Нестеров Андрей Николаевич
Консервы

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:
  КОНСЕРВЫ
  
  повесть
  
  
  
  Часть первая. ПРОБА
  
  
  
  Глава 1. Декрет о мясе
  
  В кабинете было холодно.
  
  Это была бывшая учительская в здании бывшей гимназии в Звенигороде - шестьдесят пять вёрст от Москвы. Деревянный пол, скрипящий при каждом шаге. Окна, забитые фанерой. Запах мела, который не выветрился за шесть лет. И запах снизу - дымный, горький, живой. Пахло топкой. Пахло паром. Пахло горячим металлом. Этот запах шёл из подвала, через щели в полу, и Богданов давно привык к нему, как привыкают к запаху собственного тела.
  
  Печка в кабинете не топилась третьи сутки. Дров не было. То есть дрова были - но не для кабинета. Все дрова шли вниз, в подвал, в топку парового котла. Машина жрала топливо, как зверь. Она не могла ждать. Она не могла мёрзнуть. Она должна была гудеть, греться, работать - или портал не откроется. А печка в кабинете могла подождать. Печка могла мёрзнуть. Печка могла стоять холодная.
  
  Как не было хлеба, как не было мяса, так не было и надежды.
  
  Инженер Богданов сидел за столом, накрытым солдатским одеялом вместо скатерти, и чертил. Одеяло было серое, суконное, с протёртыми до основы углами. Когда-то оно грело кого-то на фронте - может быть, под Перемышлем, может быть, под Ригой, может быть, в том же Звенигороде, в лазарете, который потом стал госпиталем, а потом - ничем. Теперь оно лежало на столе, потому что на столе было холодно работать. Бумага стыла под пальцами. Карандаш оставлял бледный след, и Богданов дышал на него, чтобы графит шёл мягче.
  
  Он чертил - чертёж был давно готов, сорок три листа, свёрнутые в трубку и спрятанные под половицей. Он набрасывал схему. Схему того, как объяснить товарищам из Совнаркома, что машина, собранная в подвале этой гимназии, работает. Что портал, дрожжавший как марево, в актовом зале на первом этаже, - не бред, не галлюцинация, не ошибка расчётов. Что дверь открыта. Что за ней - мир.
  
  Машина работала не всегда. Она стояла в подвале холодная, мёртвая, как паровоз на запасном пути. Богданов растапливал её только перед рейдом - за сутки до того, как открыть портал. Восемьдесят восемь часов она гудела, грелась, жгла топливо. Потом он глушил её, остужал катушки, чистил топку. И снова - холод, тишина, мёртвый металл.
  
  Топлива не хватало. Угля не было. Керосина не было. Дров не было - то есть они были, но все шли на машину. Богданов жёг всё, что попадалось под руку: старые книги из библиотеки, сломанные стулья, половицы, забор, двери, мебель. Он разобрал половину гимназии, чтобы растопить котёл. Он сжёг учебники, справочники, романы. Он сжёг столы и шкафы. Он сжёг всё, что могло гореть. А печка в кабинете стояла холодная. Потому что если бы он затопил и её - машине не хватило бы.
  
  Он написал в Совнарком месяц назад.
  
  Письмо было короткое: "Товарищи, я построил машину времени. Она открывает портал в юрский период. Там мясо. Много мяса. Я могу накормить Москву". Он приложил расчёты - двенадцать страниц, мелким почерком. Он приложил чертёж - свёрнутый в трубку, перевязанный бечёвкой. Он отправил письмо и стал ждать.
  
  Он ждал неделю. Потом две. Потом три.
  
  Он ждал, сидя у окна, глядя на заснеженный двор. Двор был пустой - только колодец, только поленница без дров, только следы собак, которые приходили к помойке и уходили ни с чем. Он ждал, лёжа на койке, глядя в потолок. Потолок был в трещинах, и трещины складывались в карту - неведомой страны, неведомого времени. Он ждал, стоя в актовом зале, слушая тишину - потому что машина молчала. Катушки были холодные. Портал не дрожал. Дверь была закрыта. Он ждал так, как ждут приговора: с надеждой и ужасом одновременно.
  
  Он уже решил, что письмо потерялось, что его выбросили, что над ним посмеялись. Он уже решил, что придётся идти в Москву самому - стоять в очередях, добиваться приёма, доказывать, что он не сумасшедший. Шестьдесят пять вёрст - это не двадцать. Это два дня пешком. Это ночёвка в поле или в чужой избе. Это разбитые ноги и пустой желудок. Он уже представлял, как его выгоняют из приёмной, как смеются в лицо, как говорят: "Инженер, займитесь делом. У нас голод, а вы - машина времени".
  
  А потом приехал Пахомов.
  
  Он приехал не один - с двумя красноармейцами, которые остались у ворот. Он приехал на машине - чёрный "Руссо-Балт", единственная машина на весь Звенигород. Она стояла у вокзала, её видели все, о ней говорили в очереди у колодца, её показывали детям. Он вышел из неё, посмотрел на гимназию - на облупленные стены, на забитые окна, на трубу, из которой не шёл дым, - и усмехнулся.
  
  Он вошёл в кабинет без стука. Не поздоровался. Посмотрел на Богданова - на его худое лицо, на его руки, испачканные графитом, на его глаза, которые не спали третьи сутки.
  
  - Это ты написал? - спросил он.
  
  - Я, - сказал Богданов.
  
  Пахомов достал из кармана письмо - помятое, с загнутыми углами. Он читал его. Он читал расчёты. Он читал чертёж. Он не всё понимал, но он понял главное: этот человек верит в то, что говорит.
  
  - Показывай, - сказал он.
  
  Богданов повёл его вниз.
  
