Он проснулся от того, что не мог дышать. Не от удушья - это воздух в Вавилоне стал совсем густым, как мёд. Словно кто-то выкачал из него всю жизненную силу, оставив лишь горячую взвесь пыли и тяжелый аромат увядших цветов, которыми вчера усыпали пол. За пологом шатра уже горланили погонщики, перекликались рабы, где-то звякало оружие - лагерь просыпался, чтобы идти дальше. Всегда дальше.
Он машинально повернул голову, ища кого-то рядом, но ложе было пусто. Гефестион умер. Мысль пришла не сразу, накатила привычной, притупившейся от времени болью. Месяцы прошли, а пустота осталась. Более того - теперь он точно знал, что пустота была внутри всегда. Просто раньше ее удавалось заполнять топотом конницы, блеском стали, вином, криками "Победа!". А теперь всё кончилось.
Он вспомнил тот день в Экбатанах. Гефестион тоже жаловался на жар. Смеялся, пил вино, говорил, что это пустяки. А через неделю его не стало. Врач Главкий стоял на коленях и бормотал что-то о несвежей пище, о холодном вине, о проклятии богов. Александр приказал его казнить. Не от жестокости - от бессилия. Если нельзя спасти, должен быть хоть кто-то виноватый. Сейчас он думал иначе. Сейчас он понимал: никто не виноват. Просто приходит время, и жар забирает свое.
Он сел. Тело слушалось плохо, налитое не то свинцом, не то чем-то более тягучим и тяжелым. Провел рукой по лицу - кожа горела. Вчера снова пили. Или не вчера. Какая разница. Время вообще потеряло смысл. Оно просто текло, как вода сквозь пальцы, и он давно перестал пытаться его удержать.
Вошел лекарь. Филипп, грек с усталыми глазами человека, который слишком долго смотрел на чужую боль. Он прикоснулся к шее, проверяя биение жизни, заглянул в зрачки. От него пахло травами и той особой, тоскливой заботой, которой окружают безнадежных.
- Пить, - сказал Александр. Голос был хриплым, чужим. Не голос царя, не голос сына Амона. Просто голос человека, у которого пересохло в горле. Голос того, кто однажды поймет, что даже если завоюешь весь мир, это не избавит тебя от жажды.
Лекарь подал чашу. Вода была теплой с привкусом сладковатого снадобья.
- Сколько? - спросил он, имея в виду не время до полудня, а всё остальное.
Филипп помедлил. В шатре было слышно, как муха бьется о натянутую ткань. Она хотела вылететь на свет, к солнцу, но не могла. Александр вдруг остро почувствовал это сходство.
- День. Может быть, два. Лучше привести дела в порядок, - ответил лекарь ровно, как о погоде.
Александр кивнул. Странно, но не было ни страха, ни сожалений. Была только усталость. Такая глубокая, какой не бывает даже после самой страшной битвы. Тогда, после Гавгамел, была эйфория, кровь и крики "Победа!". Сейчас - только гул в висках и запах пыли. Он подумал: "Я боялся смерти в двадцать лет. А теперь, когда она здесь, я чувствую только любопытство. Что там? Или ничего? Наверное, ничего - это и есть покой. Гефестион лежал вот так же. Тоже пил воду. Тоже смотрел в потолок и ждал. Интересно, о чем он думал перед концом? Звал ли меня? Я был занят. Всегда был занят. А теперь догоняю".
Он велел позвать командиров. Они входили по одному, медленно, тяжёлой поступью, с запахом пота, гремя доспехами. Пердикка, Птолемей, Селевк. Смотрели на него, и в их глазах он видел не страх за него, а страх за себя. Что будет с ними, когда он уйдет? Кто подставит плечо под этот непомерный груз - мир, который держался только на его имени?
Они говорили о наследстве, о власти, о том, как сохранить империю. А он смотрел на них и думал: "Империя. Я гнался за ней, как за миражами в пустыне. Думал, за следующим перевалом откроется истина. За Индией - край земли. За краем земли - океан. За океаном - новые земли. А истины нет. Есть только эта пыль и этот жар. И пустота, которую ничем не заполнить".
