой, записать молчание, забыть звук, но инструменты меняли свойства. Перо растаяло, струна вспыхнула и превратилась в кольцо дыма, тень растворилась в ожидании. Я был разорван между "уже" и "никогда", и это растяжение оказалось единственным доказательством моего существования.
На восточной стене забрезжил рассвет - не настоящий, а тот, который случается внутри закрытых глаз. Мы одновременно поняли, что говорили не друг с другом, а с зазором между мирами и что этот зазор слушал нас, как ребёнок слушает спор взрослых, заранее зная, что выберет самое абсурдное из сказанного.
- Пора, - тихо произнёс Ли-Е, поднимаясь. - Нельзя опоздать туда, где времени нет, но можно застрять в преддверии.
Шантаракшита накинул плащ бессмыслицы и растворился первым. Ли-Е вышел, оставив за собой запах осенних листьев. Хаим задержался, погасил свечу и прошептал:
- Если строки поменяют порядок, не пытайся вернуть их. Значит, так задумал автор, которого нет.
Я остался один. Башня стихла, проектор вслепую тарахтел, выбрасывая белый луч без изображения. Я поднял голову: в этом луче парила пылинка.
Я вышел наружу. Небо светлело, а я шёл, чувствуя в пустых руках вес ненаписанного текста. С каждым шагом выбор формулировок сокращался, буквы распускались, ноты испарялись, молчание отражалось в молчании. Мир за спиной сжимался до точки, где спор трёх мудрецов и шорох мыши неотличимы.
И когда башня скрылась за линией горизонта, я вдруг услышал внутри себя голос без тембра:
"Записано. Спето. Забыто".
Так зазор схлопнулся; от сновидений гиганта остался лишь лёгкое ощущение пыли на губах. Я облизнул губы, чтобы удостовериться, что они мои, - и не нашёл отличия между собой и дорогой, по которой шёл.
Оставалось только продолжать идти, пока шаги не сотрут последнюю границу между именем и дыханием.