  Подвал был низкий, сводчатый. Кирпичные стены, покрытые белой плесенью. Лампочка на проводе - тусклая, жёлтая, она качалась от сквозняка и бросала тени на пол. В углу стояла машина. Не портал. Портал был наверху, в актовом зале. А здесь было сердце: паровой котёл, обмотанный медными катушками, стеклянные колбы, щиты с рубильниками. Топка была холодная - серая, пустая, с остатками золы. Машина молчала. Катушки не гудели. Стрелки на щитах стояли на нуле.
  
  Пахомов остановился. Посмотрел на топку. На катушки. На провода, которые уходили вверх - через потолок, в актовый зал. На рубильник - тяжёлый, медный, с деревянной ручкой.
  
  - Это? - спросил он.
  
  - Это машина, - сказал Богданов. - Она открывает портал. Портал - наверху. В актовом зале.
  
  - Почему не здесь?
  
  - Потому что порталу нужен объём, - сказал Богданов. - Воздух. Пространство. В подвале он не поместится. Арка - два человеческих роста. Здесь потолок ниже.
  
  Пахомов кивнул. Он не всё понимал, но он понял главное: этот человек верит в то, что говорит.
  
  - Она на дровах? - спросил он.
  
  - На дровах, - сказал Богданов. - Пар крутит динамомашину. Динамомашина даёт ток. Ток идёт на катушки.
  
  - Сколько жрёт?
  
  - Много. Полкуба в сутки. Может, больше.
  
  Пахомов посмотрел на топку. Потом на Богданова.
  
  - Полкуба. В сутки.
  
  - В сутки, - сказал Богданов.
  
  - Это десять печей. Это десять домов. Это...
  
  - Иначе не работает, - сказал Богданов.
  
  Пахомов подошёл к топке. Заглянул внутрь. Там было пусто - серая зола, обгоревшие доски, уголёк. Рядом лежала стопка книг - учебники, справочники, что-то ещё. На полу валялись щепки, обломки стульев, куски половиц.
  
  - Это что? - спросил Пахомов.
  
  - Топливо, - сказал Богданов.
  
  - Это книги.
  
  - Это топливо.
  
  Пахомов молчал. Он смотрел на книги - на корешки, на буквы, на страницы, которые ещё не горели. Потом сказал:
  
  - Ты жжёшь книги.
  
  - Я жгу всё, что горит, - сказал Богданов. - Мебель. Половицы. Забор. Двери. У нас нет дров. То есть дрова есть - но они идут вниз. В топку. На машину. А в кабинете - холодно. Потому что если я затоплю кабинет - машине не хватит.
  
  Пахомов посмотрел на него. Долго. Потом сказал:
  
  - Она работает?
  
  - Работает, - сказал Богданов. - Но не постоянно. Я растапливаю её только перед рейдом. За сутки. Она гудит восемьдесят восемь часов. Потом я глушу её. Остужаю. Чищу топку. И снова - холод.
  
  - Почему не постоянно?
  
  - Потому что топлива нет, - сказал Богданов. - Если я буду топить постоянно - я сожгу гимназию за неделю. А потом - что? Чем топить?
  
  Пахомов кивнул. Он понял.
  
  - Ладно, - сказал он. - Веди наверх.
  
  Они поднялись по лестнице - скрипучей, деревянной, с перилами, которые когда-то были отполированы сотнями рук. Актовый зал был большой - когда-то здесь ставили спектакли, проводили собрания, пели хором. Потолки высокие, окна огромные, сцена в глубине. Теперь здесь стояла арка.
  
  Не маленькая дыра, не дрожащее пятно. Арка. Высотой в два человеческих роста, шириной в три. Но воздух в ней не дрожал. Он был просто воздухом. Пустым, холодным, мёртвым. Портал был закрыт. Машина молчала. Дверь была закрыта.
  
  Провода от арки уходили вниз - через пол, в подвал, к катушкам. Портал не работал сам. Он был продолжением машины. Без машины - просто воздух. С машиной - дверь.
  
  Пахомов смотрел долго. Потом подошёл ближе. Протянул руку - и ничего не почувствовал. Ни тепла, ни холода. Только - пустоту. Обычную пустоту. Не чужую. Не страшную. Просто - пустоту.
  
  - Он не работает? - спросил Пахомов.
  
  - Не работает, - сказал Богданов. - Я не топил. Топлива нет. Я ждал вас.
  
  Пахомов посмотрел на него. Долго. Потом сказал:
  
  - Затопи.
  
  - Чем?
  
  - Я привезу, - сказал Пахомов. - Уголь. Дрова. Сколько надо.
  
  Богданов молчал. Он не ожидал этого. Он ждал, что Пахомов скажет: "Докажи". Или: "Покажи". Или: "Это бред". А он сказал: "Я привезу уголь".
  
  - Хорошо, - сказал Богданов.
  
  Пахомов кивнул.
  
  - И что там? - спросил он, кивнув на арку. - За ней?
  
  - Юрский период, - сказал Богданов. - Сто пятьдесят миллионов лет назад. Там трава по пояс, там болота, там... - он запнулся, - там мясо. Много мяса. Больше, чем мы можем съесть.
  
  Пахомов молчал долго. Он смотрел не на Богданова, а на пустой воздух. Он думал. Богданов видел, как он думает - как считает, как взвешивает, как прикидывает. Пахомов был человеком дела. Он не верил словам. Он верил цифрам.
  
  - Мясо? - спросил он наконец.
  
  - Мясо, - сказал Богданов. - Ящеры. Огромные. Травоядные - тонн по тридцать. Хищные - меньше, но злее.
  
  - И их можно убить?
  
  - Из винтовки - да. Если в голову.
  
  Пахомов посмотрел на него, как смотрят на сумасшедшего, который случайно оказался прав.
  
  - Сколько нужно?
  
  - Чтобы накормить Москву - тонн сто в день. Это три-четыре крупных ящера.
  
