Мне пришлось пройти три станции сна, прежде чем город раскрыл свои тайные этажи. Первая станция - библиотека, где книги издавали не шелест, а лёгкий скрип перьев; казалось, буквы внутри ворочались, переставлялись, как в детских кубиках-перевёртышах. Я присел к низкому столику; на нём лежал том без обложки. Не успел я открыть, как страницы начали самостоятельно перетекать одна в другую, превращаясь в бесконечную ленту Мёбиуса.
- Это "Тора Деррида", - шепнул странный библиотекарь. - Текст, который обманывает глаз, а потому приближает к уху.
Я вслушался: буквы действительно звучали. Слоги дробились, сталкивались, и в каждой трещине между ними вспыхивала крошечная искра смысла, чтоб тут же исчезнуть. Библиотекарь пояснил:
- Пока ты гонишься за искрой, сияет уже следующая. Так Бог хранит дистанцию, оставаясь недосягаемым, но слышимым. Мы зовём это "дифферАнц" - разницею, которая медлит.
Я попросил его показать границы книги. Он усмехнулся:
- Граничит она только с тишиной. Но тишина - тоже буква, которую пока никто не выговорил.
Он вынул узелок ветхих пергаментов:
- Здесь же Абулафия. Он не пишет, он крутит буквы вокруг сердца, пока они не начнут петь. Смотри.
На полях пергамента было написано простое имя - YHWH, но каждая буква вращалась, как гироскоп, образуя сотни перестановок. Я увидел, что внутри любого имени спрятана темнота, из которой может появиться новое имя, если рискнёшь перевернуть первые и последние знаки.
Вдруг лампы мигнули, и библиотека ушла под землю, будто дом лифтнули невидимые канаты. Книги посыпались в шахту ночи. Я сделал шаг - и оказался на второй станции.
Здесь уже не пахло пергаментом; воздух был горяч, как кулисы, когда труппы ждут реплики. Передо мной раскинулся огромный полукруг театра, и на сцене - самозваный император, в чёрном плаще, расшитом языками пламени. Я узнал его прежде, чем имя смогло оформиться: Нерон.
Он жонглировал горящими факелами, держа голову ребенка на вытянутой руке - ребёнок смеялся, будто ему щекотали подошвы. Зал ревел от восторга. На галёрке плясали юродивые: один обмазал лицо мёдом и выпускал пчёл изо рта, другой заворачивал волосы в гудящие колокольчики. В их глазах был безумием прописан здравый смысл: они понимали, что Апокалипсис - это не пожар Рима, а фейерверк внутри человеческой речи.
Я заметил странную деталь: каждая реплика актёров рассыпалась после произнесения, превращаясь в чёрный пепел, который оседал на плечи зрителей. И чем больше люди хлопали, тем толще становился слой пепла. Мой собственный костюм стал серым и тяжёлым.
- Это театр Спасения через Разложение, - объяснил юродивый с колокольцами. - Все ждут конца света, но никто не хочет понять: слово "конец" - это просто ещё одна кукла, которую надо сжечь, чтобы увидеть, как из золы выклевывается новое согласие.
Он протянул мне огонь. - Сжигай своё имя, если осмелишься.
Я бросил взгляд на пепел ладони, где ещё секунду назад видел печать собственных линий. Отпечаток начал тлеть. Линии превращались в узоры, похожие на карту метро: каждая судьба - станция, каждая станция - пересадка. Я зажмурился, поняв, что если позволю огню сжечь весь рисунок, то потеряю маршрут назад и останусь в этом театре навсегда.
В этот миг завеса сцены разошлась, и из глубины вышел человек в длинном тёмно-вишнёвом плаще, заляпанном воском. Он держал в руке стеклянный череп, где переливались буквы, как золотые рыбки. Зрители стихли. Юродивый поклонился и провозгласил:
- Наш мессир Яков... он умеет открывать двери, которые духу предписано держать запертыми.
Сцена растворилась, и третья станция явилась нежданно: узкий зал со столами, уставленными пустыми бокалами. Я сидел напротив Якова Франка - взгляд его был похож на нож, который сначала любуется отражением, а потом режет без сожаления.
