В русской литературной традиции "маленький человек" традиционно страдал. Акакий Акакиевич замерзал в старой шинели, Самсон Вырин пил от горя, Макар Девушкин мучительно осознавал свою ничтожность. Но никто из них - решительно никто - не сидел в будке у шлагбаума и не писал по ночам стихи, параллельно требуя у ожившего покойника справку об отсутствии смерти.
Казимир Бобров - изобретение писателя Андрея Нестерова, поэт-охранник, герой цикла сатирических рассказов. Он не просто персонаж. Он экзистенциальный перформанс в чистом виде, арт-объект, созданный из фонарика, потрепанного томика Лакана и служебной инструкции.
Часть первая: Онтология будки
Бобров существует там, где высокое встречается с низким в буквальном смысле. На шатком столе, подпертом "Капиталом", лежит пропускная ведомость - материальное свидетельство его отчужденного труда . В одной руке он сжимает томик стихов, в другой - служебный фонарик.
Этот жест - ключ к пониманию героя. Поэт-охранник не выбирает между искусством и службой. Он выбирает и то, и другое одновременно, превращая проходную в сцену, а инструкцию - в поэтический текст.
В рассказе "Вселенская ответственность, или Супер-Эго в проходной" Бобров анализирует своего начальника Геннадия Петровича через призму критической теории:
"Геннадий Петрович, - начал Казимир, - эта проходная - наглядное воплощение отчуждения. Вы - хранитель символического порядка, я - подчинённый, чей труд обесценен..."
Начальник, надо сказать, замер. Его внутренний цензор вступил в противоречие с базовыми потребностями. Бобров же продолжает, используя метод интерпелляции:
"Вы опасаетесь ответственности за вселенную - значит, именно вам следует её доверить" .
Это не дерзость. Это терапевтический сеанс, устроенный охранником самому себе и попутно - всей бюрократической машине.
Часть вторая: Поэзия как форма выживания
Что пишет Бобров? Плохие стихи. Это важно признать сразу. В рассказе "Безжалостный разбор Казимира Боброва как поэтического явления" некий критик (вероятно, alter ego самого Нестерова) безжалостно разносит его творчество в пух и прах:
"1. (а) Вторичность образов. Твои "ржавые качели" и "разбитые фонари" - это штампы постсоветского поэтического андеграунда. Ты не создаёшь - ты ретранслируешь. Что делать: Выжги из себя эту эстетику. Запрети себе упоминать: распивочные, советские артефакты, лужи с отражениями" .
"(б) Ленивая метафоричность. Сравнение "как Аврора в тумане" - это уровень студента литинститута" .
И главное:
"(в) Позерство в "маленьком человеке". Ты эксплуатируешь образ "поэта-охранника", но это маска. Настоящая боль не нуждается в антураже склада и квитанций" .
Критик прав по всем пунктам. Но в этом и заключается гениальность Боброва. Графомания становится не недостатком, а методом. Плохие стихи, написанные в ночную смену на обороте накладной, - это единственно возможная форма сопротивления миру, где всё уже описано, всё уже продано, всё уже поставлено на поток.
Часть третья: Идеал и его пародия
В одном из рассказов ("Идеалы") Бобров предстает не современным охранником, а приказчиком XIX века, которого хозяин ссылает на склад за "излишнюю поэтичность" . Там, среди гвоздей и сена, он встречает идеал - женщину в бигуди и с кастрюлей, которую его воспаленное воображение принимает за видение:
"Вы... Вы ли это? - прошептал он, роняя дубину. - Я... я просто на минутку... - смутилась Агриппина Саввишна. - О, не скрывайтесь! Я ждал вас всю жизнь! - воскликнул поэт-охранник" .
Он читает ей стихи у покосившегося забора. Она плачет - никогда в жизни не слышала стихов, кроме похабных частушек. Кажется, вот он - счастливый финал? Ничего подобного.
Идеал оказывается временным. Стрелочник запрещает жене выходить по ночам. Казимир видит её на базаре - румяную, довольную, торгующуюся за курицу с мужем. И понимает всё.
Финал рассказа звучит как приговор:
""Идеал низменный торгуется за курицу, Высокий - стережёт ржавые гвозди. О, мир, ты глуп и тесен, как синица, А я в тебе - всего лишь охранник в будке у воды"" .
Бобров не трагичен. Он меланхоличен. Разница огромна. Трагедия предполагает высокий конфликт и гибель. Меланхолия - осознание абсурда, в котором ты существуешь, и продолжение существования вопреки этому осознанию.
Часть четвертая: Смерть, ад и бессмертие
Бобров умирает. И это - не спойлер, а неизбежность для любого человека, тем более для поэта.
В рассказе "Адские терзания поэта" он попадает в ад для плохих стихотворцев. Перед ним выстраиваются классики:
"- Ты зачем рифмуешь "любовь" с "морковь"? - гремел Данте, потрясая "Божественной комедией". - "О Минздрав, ты храм науки" - это вообще что?! - негодовал Блок. Пушкин, сидя в кресле с трубкой, молчал, но его бакенбарды шевелились от гнева" .
После месяца мук (рифмы подбирают плетью) Бобров наконец выдает строку: "Луна как блюдце голубое...". Пушкин снисходителен: "Ну... уже лучше. Но всё равно плохо!" - хором заключают остальные .
Это прекрасная метафора вечной участи поэта-неудачника. Его ад - не огонь и смола, а бесконечный литературный семинар, где каждое его слово разбирают на предмет соответствия норме.
Но есть и светлый момент. В далеком будущем, в XXXI веке ("Будущее в Малых козявках"), 1027-летний Бобров становится экспонатом заповедника "Русская архаика":
"Обратите внимание, - гудит гид-андроид, - перед вами уникальный экспонат: человек, лично знавший художника Васнецова! Он до сих пор пишет стихи на бумаге - это называется "олдскул"" .
Его стихи находят через 500 лет в капсуле времени и издают под названием "Крики из прошлого". Тираж расходится за день - среди коллекционеров артефактов . Бобров получает бессмертие, которого не искал, - бессмертие музея, где ценность создает не качество, а древность.
Заключение: Он сторож, а не боец
Казимир Бобров не герой. Он даже не антигерой. Он сторож - в самом буквальном и метафорическом смысле.
Он сторожит склад с китайской синтетикой, будку у шлагбаума, последний рабочий принтер в постапокалиптическом мире . Он сторожит идеалы, которых уже нет. Он сторожит себя - маленького человека с большим блокнотом.
И в этом - весь экзистенциальный перформанс. Бобров не меняет мир. Он не пытается его переделать. Он просто сидит в своей будке, пишет плохие стихи и смотрит, как мимо проходят те, кто уверен, что знает, как надо жить.
А утром приходит смена, и он уходит домой - писать дальше.