  Пахомов усмехнулся. Это была не улыбка. Это было движение губ, которое обозначало: "Ты дурак, Богданов".
  
  - Всю Москву? - спросил он.
  
  - Да, - сказал Богданов. - Всю.
  
  - Зачем?
  
  Богданов не понял.
  
  - Как - зачем?
  
  - Зачем кормить всю Москву? - сказал Пахомов. - Ты понимаешь, сколько это людей? Миллион? Два? Ты понимаешь, сколько это тонн? Ты понимаешь, что если ты дашь мясо всем - ты не накормишь Москву. Ты раздашь мясо. А раздать - это не накормить. Это потерять контроль.
  
  Богданов молчал.
  
  - Мясо - это ресурс, - сказал Пахомов. - Ресурс нельзя раздавать. Ресурс надо распределять. Понимаешь?
  
  - Не понимаю, - сказал Богданов.
  
  - Объясняю, - сказал Пахомов. - У нас есть голод. У нас есть мясо. Если мы дадим мясо всем - все будут сыты. И все будут равны. А если мы дадим мясо не всем - то те, кто получил, будут благодарны. Они будут поддерживать власть. Они будут работать лучше. Они будут знать, что они - избранные.
  
  Он подошёл ближе.
  
  - Мы дадим мясо ударникам труда, - сказал он. - Партийным служащим. Тем, кто нужен. Тем, кто держит Москву. Остальные - потом. Когда наладим. Когда поймём, что эксперимент удался.
  
  - Это эксперимент? - спросил Богданов.
  
  - Да, - сказал Пахомов. - Это проба. Мы проверим, работает ли твоя машина. Проверим, можно ли добывать мясо. Проверим, можно ли его распределять. И если всё выйдет - введём на промышленные рельсы. Построим ещё машины. Откроем ещё порталы. И тогда - накормим всех.
  
  Он сказал это так, что Богданов понял: "всех" - это не все. "Всех" - это те, кто нужен. Остальные - как получится.
  
  - А дети? - спросил Богданов.
  
  Пахомов посмотрел на него.
  
  - Дети - это будущее, - сказал он. - А мы живём в настоящем.
  
  Он отвернулся.
  
  - Сколько людей тебе нужно?
  
  Богданов уже считал. Он считал это много раз. Он считал это ночами, когда не мог спать. Он считал это, глядя на пустой воздух.
  
  - Считайте сами, - сказал он. - Портал работает восемьдесят восемь часов. Один человек за смену разделает, самое большее, полтонны. Чтобы выдать сто тонн, нужно двести человек только на разделку. Плюс стрелки, плюс охрана, плюс те, кто будет носить мясо к порталу. Это рота. Минимум рота.
  
  Пахомов молчал.
  
  - Роты не будет, - сказал он наконец.
  
  - Почему?
  
  - Потому что я не знаю, сработает ли твоя машина. Не знаю, вернутся ли люди. Не знаю, будет ли мясо. Дам двадцать четыре. Если выйдет - подумаем. Если нет - потеряем двадцать четыре.
  
  - Двадцать четыре человека не дадут и двадцати тонн, - сказал Богданов. - Это физически невозможно.
  
  - А ты не рассуждай, что невозможно, - сказал Пахомов. - Ты сделай, чтобы было возможно. Или найди другую дорогу. Голод не ждёт.
  
  Богданов молчал. Он хотел сказать про яйца. Про то, что можно собирать яйца, строить инкубаторы, выращивать стада. Но он посмотрел на Пахомова - на его серые, спокойные, мёртвые глаза - и понял: это бесполезно. Пахомов не хочет выращивать. Он хочет брать. Сейчас. Сегодня. Чтобы завтра раздать - не всем, а нужным.
  
  - Готовлю отряд, - сказал Пахомов. - Двадцать четыре. Список будет через три дня. И топливо. Уголь. Дрова. Сколько надо.
  
  Он пошёл к лестнице. У порога обернулся:
  
  - И ещё. Портал. Как он работает?
  
  - Восемьдесят восемь часов, - сказал Богданов. - Почти четверо суток. Всё это время он открыт. Отряд может работать, спать, возвращаться - в любой момент. Но если они не вернутся за восемьдесят восемь часов - портал закроется. И точка потеряется.
  
  - Как - потеряется? - спросил Пахомов.
  
  - Портал открывается в точку, которую я задаю, - сказал Богданов. - Но время там идёт. За восемьдесят восемь часов оно уходит далеко. Если отряд не вернётся - я не смогу открыть портал туда же. И даже если вернётся - следующее открытие будет в другой точке. Они не возвращаются на старое место. Каждый рейд - новое место.
  
  Пахомов молчал.
  
  - А вы? - спросил он. - Что вы будете делать, когда они вернутся?
  
  - Остужать катушки, - сказал Богданов. - И калибровать. Двадцать четыре часа. Ровно сутки. Портал не ломается - он перегревается. Сутки на охлаждение и настройку. Потом - снова. Но в другую точку.
  
  - Значит, цикл - сто двенадцать часов? - спросил Пахомов.
  
  - Да, - сказал Богданов. - Восемьдесят восемь там. Двадцать четыре здесь. И снова.
  
  Пахомов кивнул.
  
  - Я привезу их через три дня, - сказал он. - И топливо. Ты откроешь портал. Всё. Больше от тебя ничего не требуется.
  
  Дверь закрылась.
  
  Богданов остался один. Он стоял в актовом зале, перед аркой. Смотрел на пустой воздух. На пустоту, за которой был целый мир. Мир, который не знал о них. Мир, который жил своей жизнью - медленной, древней, равнодушной. Мир, который они собирались съесть.
  