Над столом висела зубчатая лампа; свет бил рывками, и всякий раз лицо Франка становилось то юным, то старым, то женским, то звериным. Он говорил тихо:
- Деррида научил тебя слушать отсрочку, Абулафия - крутить буквы. Нерон показал, как слово может сгореть дотла. Но ты так и не спросил: а кто собирает этот обугленный алфавит обратно в речь?
Он поставил череп на стол и щёлкнул пальцами: рыбки-буквы всплыли, образовав короткое предложение: "אין עוד מלבדו" эйн од милвадо - нет ничего, кроме Него.
- Но это же банальность, - возразил я.
- Именно, - усмехнулся Франк. - Самая древняя, самая забитая, самая вытоптанная банальность. Поэтому она и спасительна: через банальность мы учимся слышать заново то, что давно решили пропускать мимо ушей.
Он покрутил череп, буквы рассыпались, собрались в другую фразу: "Я есмь то, чего ты боишься увидеть в зеркале".
Франк поднёс череп к губам - и выдохнул в стекло едва заметный пар. Пар осел на внутренней поверхности, превратив слова в крошечные капли воды. Он подтолкнул череп ко мне.
- Возьми. Это твой язык, разбитый на росу. Пока ты не проглотишь эти капли, они будут плакать, вспоминая, что были целыми.
Череп оказался лёгким, почти невесомым. Выглядел он, как напоминание, что всё уже сказано, но ничего ещё не услышано.
- Что мне делать? - спросил я.
- Расплескай, - последовал ответ. - Но не наружу. Внутрь. Стань глоткой, через которую смысл снова станет влагой, а не горящей пылью.
Он стукнул пальцем по стеклу: капли сорвались с поверхности, взлетели и прошли сквозь мои зрачки. Холодно кольнуло в затылке; я услышал внутри дождь - тихую морось, которая капала не на землю, а на обратную сторону слов. Каждое слово прозвенело, как пустая скорлупа, готовая принять новое зерно.
И вот я возвращаюсь к городу, где никто не знает о трёх станциях. Снаружи - тот же блеск рекламы, те же маршрутки, тот же холод зимнего утра. Но я несу в груди лёгкий звон росы. Теперь, когда слышу фразу "конец света", я представляю не огонь, а буквы, которые рады наконец осыпаться, чтобы их собрали заново - в непредсказуемой перестановке, как делал Абулафия.
Когда вижу очередной "театр катастроф" по телевизору, я вспоминаю юродивого с колокольцами и спрашиваю себя: какого слова боится сейчас толпа? Иногда достаточно шепнуть его - и декорации рушатся, дым рассеивается.
А когда внутренний дифферАнц снова прячет от меня смысл, я вспоминаю череп Франка: "нет ничего, кроме". Бревно банальности выбивается, как клин, изнутри моей собственной риторики - и пропускает воду.
Старый библиотекарь иногда появляется на границах сна. Он приносит новую страницу, но на ней только кружочек - такой, каким ребёнок рисует голову. Я спрашиваю, что это за символ. Череп? Он отвечает:
- Буква, которой нет в алфавите. Её можно только выдыхать, как мыльный пузырь. Попробуй.
Я выдыхаю - и крошечный прозрачный шарик летит к потолку, отражая весь город вверх ногами. Значит, язык ещё жив, пока мы можем выдувать из него миры, даже если они держатся на одной-единственной пустоте.
Так я и живу: выдыхаю пузырь, слушаю, как он лопается, а в хлопке рождается новая буква, ещё без имени. Может быть, именно ею когда-нибудь подпишется Бог, чтобы мы опять не поверили и снова начали переставлять, приписывать, юродствовать, терпеть отсрочку, ставить всё под сомнение - лишь бы сохранять дыхание текста.
В этой игре нет финальной сцены. Ведь Театр Апокалипсиса - только репетиция, Библиотека Деррида - только черновик, а череп Франка - всего лишь напоминание, что смысл должен быть достаточно жидким, чтобы проливаться сквозь трещины наших объяснений.
И если однажды ночью город услышит тихую капель росы - не бойтесь. Это не вода с небес. Это буквы наконец вернулись к своей доязыковой влажности, чтобы мы снова могли лепить из них мир и называть его утром.