История российского самодержавия, если взглянуть на неё беспристрастно, есть не что иное, как затяжной, многоактный фарс с элементами трагедии, где главный режиссёр по совместительству играет все роли сразу, а суфлёр, как назло, сидит в сумасшедшем доме. Ибо именно там, в тишине казённых палат, где стены пахнут карболкой, а воздух густ от недосказанных мыслей, и обитает тот самый суфлёр, которому не страшны ни чины, ни эполеты, ни даже высочайший рескрипт. Истина, как известно, не нуждается в мундире; она прекрасно себя чувствует и в грязной рубахе.
В Преображенской больнице для умалишённых, среди стонов помещиков, возомнивших себя Наполеонами, и купцов, видящих в каждом таракане врага рода человеческого, жил человек, которого московская молва величала то блаженным, то бесноватым, то - в минуты особого просветления - пророком. Звали его Корейша. Он не мылся, не чесался, говорил загадками и плевал в ведро с таким выражением лица, будто писал новый указ о престолонаследии. Он был живым укором для всякой упорядоченности, ходячей насмешкой над теми, кто верил, будто государством можно управлять, как ротой солдат, а историю - выстроить по струнке. Глупец пытается выпрямить реку, мудрец учится плыть по течению; юродивый же просто говорит реке, что она течёт не туда.
И вот однажды, в промозглый день, когда за окнами больницы дождь мешал грязь с небесной канцелярией, к этой палате номер шесть подкатила карета, лоснящаяся от лака и собственного величия. Из неё вышел тот, чьего имени боялись пол-Европы, чьи бакенбарды казались крепче государственных границ, а усы - строже любого воинского устава. Император Николай Павлович, самодержец всероссийский, гроза декабристов и покровитель шагистики, собственной персоной переступил порог сумасшедшего дома. Как часто тот, кто командует армиями, не смеет командовать собственным страхом, и тот, кто подписывает законы, боится подписать себе приговор.
Свита осталась ждать у дверей. Министры, генералы и прочая учёная братия топтались в коридоре, стараясь не дышать и не думать, ибо думать в присутствии государя было делом небезопасным. А в палате, с глазу на глаз, встретились два существа, между которыми лежала пропасть в несколько тысяч вёрст и одновременно ни одного вершка: венценосный устроитель порядка и человек, которому этот порядок был смешнее старой курицы. Нет более одинокого места, чем трон, и нет более свободного, чем безумие; встреча этих двоих всегда есть встреча двух Вселенных.
Император вошёл, поправил эполет и приготовился слушать. А юродивый, лежа на своей койке, уже знал, что скажет. Ибо он видел то, что не видел никто: не завтрашнюю Россию, не грядущие реформы, а самого человека, спрятанного под густым слоем императорского золота и вымуштрованной спеси.
Глава первая. В палате номер шесть
Палата номер шесть Преображенской больницы для умалишённых пахла так, будто здесь варили суп из уставов и приправляли его заплесневелыми циркулярами. Император Николай Павлович, войдя, первым делом машинально отметил, что кафель на стенах положен не по ранжиру, - и эта мысль кольнула его больнее, чем запах.
Корейша лежал. Лежал на узкой койке, глядя в потолок, где паутина образовывала карту Европы, и даже не шевельнулся, когда дверь отворилась.
- Здравствуй, божий человек, - сказал государь, стараясь придать голосу медный оттенок. - Ты что же это лежишь? Али не узнал меня? Встань!
Корейша медленно повернул голову. Глаза его, два мутных стекла, уставились на императора с той пугающей прямотой, какой обладают только младенцы и безумцы.
- А ты, - сказал он вдруг тихо, внятно, даже ласково, - ты, как ни велик и ни грозен, а тоже ляжешь - и не встанешь.
Николай замер. Показалось, что сама Россия, которую он выстроил по стойке "смирно", дрогнула под ногами.
- Я? - переспросил он, и усы его воинственно встопорщились, но в голосе вдруг прорезалась детская нота. - Я - император!
- Император, - согласился Корейша и приподнялся на локте, свесив с койки босую, чёрную от грязи ногу. - А император, он тоже сперва человек, а потом уже император. Человек ляжет. И вся твоя шагистика, и все твои уставы, и даже твои бакенбарды, которыми ты пугаешь Европу, - всё ляжет. И не встанет. Человек ползает, когда думает, что он бог, и летает, когда понимает, что он - пыль. А ты, государь, сейчас в промежутке: ни ползать, ни летать - только строить всех по стойке смирно.
Наступила та особенная тишина, какая бывает только в сумасшедших домах да в кабинетах самодержцев, когда им впервые говорят правду. Николай махнул рукой, и свита выскользнула за дверь, оставив государя с глазу на глаз с юродивым.
- Говори, - сказал царь, садясь на табурет, который немедленно жалобно скрипнул, как совесть министра. - Что видишь? Что ждёт Россию? Меня?