  Он подошёл к арке. Ближе, чем Пахомов. Ближе, чем кто-либо. Он смотрел в пустоту - и ничего не видел. Просто - воздух. Просто - пространство. Просто - стена. Дверь была закрыта.
  
  Он протянул руку. Ладонь прошла сквозь воздух - и ничего не почувствовала. Ни тепла, ни холода. Только - пустоту. Обычную пустоту.
  
  Он отдёрнул руку.
  
  Он подумал о детях. О тех, кого Пахомов не собирался кормить. О тех, кто умрёт, пока они будут добывать мясо для "нужных". Он подумал о том, что его машина - не спасение. Это инструмент. Инструмент власти. Инструмент распределения. Инструмент смерти.
  
  Он подумал о яйцах. О маленьких, тёплых яйцах, из которых вылупились бы детёныши. О том, как они могли бы построить инкубаторы. О том, как могли бы кормить всех. Не "нужных". Не "избранных". Всех.
  
  Он подумал о том, что этого не будет. Потому что Пахомов не хочет всех. Пахомов хочет власть.
  
  Он подумал о том, что двадцать четыре - это смертный приговор. И отряду, и тем, кто по ту сторону. И тем, кто останется здесь - голодным, забытым, ненужным.
  
  Он подумал о том, что список будет не его. Что людей выберет Пахомов. Что он, Богданов, даже не будет знать, кто эти люди.
  
  Он подумал о том, что это, наверное, к лучшему. И возненавидел себя за эту мысль.
  
  Он вернулся в кабинет. Сел за стол. Взял карандаш. И стал ждать.
  
  
  
  Глава 2. Список
  
  Через три дня Пахомов приехал снова.
  
  Он вошёл в кабинет - всё так же, без стука, без приветствия. В руке он держал папку. Папка была тонкая, картонная, с потёртыми углами. Он положил её на стол - на солдатское одеяло, рядом с карандашами Богданова.
  
  - Вот, - сказал он. - Список.
  
  Богданов не сразу понял.
  
  - Какой список?
  
  - Отряд. Двадцать четыре человека. Я подобрал.
  
  За окном шёл снег. Мокрый, тяжёлый, он падал на разбитую мостовую и таял, превращаясь в грязную кашу. По улице шла женщина - в драном пальто, с ведром. Она остановилась у колодца, опустила ведро и долго крутила ворот, пока не послышался всплеск. Вода в колодце была ржавая, ещё с четырнадцатого года. Женщина набрала воды и пошла дальше, оставляя за собой мокрый след на снегу. Богданов смотрел на неё и думал: "Вот она. Женщина из списка. Или мать кого-то из списка. Или жена. Или сестра. Она не знает, что её сын, или муж, или брат - уже подписан. Уже мёртв. А она несёт воду. Варит пустой суп. Ждёт".
  
  Богданов открыл папку. Внутри был лист бумаги - серой, обёрточной. На листе - фамилии. Двадцать четыре фамилии, написанные чужой рукой, ровным почерком. Против каждой фамилии - год рождения, должность, место службы. Никаких биографий. Никаких подробностей. Просто сухие данные.
  
  Богданов читал.
  
  Кравец Фёдор Иванович, 1888, командир роты.
  
  Гринберг Семён Маркович, 1902, политрук.
  
  Сорокин Кузьма Петрович, 1904, красноармеец.
  
  И ещё двадцать одна фамилия. Двадцать один человек, которых он никогда не видел. Двадцать один человек, которых он не выбирал.
  
  Он поднял глаза на Пахомова.
  
  - Я думал, я сам...
  
  - Ты? - Пахомов усмехнулся. - Ты инженер. Ты сидишь в Звенигороде. Ты никого не знаешь. Как ты выберешь людей? По фамилии? По алфавиту?
  
  Богданов молчал.
  
  - Людей выбираю я, - сказал Пахомов. - Я знаю, кто мне нужен. Я знаю, кого можно отправить. Я знаю, кого не жалко.
  
  Он сказал это спокойно. Как человек, который говорит о вещах обыденных. Как человек, который говорит о расходном материале.
  
  Богданов посмотрел на список. Он вглядывался в фамилии, как будто пытался увидеть за ними лица. Но лиц не было. Были только буквы. Сухие, ровные, чужие. Он не знал этих людей. Он не знал, что они любили. Он не знал, чего они боялись. Он не знал, о чём они думали по ночам. Он знал только их фамилии. И то, что они умрут.
  
  - Подпиши, - сказал Пахомов. - Внизу. Где пусто.
  
  Богданов посмотрел на лист. Внизу действительно было пусто - маленькое поле, сантиметра три. Место для подписи.
  
  - Зачем? - спросил он.
  
  - Затем, что ты - начальник экспедиции, - сказал Пахомов. - Ты открываешь портал. Ты несёшь ответственность. На бумаге - ты. Понимаешь?
  
  Богданов понял. Он понял всё. Если что-то пойдёт не так - если отряд погибнет, если мясо окажется отравленным, если начнётся скандал - виноват будет он, Богданов. Не Пахомов. Пахомов - уполномоченный по борьбе с голодом. Он организатор. Он руководитель. Он не подписывает. Подписывает исполнитель.
  
  - А если я откажусь? - спросил Богданов.
  
  Пахомов посмотрел на него. Долго. Спокойно.
  
  - Тогда я заберу машину, - сказал он. - Разберу. Перевезу в Москву. Соберу заново. Там - под контролем.
  
  Богданов молчал.
  
  - Ты думаешь, я не найду людей? - сказал Пахомов. - Ты думаешь, твои чертежи - это тайна? Я найду. И соберу. Без тебя. А ты останешься здесь. В Звенигороде. Без машины. Без дела. Без всего.
  
