На следующий день диспут между профессором и председателем домкома продолжился. Оппоненты теперь решили пройтись по основам. Швондер яростно пытался доказать, что квалифицированный ручной труд почетней и ответственней умственного. Что шофер, фрезеровщик или мастер по укладыванию плитки, куда важнее для цивилизации, чем какой-нибудь доцент филолог. И, что в отличие от гуманитариев, эти специалисты несут прямую личную ответственность за свои ошибки. Правда, инженеров председатель домкома не трогал. Видимо не мог отрицать их нужность.
К ручному труду Стас всегда относился с большим уважением. А в последние годы самому пришлось заниматься монтажом сложного оборудования. В некотором смысле работа представляла собой "золотую середину", с одной стороны требовала инженерных знаний, с другой физических усилий и навыков сборки. Состав бригады был разнородным, но никаких классовых антагонизмов не возникало. И эта слаженная работа в хорошем коллективе занимала почетное место в ностальгических воспоминаниях.
Но все же, из аргументов председателя домкома Стас безоговорочно принимал только низкую социальную ответственность гуманитариев. Если их и призывали на суд Истории, то, как правило, заочно или посмертно. А бед эти господа умели наделать немало!
Творивший в тиши кабинета "властитель дум", мог падать в обморок при виде крови и из личного опыта знать только конфликты с горничной или супругой, но это не мешало вдохновлять восторженных юношей метать бомбы. Бедняг ждала виселица или медленная смерть в рудниках. Он же, не испытывая угрызений совести, продолжал жить в сытости и комфорте, и творить дальше...
У Преображенского на ту же тему были другие аргументы:
"...Лев Толстой довольно быстро мог освоить любой крестьянский труд, а из тысяч крестьян вряд ли можно было найти замену Толстому..."
Но тут Стас мог возразить, что и из тысяч интеллигентов Льву Николаевичу замену тоже найти трудновато.
Ну, а Швондер, в пылу полемики, шел еще дальше. Не отрицая ценность таких фигур, как Толстой, Пушкин, Гоголь, он утверждал, что развитие культуры возможно только в обществе, где происходит изъятие прибавочного продукта:
"Пока единицы творят, сотни должны гнуть спину!"
На творцов это сразу накладывало груз вины ( впрочем, в глубине души, они возможно его и ощущали).
Однако, напрямую заявлять о бесполезности для широких масс дворянского и буржуазного искусства Швондер все таки не мог. Наверное, собственная "гнилая" интеллигентская сущность не позволяла. За него это с большим удовольствием делал в комментариях Шариков.
От дискуссии о труде, оппоненты плавно перешли на разбор произведений искусства. И тут мнения были радикально противоположны. Оба отдавали дань писательскому таланту Булгакова и считали роман "Мастер и Маргарита" знаковым. Но Преображенский видел в образе Мастера символ индивидуальной победы интеллигента над системой. Швондер же считал его жалким сумасшедшем, Маргариту слетевшей с катушек ведьмой, произведение в целом сатанинским, а включенную в роман тему Спасителя, расценивал, как гностическую ересь.
Еще недавно, прочитав такую характеристику любимого произведения, Стас в гневе бы закрыл текст. Однако, сейчас ловил себя на том, что во многом согласен. А в голове уже крутились фразы, которые еще недавно воспринимал, как истину в последней инстанции:
"Никогда не просите у тех, кто сильнее вас. Сами предложат, сами все дадут! "
- Ну да, дадут! Держи карман шире!
Не просил бы у начальства прибавки, так бы и сидел до пенсии на самом низком окладе...
И на счет не горящих рукописей имелся противоположный опыт. На даче у него скопилось множество бульварных, вышедших в основном из-под бойкого женского пера романов в мягкой обложке. В годы окончательного торжества гласности их любила приобретать первая супруга. Да и сам он иногда почитывал, увлекательные, но чаше всего откровенно циничные вирши. Теперь наследие смутных времен активно шло на растопку.
Для Стаса это было что-то вроде ритуала аутодафе. Сложив основу костра, он наугад открывал книгу. Читал несколько фраз, и в очередной раз, убедившись в своей правоте, вырывал страницу, клал под шалашик из сухих веток и подносил спичку. Корчась в языках огня, листы быстро превращались в пепел. И он с удовлетворением думал, что когда выучатся читать внуки, этот токсичный литературный хлам им на глаза уже не попадется.
Однако, сам Булгаковский роман по-прежнему оставался нетленным.
" Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратом город ..." - вспоминал он, и снова, под влиянием магии слов, словно наяву, ощущал шквальные порывы наступающей на великий и злой город бури.