Поминки по живописцу

Художник умер. Тише, граждане.
В гробу - мольбертов частокол.
Но Питухов в пиджаке замшевом
кричит, что жив маэстро, гол!

Брыкало выхлебал бессмертие,
оставив донышко-мираж.
Скрипя, как старая паркетина,
И вышел полностью в тираж.

Самогонов образ половецкий
продал истину на корню.
Тещину дачу, дом советский,
предал праздничному огню.

А здесь, где кисти в унитазе спят
и краски превратились в слизь,
Бобров выплясывает твист, хрипя,
подбрасывая ноги ввысь.

Спина изогнута вопросом,
как током вздернута струна,
сапог кирзовый над наброском
скрипит: "И тебе хана".

По стенке призрак мажет суриком,
"Гудбай" - и сразу был таков,
и жмётся к двери Гоша жмуриком -
кредитов больше, чем зубов.

Бобров безумствует в угаре,
торчит посреди, как кол.
Бухой Петрович отоварен
пустою тарой под стол.

Алкоголизмом ужас лечится,
и свист - надгробный ритуал.
Художник умер. Город мечется,
но он ещё не отрыдал.

Воскреснет он из мёртвой хроники,
чтоб умереть в словарной мгле,
пока Бобров в фанерной комнате
свой танец месит на земле.

А где Брыкало? Сгинул, братцы.
Ни в Люберцах, ни на холсте.
Лишь русский мат, как аллитерация,
гудит у вечности в хвосте.

Онтипов подойдёт к рублям,
что скинулись на гроб, не глядя,
подровнит сумму - и к чертям,
чтоб рассчитаться с каждой *лядью.

Угар поминок стих аккордом,
и водке кончится пора.
Нет сил, разбиты в усмерть морды,
гулять рванине до утра.