Альберт Брыкалов платил ипотеку двадцать лет. Собственно, вся его жизнь после пятидесяти пяти и превратилась в платеж. Он вставал, пил корвалол, смотрел на график и шёл на работу. Туда, где пахло бензином, выхлопными газами и безнадегой. Где курьерская контора гудела так же монотонно, как его собственное сердце. Туда, где тоска висела в воздухе, как смог, - её не выветрить, не проветрить, можно только вдохнуть и привыкнуть.
Аритмия стучала в висках, как назойливый сосед, требующий денег на водку.
Всё это делалось ради дочки. Светочки. Ради неё он отказывал себе в новых ботинках, в летнем отдыхе и в свежих фруктах по сезону. "Света, - повторял он, давясь гречкой, - эту квартиру ты получишь в целости". Света смотрела на него с той вежливой скукой, с которой смотрят на старые обои, но обстоятельства ее устраивали. Квартира была оформлена на неё - так решила бывшая жена Василиса. "Ты же мужчина, Альберт, ты должен обеспечить ребёнка. Даже если мы развелись", - сказала она тогда, и он кивнул. Потому что возражать Василисе было всё равно что спорить с бетонной стеной.
Банк, конечно, тоже не дремал. Сотрудница с лицом уставшей Богородицы регулярно звонила и напоминала: "Альберт Семёныч, вы забыли про страховку жизни". Брыкалов кряхтел: "Какая там жизнь, мать вашу, я уже одной ногой в морге". Но платил. Потому что стены, бетон и метры - это же самое святое, что можно оставить после себя. Хотя бы для той, чьи детские фотографии всё ещё стояли у него на тумбочке.
И вот, ровно через двадцать лет - день в день, как в аптеке, - он получил заветную выписку об отсутствии долгов. Купил дешёвого коньяку, нарезал лимон дольками, похожими на лунные фазы, и позвонил Свете. Света сказала: "Приду с мамой". Брыкалов зачем-то повязал галстук - тот самый, в котором был на свадьбе.
Открыл дверь - и впустил сразу двоих.
Василиса сияла лаком на ногтях и холодным равнодушием. А рядом стояла не дочь. Стоял он. Смуглый, усатый, в ботинках ручной работы. От него пахло дорогим одеколоном и кальяном. Вазген. Тот самый.
Вазген даже не взглянул на коньяк. Он сразу пошёл к стенам. Щупал их, похлопывал, прикладывал уровень к углам. Василиса грациозно прошлёпала на кухню тапочках Альберта, налила себе чаю без сахара - как будто не было двадцати лет развода, как будто она здесь хозяйка.
- Ну что, - сказала она, помешивая ложечкой. - Света не приедет. Она сегодня с парнем. В кино.
- Где, где С-света? - заикаясь, переспросил Брыкалов у Вазгена.
Вазген обернулся, смерил Брыкалова взглядом цепких чёрных глаз и усмехнулся:
- Альберт. Ты не понимаешь, что ли? Я её отец. Настоящий. Света - дочка моя и Василисы. Она знает. Давно, между прочим. Все знают. Ты один платил - и не знал.
Брыкалов перевёл взгляд на Василису. Та пожала плечами:
- Альберт, ну что ты? Ты же всегда хотел сделать для нас что-то важное. Мы тебе дали такую возможность. Двадцать лет смысла - разве это мало?
Вазген тем временем ходил по комнате уже с рулеткой. Он прикидывал что-то на глаз, шевелил губами, считал.
- Офис хороший, - сказал он наконец. - Метраж отличный. Ламинат только менять. Стены ровные. И окна на солнечную сторону. Я здесь приёмную сделаю. Василиса будет сидеть, кофе разливать.
- Какой офис? - тихо спросил Брыкалов. - Это же... Светина квартира.
- Ну, Света не против, - отмахнулась Василиса. - Она вообще не собиралась тут жить. Зачем ей в спальнике этом? Она у нас творческая личность. А Вазгену как раз недвижимость нужна была под расширение. Ты, Альберт, сам всё оплатил - как инвестиция в семейное дело. Спасибо тебе.
Брыкалов посмотрел на недопитый коньяк, на лимон, на бывшую жену, которая уже открывала его холодильник, и на Вазгена, который прикладывал к стене брендированную табличку "ВасГрупп. Офисные решения".
Он вдруг понял, что двадцать лет он работал не на дочку. Он работал на офис для чужого человека. Что Света никогда не была его - ни по крови, ни по сердцу. Что даже её улыбка в детском альбоме была просто удачным генетическим совпадением с усатым армянином.
- А где я? - спросил Брыкалов, глядя в пустоту.
Вазген снисходительно похлопал его по плечу:
- Ты, старый, на съёмную. Ты привыкший. Курьерская работа - она гибкая. Главное - не ссы. Я тебе первый месяц оплачу. Как шеф. В знак уважения. В конце концов, на родину, в деревню.
Брыкалов рассмеялся. Сначала тихо, потом громко, так, что побеленный потолок над головой, казалось, пошёл трещинами. Он смеялся над тем, что двадцать лет таскал чужие посылки, давился гречкой, пил корвалол и платил деньги за чужую бетонную коробку. И всё это время в документах, в генетике, в жизни - он был лишним.
Аритмия взорвалась фейерверком. Последнее, что видел Альберт Брыкалов, - это как Вазген берёт его рюмку, вытирает её носовым платком и ставит на полку, где когда-то стояли фотографии дочери в рамке.
А последней мыслью, когда душа уже покидала тело, была одна: "Хорошо, что душу в ипотеку не заложил. Стены, метры, бетон - всё это чужое и временное. А душа своя. И её у меня уже никто не отнимет. Даже Вазген с его рулеткой".