Корейша сел на койке, поджав ноги, и задумчиво почесал пупок.
- Россию, - заговорил он, - Россию, батюшка, ждёт впереди великая морока. Иные люди придут, с другими рожами. Они будут говорить про правду, про волю, а сами будут думать, как бы тебя, царя, под кровать спрятать. А ты, государь, ты сейчас как петух на заборе. Кричишь громко, всех будишь, а сам не знаешь, что за забором - уже волк сидит и обедает твоим курятником.
- Я насаждаю порядок! - почти закричал Николай, чувствуя, что его китель становится тесен, а ордена тяжелее чугунных гирь. - Я держу всех в ежовых рукавицах!
- В рукавицах, - эхом отозвался Корейша и вдруг рассмеялся - сухо, каркающе, как ворона. - Рукавицы-то ежовые, да ручки-то у тебя, государь, бархатные. Порядок, - он перебил самого себя, - это когда у каждого своя ложка, а не когда у одного указка. Ты, батюшка, путаешь волю с клеткой. В клетке порядок, да только птицы там не поют, а молятся о смерти. Ты боишься, милый. Боишься, что, как ляжешь, так и не встанешь, а они, - он кивнул куда-то в угол, где тень танцевала канкан с метлой, - они сразу на твоё место полезут. И сядут. И начнут тебя переделывать.
Николай побледнел. Он хотел крикнуть, но вместо этого почему-то прошептал:
- А ты... ты что видишь? Что дальше?
Корейша вдруг стал серьёзен. Он снял с колена дохлого таракана, положил его на подоконник и посмотрел на императора в упор - так, что государю показалось, будто его раздели догола и выставили на Сенатскую площадь.
- Дальше, государь, - тихо сказал он, - дальше будет страшно. Но не для тебя. Для тех, кто останется. Ты уйдёшь, а они начнут делить твою шкуру, не понимая, что шкура-то уже не твоя, а Божья. И наделают дров. Ох, наделают! Будут говорить о свободе, а закуют всех в цепи покрепче твоих. Будут обещать землю, а отберут небо. И только потом, много лет спустя, поймут, что ты, государь, при всех твоих дурацких парадах, был хотя бы честен в своём безумстве. А они будут безумны в своей честности - и это куда страшнее.
Николай сидел, сжимая край табурета так, что побелели костяшки.
- А мне? - выдавил он. - Мне-то что делать? Сейчас? Здесь?
Корейша вздохнул и вдруг улыбнулся - такой улыбкой, от которой у санитаров обычно случался нервный тик.
- А тебе, батюшка, - сказал он, - тебе - главное не забывать, что ты человек. Ты до того, как император. Ты - Николай. Просто Николай. Который боится, что его не поймут. Который любит свой мундир, потому что под ним не видно страха. Который кричит на министров, чтобы не заплакать перед Богом. Ты, государь, - он вдруг ткнул грязным пальцем в грудь императора, - ты просто мальчик, которому дали игрушку слишком рано. И ты теперь не знаешь, куда её деть, кроме как строить всех в ряд. Власть, государь, - это как держать голубя: сожмёшь - задохнётся, разожмёшь - улетит. Ты вот сжимаешь, аж кости трещат, а голубь-то, гляди, уже клювом на дверь показывает.
Николай молчал. Потом вдруг спросил, совершенно по-детски:
- А что там, за дверью?
Корейша посмотрел на дверь, потом на икону в углу, потом снова на императора.
- А за дверью, государь, - сказал он, - твоя судьба. Она не в палатах, не в указах, не в войсках. Она в том, что ты сейчас чувствуешь. Чувствуешь страх? Чувствуй. Чувствуешь тоску? Тоскуй. Ибо страх умирает вместе с тираном, а хлеб живёт и после него. Ты боишься, что тебя забудут. А ты сделай так, чтоб тебя не забыли за добро, а не за грозу. И тогда, когда ляжешь - и не встанешь, - о тебе скажут не "испугался", а "пожалели". А это, государь, дороже всех орденов.
Николай встал. Он был бледен, взволнован, и даже эполеты на его плечах казались меньше, чем за час до этого.
- Сколько времени? - спросил он глухо.
- Одиннадцать минут, - ответил Корейша, глядя на часы, которых у него не было. - Ровно столько, сколько нужно, чтобы услышать правду. И ровно столько, чтобы её забыть.
Император подошёл к двери, остановился, повернулся.
- Я распоряжусь, - сказал он, - чтобы больнице уделили внимание. Чтобы было чисто, светло, чтобы тараканы были сыты.
Корейша фыркнул.
- Ибо министр докладывает то, что выгодно, а юродивый - то, что есть; разница между ними - в судьбе докладчика, - продекламировал он. - Иди, государь. И помни: когда ляжешь - не вставай с мыслью, что ты царь. Вставай с мыслью, что ты человек. А там, - он махнул на икону, - там разберутся.