  Богданов смотрел на него. Он понимал: Пахомов не блефует. Пахомов может. Пахомов заберёт. Разберут, перевезут, соберут заново - может быть, криво, может быть, с потерями, но соберут. А он останется здесь. Один. В холодном кабинете. Без машины. Без портала. Без шесть лет жизни.
  
  - Подпиши, - сказал Пахомов. - И останешься при машине. Будешь начальником экспедиции. Будешь открывать портал. Будешь делать своё дело. Или...
  
  Он не договорил. Богданов понял.
  
  Он взял карандаш.
  
  Он посмотрел на список. На двадцать четыре фамилии. На двадцать четыре человека, которых он не знал. На двадцать четыре человека, которых он не выбирал. На двадцать четыре человека, которых он никогда не увидит.
  
  Он подписал.
  
  Пахомов забрал папку. Посмотрел на подпись. Кивнул.
  
  - Через три дня они будут здесь, - сказал он. - Я привезу. И топливо. Уголь. Дрова. Ты откроешь портал. Всё. Больше от тебя ничего не требуется.
  
  Он пошёл к двери. У порога обернулся:
  
  - И ещё. Не вздумай с ними разговаривать. Не вздумай их жалеть. Они - солдаты. Они выполняют приказ. Ты - инженер. Ты открываешь дверь. Всё. Больше ничего.
  
  Дверь закрылась.
  
  Богданов остался один. Он смотрел на стол. На то место, где лежала папка. На то место, где теперь ничего не было.
  
  Он не знал этих людей. Он не знал, кто они. Он не знал, что они сделали. Он не знал, почему именно они. Он знал только одно: он подписал. И это значит, что теперь они - его. Его отряд. Его ответственность. Его смерть.
  
  Он подумал о том, что мог отказаться. Мог сказать: "Нет. Я не буду". Мог уйти. Мог сжечь машину. Мог всё остановить.
  
  Он не отказался.
  
  Почему?
  
  Он не знал ответа. Или знал, но боялся признаться.
  
  Он боялся, что Пахомов заберёт машину. Боялся, что его расстреляют. Боялся, что всё, что он делал шесть лет, окажется напрасным.
  
  Он боялся себя.
  
  Он встал и пошёл вниз. По лестнице - через актовый зал, где стояла арка, где была дверь в другой мир. Дверь была закрыта. Воздух не дрожал. Он не остановился. Он пошёл дальше - в подвал. К машине. К топке. К катушкам.
  
  В топке было пусто. Холодная зола. Обгоревшие доски. Богданов подошёл к стопке книг - учебники, справочники, что-то ещё. Он взял одну. Раскрыл. Страницы были старые, жёлтые. Он прочитал строчку - что-то про физику, про тепло, про энергию. Он не помнил, что это за книга. Может быть, из библиотеки гимназии. Может быть, из его собственной. Он не помнил.
  
  Он бросил её в топку. Но не поджёг. Просто бросил. Завтра привезут уголь. Настоящий уголь. Не книги. Не стулья. Не половицы. Уголь.
  
  Он сел на пол, рядом с катушкой. Пол был холодный, кирпичный. Он прислонился спиной к металлу. Катушка молчала. Она была холодная. Она была мёртвая. Но завтра - завтра она будет гудеть. Она будет греться. Она будет живая.
  
  - Прости, - сказал он. Не ей. Себе. Тем, кто пойдёт. Тем, кто останется.
  
  Катушка молчала.
  
  
  
  Глава 3. Кравец
  
  Фёдор Кравец родился в 1888 году в деревне под Курском. Отец его был кузнецом, мать - прачкой. В доме было восемь детей, и Фёдор был третьим. Он не помнил, как это - быть сытым. Он помнил только, как это - быть не очень голодным. Это было лучшее, что он знал.
  
  Деревня стояла на берегу реки - не широкой, не судоходной, но рыбной. По утрам над водой стоял туман - густой, молочный, он скрывал противоположный берег, и казалось, что мир кончается за рекой. Фёдор вставал до солнца, шёл к кузнице, раздувал горн. Огонь был живой - он дышал, он гудел, он грел. Фёдор смотрел на огонь и думал: "Вот бы и в доме так". Но в доме было холодно. В доме всегда было холодно.
  
  В четырнадцать лет он ушёл в город. Работал грузчиком, потом молотобойцем, потом кочегаром. В двадцать его забрали в армию - в царскую, на действительную. Он прослужил четыре года, вернулся в деревню, женился. Жена умерла от тифа через год. Детей не было.
  
  Он помнил её руки - тёплые, мягкие, они гладили его по голове, когда он приходил усталый. Он помнил её голос - тихий, спокойный, она говорила: "Фёдор, в тебе что-то умерло". Он не спорил. Он знал, что она права. Он знал, что что-то умерло. Он не знал только - что именно. И можно ли это вернуть.
  
  В двадцать шесть началась Германская. Его призвали снова. Он воевал три года. Дослужился до фельдфебеля - высшего унтер-офицерского чина. Он не хотел воевать. Он хотел работать. Но его взяли. Он был хорошим солдатом - не потому что любил убивать, а потому что умел выполнять приказы. Он не думал. Он делал. Это спасало ему жизнь.
  
  В двадцать девять он перешёл к красным. Не потому что верил в революцию. А потому что красные давали еду. И потому что белые расстреляли его брата. Брат был ни в чём не виноват. Брат просто оказался не в том месте.
  
  В Красной армии званий не было - только должности. Его поставили командиром роты. Потом - помощником командира батальона. Он командовал так же, как выполнял приказы: не думая. Он говорил: "Делай, как я". И люди делали. И умирали. И он хоронил их. И шёл дальше.
  
  В тридцать пять он остался один. Совсем один. У него не было никого. Ни матери, ни отца, ни братьев, ни жены, ни детей. Только долг. Только приказ. Только дело.
  
