Случилось это во вторник, после обеда, когда солнце бессмысленно и нагло светило в запылённые окна губернского Минздрава. Аполлоньев Боллер, он же Петрович, допивал третью кружку цикория, изображая чаепитие благородного мужа. Питухов мучительно вспоминал, сколько же вчера выпил, ибо число это перевалило за разряд десятков и требовало участия высшей алгебры. Бобров, как обычно, кормил голубей на подоконнике.
И тут дверь распахнулась сама собой. Без скрипа. Без ветра.
На пороге стоял главный врач Минздрава, Лев Терентьевич Синебрюхов, человек с лицом уставшей лошади и славой большого любителя женских романов. Он был бледен. Так бледен, что Бобров, оглянувшись, сначала принял его за привидение из третьего корпуса.
- Украли спирт? - с готовностью спросил Питухов, но его голос дрогнул - дверь за спиной главврача медленно, беззвучно поползла обратно, закрываясь сама собой.
- Хуже. Я не знаю, кто я.
В комнате повисла та особенная тишина, которая бывает либо перед скандалом, либо перед крупной недостачей. Аполлоньев Боллер поставил кружку и взглянул на врача с подозрением эстета, которому вместо вина подсунули компот.
- Как это - не знаете? - переспросил он. - Вы - Лев Терентьевич. Главврач. Вы меня в прошлую пятницу собственноручно записали в "красную тетрадь подлецов" за то, что я читал Жюля Верна на посту.
- Не помню, - тихо сказал Синебрюхов. - Я вообще ничего не помню. Я помню, что где-то есть Наполеон. Что Волга впадает в Каспийское море. Даже что белое вино не запивают портвейном, хотя я сам этим правилом никогда не пользовался. Но кто такой Лев Терентьевич - загадка. Может, это мой брат-близнец. Может, литературный персонаж. А вдруг я на самом деле Аполлоньев Боллер?
Аполлоньев вздрогнул и судорожно пощупал паспорт в нагрудном кармане. Всё было на месте, но фотография смотрела на него с выражением, которого он раньше не замечал: как будто она знала что-то, чего не знал он.
- Ни в коем случае! - воскликнул он. - Вы не можете быть мною. Я Петрович, то есть Боллер. У меня подпольная кличка, а у вас выговоры от губернатора. Это разные вещи.
- А вот и нет, - вмешался Питухов, чеша затылок. - Если он ничего не помнит, то он кто угодно. Хоть Наполеон. Хоть таракан. Только вот я, грешным делом, и сам уже не помню, сколько вчера выпил. Вроде восемь, а вроде и все десять. Да и какая разница, когда рассол один на всех.
Он мечтательно прищурился и добавил:
- А что касаемо разведенных женщин... Я их, батенька, помню. Я их люблю. Как рассол после пьяни - со смаком и глубочайшей благодарностью к создателю. А калужский бренди - это уж с вас, Лев Терентьевич, за моральные страдания. Потому как если главный врач сам себя не помнит, то кто ж тогда помнит, где ключ от подвала?
- Это называется транзиторная глобальная амнезия, - авторитетно заявил Бобров, неожиданно для всех. - Читал в журнале "Здоровье и скот". Похмелье, стресс, удар головой о шкаф или осознание того, что Минздрав уже тридцать лет не меняет лампочки в сортире - всё это провоцирует.
- Откуда ты, дурак, знаешь? - спросил Аполлоньев с неприязнью.
- А я и сам не помню, откуда, - честно признался Бобров. - Но звучит красиво.
Синебрюхов сел на стул уборщицы Клавы и заплакал. Питухов тут же предложил ему "живительного рассолу", но главврач отказался - он уже не помнил, что такое рассол.
В эту минуту в дверях показался Яйцеслав Самогонов, старший смены, человек с лицом заговорщика и привычкой потирать руки. Увидев плачущего Синебрюхова, он замер. Потом потер руки. Потом начал снова.
- Это что за безобразие? - спросил он шёпотом. - Главврач рыдает? У нас же через час проверка из губернии!
- У него амнезия, - пояснил Аполлоньев. - Забыл, кто он.
- Ах, амнезия! - подхватил Самогонов и засиял. Он похлопал Синебрюхова по плечу: - Лев Терентьевич! Вы - никто. Вы - пустота. А значит, не можете ни подписать акт списания спирта, ни дать показания о том, куда делся диван из общественной приемной. Это ж благодать!