- Кому царство? - спросил кто-то.
- Сильнейшему, - прошептал он, хотя думал иначе. Он думал: "Никому. Царство умрет вместе со мной. То, что строилось на крови одного человека, рассыплется, когда этого человека не станет. Это даже не трагедия. Это просто закон природы. Песок не может держать форму без ветра".
После полудня пришел Неарх. Говорил о море, о флоте, готовом к походу вокруг Аравии. Глаза у Неарха горели. Он слушал и думал о море. О том, как пахнет солью, как кричат чайки. Он не видел моря целую вечность. Только пыль. Бесконечную пыль походов. "Море, - подумал он. - Я хотел дойти до Внешнего моря. Думал, там, где кончается земля, начинается бесконечность. А бесконечность - она здесь. В этом шатре. В этом дыхании, которое становится всё реже".
Потом его вырвало. Желчью и чем-то черным. Филипп подставил таз и смотрел все так же равнодушно. Стало легче, но слабость навалилась такой тяжестью, что даже веки казались каменными. "Тело, - подумал он. - Ты носило меня тридцать три года через полмира. Терпело стрелы, мечи, жару, холод, яд. Прости. Я и правда думал, что ты бессмертно. Как и я сам".
К вечеру жар усилился. Тело горело, но его бил озноб. Он велел откинуть полог шатра, чтобы видеть небо. Вавилонское небо было низким, лиловым, без единой звезды. Где-то там, за этой духотой, была Греция. Прохладные рощи, белый мрамор, легкий ветер с моря. Вспомнил, как мальчишкой бегал по берегу, прыгал по камням, а отец, царь Филипп, кричал ему, что выпорет как простолюдина, если вдруг разобьёт себе голову. Глупости. Осторожность никогда не была его путем. Его путем было идти вперед, пока ноги несут. А теперь ноги не несут.
Поздно ночью, когда лагерь затих, а факелы у входа догорали, он почувствовал, что уходит. Это было похоже на то, как если бы корабль медленно отчаливал от берега. Берег - это боль, жар, жажда. А там, в темноте, было спокойно. "Интересно, - подумал он, - там, куда я плыву, есть хоть что-нибудь? Аидовы кущи или только тишина? Тишина - это хорошо. Я не слышал тишины двадцать лет. Только трубы, только топот, только крики раненых".
Он попытался позвать кого-нибудь, но язык не слушался. Вышло только невнятное мычание. Вспомнил о перстне с печаткой. Надо передать... Кому? Кому? Рука была тяжелой, неподъемной, как слава всех завоеванных им царств. "Оставьте, - подумал он. - Не надо перстня. Не надо наследника. Пусть всё идет своим чередом. Я сделал достаточно. Слишком много. Пора платить по счетам".
Перед самым концом ему почудилось, что пахнуло свежестью. Не пылью, не кровью, не увядшими цветами, а холодной, горной свежестью. Будто распахнулось окно в мир, где нет ни армий, ни славы, ни этой проклятой вавилонской жары. Только тишина и покой. Он вдруг ясно понял: "Я не умираю. Я возвращаюсь. Туда, откуда пришел. В ничто. А ничто - это единственное, что реально. Всё остальное - только тени на стенах пещеры".
И он шагнул туда. Потому что оставаться здесь больше не было сил. Потому что завоеватель мира наконец понял простую вещь: мир нельзя завоевать. В него можно только войти и выйти. И выходить всегда труднее.
А снаружи, в предрассветном сумраке, всё так же горланили погонщики, перекликались рабы, и армия, еще не зная, что осиротела, готовилась к новому переходу. Жизнь продолжалась. Она всегда продолжалась - бессмысленная, жестокая, прекрасная в своей слепоте. Только пыль медленно оседала на остывающее тело человека, который хотел завоевать мир, а нашел лишь несколько часов покоя и друга, ждущего на том берегу.
Александр понял, что покой - это единственная настоящая победа.