  Он не думал о том, что будет после. Он не думал о том, что было раньше. Он жил в настоящем - в том настоящем, которое состояло из приказов и их выполнения. Он не мечтал. Он не вспоминал. Он просто делал.
  
  Когда ему сказали, что он поведёт отряд в юрский период, он не удивился. Он уже видел всякое. Он уже убивал всяких. Он уже терял всяких. Он кивнул и сказал:
  
  - Когда выступать?
  
  Ему сказали: "Через три дня".
  
  Он кивнул.
  
  Он не спросил, что там, за порталом. Не спросил, вернётся ли он. Не спросил, зачем это нужно. Ему сказали: "Надо". Он ответил: "Есть".
  
  Он был человеком долга. А долг - это единственное, что у него осталось.
  
  Ночью, лёжа на койке в казарме, он смотрел в потолок. Казарма была старая - кирпичная, с высокими потолками, с окнами, забитыми фанерой. На полу спали люди - молодые, худые, усталые. Они ворочались, кашляли, говорили во сне. Кравец не спал. Он думал о жене. О её серых глазах. О её тихом голосе. О том, как она говорила: "Фёдор, в тебе что-то умерло". Он не спорил. Он знал, что она права. Он знал, что что-то умерло. Он не знал только - что именно. И можно ли это вернуть.
  
  Он закрыл глаза.
  
  Утром он встал, оделся, проверил оружие. И пошёл.
  
  
  
  Глава 4. Гринберг
  
  Семён Гринберг родился в 1902 году в Одессе. Отец его был часовщиком, мать - учительницей. В доме было тепло. В доме были книги. В доме пахло кофе и воском. Семён не знал, что такое голод. Он знал, что такое несправедливость.
  
  Одесса пахла акацией и морем. Море было синее - яркое, как на открытках, которые продавали на Приморском бульваре. Отец водил его на порт - смотреть на корабли. Корабли приходили из далёких стран: из Англии, из Франции, из Америки. Они привозили кофе, какао, шёлк. Маленький Семён смотрел на них и думал: "Когда-нибудь я уеду. Увижу мир. Узнаю, как живут другие". Он не уехал. Мир пришёл сам - войной, революцией, голодом. И теперь он стоял в московской казарме, смотрел на серые шинели и думал: "Это не тот мир, о котором я мечтал".
  
  Он видел, как богатые едут в каретах, а бедные тащат мешки. Он видел, как полиция разгоняет рабочих, а хозяева считают прибыль. Он видел, как его отец чинит швейцарские часы господам, а сам ходит в старом сюртуке, который уже нельзя зашить. Он видел, как мать штопает своё единственное платье, а рядом, в витрине, висят шёлковые, которые она не может купить. Он видел - и не понимал. Почему? Почему одни имеют всё, а другие - ничего? Почему это считается нормой? Почему никто не возмущается?
  
  В пятнадцать лет он прочитал Маркса. "Капитал" был тяжёлый, скучный, с длинными сносками. Но Семён читал его как Библию. Он находил в нём ответы. Он находил в нём правду. Он находил в нём надежду.
  
  В шестнадцать он вступил в партию. Ему было семнадцать, когда началась революция. Он не воевал - он был слишком молод, и его не взяли. Он работал в тылу: агитировал, распространял листовки, говорил речи на митингах. Он верил. Он верил так, как верят в Бога: слепо, яростно, без сомнений. Он знал, что мир можно изменить. Он знал, что люди могут быть счастливы. Он знал, что правда - на его стороне.
  
  В восемнадцать он стал комиссаром. Он говорил речи. Он объяснял. Он убеждал. Он не убивал. Он убеждал. Он верил, что слово сильнее пули. Он верил, что достаточно объяснить - и люди поймут. Он верил, что мир можно построить без крови.
  
  Он ходил по заводам. Он говорил с рабочими. Он смотрел им в глаза - усталые, серые, пустые - и говорил: "Товарищи. Мы построим новый мир. Мир, где не будет голодных. Мир, где не будет богатых. Мир, где всё будет общим". Рабочие слушали. Кивали. Верили. И он верил вместе с ними.
  
  Но он видел, что они не слушают. Они хотят есть. Они хотят спать. Они хотят, чтобы их дети не умерли. А он говорил им о будущем. О мире, которого ещё нет. О счастье, которое ещё не пришло. Они кивали - и шли домой. К пустому столу. К холодной печке. К мёртвым детям.
  
  В двадцать один он попал в отряд. Ему сказали: "Будешь политруком. Будешь следить за духом". Он согласился. Он не знал, что там, за порталом. Ему сказали: "Надо накормить Москву". Он ответил: "Это правое дело".
  
  Он верил в это. Правда.
  
  Он верил, что они идут спасать людей. Что они идут бороться с голодом. Что они идут помогать. Он не знал, что им придётся убивать. Он не знал, что им придётся есть. Он не знал, что им придётся предать всё, во что он верил.
  
  Он узнает.
  
  Ночью, лёжа на койке, он думал о том, что скажет отряду. Он готовил речь. Он подбирал слова. Он хотел, чтобы они поняли. Чтобы они поверили. Чтобы они пошли не за страх, а за совесть. Он не знал, что слова не нужны. Он не знал, что им нужен хлеб. Он не знал, что вера - это не то, что можно объяснить. Это то, что можно только потерять.
  
  Он закрыл глаза. И уснул.
  
  А утром он написал письмо матери. Не отправил. Не смог. Он написал: "Мама, я иду на правое дело. Я не знаю, вернусь ли. Но если не вернусь - знай, что я не струсил. Я не предал. Я просто не смог". Он сложил письмо вчетверо и спрятал в карман. Он не отправил его. Он носил его с собой. Как талисман. Как приговор. Как память.
  