Николай вышел. Свита в коридоре шарахнулась - император был пасмурен, бледен, и в глазах его стояло что-то такое, чего при дворе не видели никогда. Он молча сел в карету, молча тронул кучера за плечо и только на полпути к Кремлю сказал флигель-адъютанту:
- Скажи, братец... а где здесь можно взять чистую рубаху? Не мундир. Просто рубаху. Человеческую.
Глава вторая. Лебедь на водах
Прошли годы.
В Преображенской больнице ничего не изменилось, кроме кафеля - его наконец положили по ранжиру, как и приказывал император. Корейша по-прежнему сидел на своей койке, разговаривал с тараканами и плевал в ведро. Но с некоторых пор он стал грустен.
Особенно в последние дни февраля 1855 года.
Он почти не ел, не пил квасу, только смотрел на иконы с такой тревогой, будто на них писались не святые лики, а рескрипты о его собственной кончине. Санитары перешёптывались, врач пожимал плечами и выписывал успокоительное, но Корейша отворачивался и молчал.
А за день до того, как по Москве разнеслась весть, он вдруг заплакал. Заплакал громко, навзрыд, как ребёнок, у которого отняли самую любимую игрушку.
- Нет у нас, детушки, более царя, - простонал он, хватая воздух грязными руками. - Уволен раб от господей своих. Он теперь как лебедь на водах.
Санитары переглянулись. Врач пожал плечами и записал в карту: "Пациент демонстрирует аффективное расстройство, сопровождаемое бредом величия и пророческими высказываниями". И пошёл пить чай.
На следующий день громыхнуло. Телеграф принёс в Москву страшную весть: император Николай Павлович скончался. Скончался в своём Зимнем, лёг и не встал, как и предсказал юродивый.
Корейша, услышав это, долго молчал. Потом взял с подоконника того самого дохлого таракана - уже высохшего, почти прозрачного - и положил его на ладонь.
- Ну что, государь? - прошептал он. - Лёг-таки. Не встал. Ибо только мёртвый царь перестаёт быть императором и становится просто человеком, которого наконец-то можно пожалеть.
Он помолчал. Слёзы текли по его грязному лицу, оставляя светлые дорожки - единственные в чистоте на его щеках.
- А я, дурак, всё тебя поучал, - продолжал он. - Про порядок тебе говорил, про страх, про ложку-указку. А ты ведь главное и сам знал. Знал, что ляжешь. И не встанешь. Но боялся. Боялся даже не смерти - а того, что после тебя всё пойдёт кувырком. И ведь пойдёт! Ох, пойдёт! Только мёртвый царь перестаёт быть императором и становится просто человеком, которого наконец-то можно пожалеть. Но ты, государь, хотя бы не притворялся. Ты был честен в своём страхе. А они, - он махнул в сторону Кремля, - они будут храбры в своём обмане. И это страшнее.
Он положил таракана на прежнее место, взял кружку с квасом, сделал глоток и вдруг горько усмехнулся.
- Вот так, братец, - обратился он к таракану. - Был человек - стало предание. А предание, оно, знаешь, как вода: чем дальше, тем мутнее. Только мы с тобой помним, что он был не просто царь. Он был мальчик, который боялся, что о нём забудут. И не забыли. Теперь и мы, дураки, не забудем.
Эпилог
Больница гудела. Санитары обсуждали весть, врач писал рапорт, а в палате номер шесть было тихо.
Корейша сидел на койке, смотрел в окно, где моросил февральский дождь, и шептал что-то неразборчивое. Потом поднял глаза к потолку, где паутина уже не образовывала карту Европы, а складывалась в чей-то профиль - строгий, с бакенбардами, с усами, похожими на уставы.
- Спи, государь, - сказал он. - Спи. И пусть там, наверху, у тебя будет хоть один циркуляр - написанный ангельским пером. Афоризм - он как свеча в могиле: светит мало, но хоть видно, что не пусто. Так и мы, юродивые, - светим, пока нас не погасят. А погасят - так и будем тлеть в истории, как тот самый таракан в корочке хлеба.
Он допил квас, вытер губы грязным рукавом и добавил, уже почти весело:
- Только хлеба-то у нас с тобой, государь, не осталось. Одна память. И та - дырявая. Но Бог, он, говорят, и дырявую память любит. Потому что в дырки-то - свет и пробивается.
И засмеялся. Так, что санитар, заглянувший в палату, перекрестился и пошёл докладывать: "Корейша, мол, опять юродствует. Аж смехом заливается. Видать, прозрел чего".
А Корейша смотрел в окно на дождь со снегом, на мокрую Москву, на серое небо, в котором уже не было императора, и думал только об одном: что на этом свете все ложатся. И все не встают. И только когда ляжешь - начинаешь наконец понимать, зачем стоял.