- Но я хочу помнить, - прошептал главврач. - Я хочу быть собой.
- Зачем? - искренне удивился Самогонов. - Аполлоньев Боллер мечтал быть путешественником, а стал охранником. Питухов хотел быть академиком, а стоит на проходной. Бобров и вовсе голубей кормит. А вы можете стать кем угодно. Хотите - инспектором противопожарной службы? Хотите - самим Петровичем?
- Петровичем быть не советую, - мрачно вставил Аполлоньев. - Винные подвалы нынче не те. "Мукузани" сменили на средство для мытья полов.
Тут в разговор вступил Бобров. Он зачем-то впустил в комнату трёх голубей, и те сразу начали гадить на стол с документами.
- А я вспомнил! Я забыл забыть. Знаете, в чём счастье? В том, чтобы не помнить, где потерял совесть. А Лев Терентьевич её не терял. Он просто заархивировал.
Синебрюхов вдруг перестал плакать и уставился в угол.
- Там кто-то есть, - сказал он ровным, чужим голосом. - В подсобке.
Все обернулись. Дверь в подсобку, где уборщица Клава держала тряпки и вёдра, была приоткрыта. Из неё тянуло холодом и чем-то сладковатым - старыми духами пополам с формалином.
- Клава? - позвал Самогонов. - Ты, что ли? Выходи, не до шуток.
Никто не вышел. Но дверь приоткрылась ещё на вершок.
- Она же умерла, - вдруг сказал Питухов и побледнел так, что стал похож на Синебрюхова. - Клава-то. В прошлом году. Сердце. Прямо в подсобке. С ведром в руках.
- А кто же тогда... - начал Аполлоньев и не договорил.
Из подсобки донеслось шарканье. Медленное, тяжёлое - так шаркают тапками по линолеуму, когда ноги уже не слушаются. А потом раздался голос. Старый, дребезжащий, но узнаваемый - тот самый, которым уборщица Клава каждый вечер ругалась на них за окурки.
- Я ничего не помню, - сказал голос из подсобки. - Совсем ничего. Ни как зовут, ни зачем я здесь. Только вот тряпку эту держу. И ведро. А зачем - не помню.
Дверь распахнулась.
На пороге стояла Клава. Живая - или то, что от неё осталось. Та же синяя спецовка, тот же платочек с цветочками, те же резиновые сапоги. Но лица не было видно - только белое пятно, как на старой, засвеченной фотографии. Она держала в руке тряпку и швабру.
- Кому я должна? - спросила она голосом, который шёл как будто из-под земли. - Кому здесь порядок наводить? Я забыла. Подскажите, Христа ради.
Синебрюхов встал. Подошёл к ней. Протянул руку и дотронулся до её плеча.
- Не надо, - сказал он тихо. - Вам не надо помнить. Вы лучше всех убирали. Идите. Мы сами.
Клава покачала головой, развернулась и ушла обратно в подсобку. Дверь за ней закрылась без звука. Холод ушёл. Запах духов вытянуло сквозняком.
Питухов перекрестился. На этот раз правильно.
- Это не амнезия, - сказал Бобров. Голос его звучал глухо, будто из-под воды. - Это что-то другое. Тут сам воздух помнить перестал, кто есть кто.
На следующее утро всё пришло в норму. Синебрюхов проснулся, вспомнил, кто он, и немедленно уволил Самогонова. Но тот успел получить расчёт, потер руки на прощание - как султан из "Золотой антилопы" - и испарился в сторону винно-водочного склада.
Аполлоньев Боллер задумался: а что, если и он ничего не помнит? Что, если все его "этюды" в погребах - фантомная память, а на самом деле он - Наполеон, сосланный в Минздрав за дерзость? Питухов же обрадовался: если можно так легко забывать, значит, можно забыть, сколько он должен бывшей жене. И ушёл в закат, напевая что-то пошлое.
А Бобров остался кормить голубей.
- Вот она, транзиторная глобальная жизнь, - сказал он птицам. - Ничего не помнишь, а всё равно несёшь ответственность. Даже если тебя уже нет.
Голуби заворковали, соглашаясь. Один из них взлетел на подоконник и уставился на дверь подсобки. Та была закрыта. Из-за неё не доносилось ни звука.
В Минздраве наступила тишина. До следующей амнезии.