  
  
  Глава 5. Кузьма
  
  Кузьма Сорокин родился в 1904 году в Тульской губернии. Ему было девятнадцать. Он был самым молодым в отряде.
  
  Фабрика стояла на окраине Тулы. Кирпичная, с высокими трубами, она дымила круглые сутки. Кузьма пришёл туда в двенадцать лет - мать устроила его подручным. Он стоял у станка по двенадцать часов. Руки двигались сами - он не думал. Не думал о том, что устал. Не думал о том, что голоден. Не думал о том, что завтра будет то же самое. Он просто стоял. Просто двигал руками. Просто жил. Однажды он упал - прямо у станка, лицом в опилки. Мать подбежала, подняла его. Он открыл глаза и сказал: "Я в порядке. Я могу работать". Ему было тринадцать. Он весил тридцать килограммов.
  
  Он не помнил отца. Отец ушёл на войну и не вернулся. Мать работала на фабрике, ткала. Кузьма работал с ней - с двенадцати лет. У него были худые руки, бледное лицо и глаза, которые видели слишком много.
  
  Он не верил в революцию. Он не верил в Бога. Он не верил ни во что. Он просто жил. Ел, когда было что есть. Спал, когда было где спать. Работал, чтобы не умереть. Он не думал о будущем. Будущего не было. Было только "сейчас".
  
  Когда его забрали в отряд, он не спросил, куда. Ему сказали: "Будешь кормить Москву". Он кивнул. Ему было всё равно. Где умирать - в Москве от голода или в юрском периоде от когтей - разницы нет.
  
  Он не знал, что увидит. Он не знал, что почувствует. Он не знал, что в нём проснётся что-то, что давно спало.
  
  Он не знал, что будет плакать.
  
  Ночью он лежал на койке и смотрел в потолок. Он думал о матери. О её руках - красных, распухших, с натруженными пальцами. О её глазах - усталых, пустых. О том, как она говорила: "Кузьма, главное - выжить". Он не знал, что такое "выжить". Он знал только, что такое "не умереть". И это было другое.
  
  Он вспомнил Москву. Очередь у магазина - длинную, извилистую, как змея. Люди стояли молча - в шинелях, в пальто, в тряпье. Они ждали. Ждали хлеба. Ждали пайка. Ждали хоть чего-нибудь. В очереди стояла женщина с ребёнком. Ребёнок плакал. Женщина качала его и говорила: "Потерпи. Сейчас дадут". Не дали. Очередь кончилась. Хлеб кончился. Ребёнок умер. Кузьма видел это. Он стоял в той же очереди. Он не помог. Он не мог. У него самого ничего не было.
  
  Он закрыл глаза.
  
  
  
  Глава 6. Отряд
  
  Через три дня они приехали.
  
  Два грузовика - "Фиат" и "Рено", обшарпанные, с брезентовыми тентами. Они остановились у ворот гимназии. Моторы заглохли - и стало тихо. Так тихо, что Богданов, стоявший у окна кабинета, услышал, как скрипит снег под ногами. Из кузова первого грузовика выпрыгнул человек в шинели. Потом второй. Потом третий. Они строились молча - без команд, без разговоров. Двадцать четыре человека. Они строились во дворе. Молча. Без команд.
  
  Пахомов вышел из кабины первого грузовика. Он был в той же кожанке. Он посмотрел на гимназию, на забитые окна, на трубу без дыма. Потом кивнул кому-то в толпе.
  
  Из строя вышел человек. Высокий, широкоплечий, с лицом, высеченным из камня. Ему было под сорок. Он подошёл к Пахомову.
  
  - Кравец, - сказал он.
  
  - Командуй, - сказал Пахомов. - Размещай людей. Инструктаж через час.
  
  Кравец кивнул и вернулся к отряду.
  
  Богданов смотрел на это из окна кабинета. Он видел их лица - серые, усталые, пустые. Он не знал их. Он не знал, кто они. Он не знал, что они сделали. Он не знал, почему именно они. Он знал только одно: они приехали. Они здесь. Они пойдут.
  
  Он смотрел на них долго. Он пытался представить, что каждый из них думает. О чём они говорят. Чего они боятся. Но он не мог. Они были для него - чужими. Двадцать четыре чужих человека. Двадцать четыре фамилии. Двадцать четыре смерти.
  
  Он видел, как они разбирают оружие - винтовки, пулемёт, патроны. Он видел, как они проверяют мешки - пустые, серые, они будут полны мяса. Или крови. Или ничем. Он видел, как они смотрят на гимназию - на облупленные стены, на забитые окна, на дверь, которая ведёт в подвал, где гудит машина, и в актовый зал, где дрожит воздух. Они не понимали, что это. Они не понимали, куда идут. Им сказали: "На борьбу с голодом". Они поверили. Или не поверили. Но пошли.
  
  Пахомов вошёл в кабинет - без стука, как всегда.
  
  - Ну? - сказал он. - Готов?
  
  - Портал готов, - сказал Богданов. - Катушки в норме. Можно открывать.
  
  - Открывай, - сказал Пахомов. - Через час.
  
  Он повернулся к двери. У порога остановился:
  
  - Ты с ними не пойдёшь. Ты останешься внизу. Будешь следить за катушками. Когда они вернутся - примешь мясо. Всё. Понял?
  
  - Понял, - сказал Богданов.
  
  Пахомов ушёл.
  
  Богданов остался один. Он смотрел в окно. На двор. На двадцать четыре человека, которые строились, разбирали оружие, проверяли мешки. Они не смотрели на гимназию. Они не смотрели на окна. Они смотрели в землю. Как смотрят люди, которые знают, что идут умирать.
  
  Богданов отошёл от окна.
  
  Он спустился по лестнице - сначала на первый этаж. В актовый зал. К арке. К пустому воздуху. К пустоте, за которой был целый мир. Он постоял минуту. Посмотрел на провода, которые уходили вниз. Потом пошёл дальше вниз - в подвал. К машине.
  
  Он положил руку на рубильник.
  
  
  
  Часть вторая. ПЕРВЫЙ ВЫХОД
  
  
  
  Глава 7. За порталом
  
  Они вышли на рассвете - но рассвета не было.
  
  Богданов остался в подвале. У рубильника. У катушек. Он не мог пойти с ними. Он должен был держать портал открытым. Восемьдесят восемь часов. Почти четверо суток. Он будет здесь. Внизу. Один.
  
  Наверху, в актовом зале, арка дрожала. Отряд проходил через неё - по одному, по двое. Кравец шёл первым. За ним - Гринберг. За ним - Кузьма. За ними - остальные. Двадцать четыре человека. Они шагали в дрожащий воздух и исчезали.
  
  Богданов слышал их шаги - через потолок. Глухо, далеко. Потом шаги стихли. Остались только катушки. Их гудение. Их тепло.
  
  Он сел на пол. Прислонился к катушке. Закрыл глаза.
  
  Восемьдесят восемь часов.
  
  - Простите, - сказал он. Никому. Всем. Тем, кто ушёл. Тем, кто не вернётся.
  
  Катушка гудела.
  
  А по ту сторону портала был другой мир.
  
  Был влажный, горячий сумрак. Воздух густой, как сироп, тяжёлый, влажный. Он оседал на коже, на одежде, на волосах. Дышать было тяжело - казалось, что лёгкие наполняются чем-то вязким, тёплым. Пахло болотом - гниющими растениями, стоячей водой, тиной. И ещё чем-то - тяжёлым, звериным. Пахло существом, которое было больше их всех вместе. Пахло временем.
  
  Гринберг первым шагнул вперёд и замер.
  
  Перед ними расстилалась равнина - бесконечная, поросшая папоротниками в человеческий рост. Папоротники были сочные, зелёные, они шевелились от ветра, как море. Волны зелени уходили к горизонту. А над горизонтом двигались горы. Горы двигались.
  
  Кузьма стоял и смотрел на папоротники - в человеческий рост, сочные, зелёные. Они шевелились от ветра, как море. Волны зелени уходили к горизонту. А над горизонтом двигались горы. Горы двигались.
  
  - Это... - прошептал Кузьма, - это что?
  
  - Это зауроподы, - сказал Гринберг. - Травоядные. Они не опасны. Наверное..
  
  Горы двигались медленно, величественно. Каждый шаг сотрясал землю. Каждый шаг отдавался в груди, в животе, в костях. Когда одно из существ повернуло голову, Кузьма увидел глаз - огромный, как колесо телеги. В глазу не было ни злобы, ни страха. Только тупая, древняя пустота. Это существо не знало, что такое человек. Не знало, что такое смерть. Оно просто было.
  
  Кравец смотрел на них долго. Потом сказал:
  
  - Стреляй в глаз. В сердце не попадёшь.
  
  Пулемёт застучал. Очередь прошла по шее животного. Оно не упало - просто остановилось, покачнулось и медленно, как падающая башня, начало клониться набок. Земля дрогнула, когда туша рухнула. Папоротники примялись. Птицы - огромные, с кожистыми крыльями - взлетели с деревьев. Небо на секунду почернело.
  
  Кузьма смотрел на это и чувствовал, как что-то в нём сжимается. Он убивал людей на войне. Он видел смерть. Но это было другое. Это была не война. Это была бойня.
  
  Кравец подошёл к туше. Она была огромная - тридцать тонн, не меньше. Кожа как камень. Из шеи текла кровь - тёмная, густая, горячая. Она пахла железом.
  
  - Разделать, - сказал Кравец. - Мясо - в мешки. Кости - бросить. Шкуру - бросить. Всё, что не влезет, - бросить.
  
  Они начали.
  
  Это было тяжелее, чем они думали. Кожа зауропода была как камень. Ножи тупились. Пилы ломались. Топоры отскакивали. Сухожилия были как канаты - их приходилось рубить по несколько раз. Кровь заливала руки, папоротники, землю. Она была горячая, как кипяток. Она жгла.
  
  Они резали восемьдесят восемь часов. Почти четверо суток без перерыва. Они спали по два часа - прямо у туши, в луже крови. Ели тут же - холодное мясо, сырое, потому что костёр было некогда разводить. Мясо было жёсткое, с запахом болота. Оно было отвратительное. Но они ели. Потому что надо.
  
  К концу третьих суток они разделали половину. Вторую половину пришлось бросить - портал закрывался. Они не успели. Они никогда не успевали.
  
  В тот день они принесли двенадцать тонн. Не сто. Двенадцать.
  
  Кравец доложил Богданову:
  
  - Больше не можем. Люди падают.
  
  Богданов кивнул. Он знал.
  
  
  
  Глава 8. Конвейер
  
  Первые рейды прошли как в бреду.
  
  Отряд уходил на восемьдесят восемь часов, возвращался, отдыхал сутки - и снова уходил. Мясо - тёмное, жёсткое, с запахом болота - выносили из портала на тележках. Прямо в актовом зале. Прямо через арку. Кровь капала на паркет, на сцену, на стены. Потом тележки катили через двор, к грузовикам. Грузовики шли в Москву.
  
  Богданов почти не поднимался из подвала. Он спал здесь же - на полу, рядом с катушками. Он ел здесь же - хлеб, если был, пустой суп, если был. Он слышал, как наверху, в актовом зале, открывается и закрывается портал. Он слышал шаги. Он слышал голоса. Он не поднимался. Он не хотел видеть.
  
  Но иногда он поднимался. Он шёл через актовый зал - мимо арки, мимо тележек с мясом, мимо красноармейцев, которые молча кидали куски в мешки. Он выходил на крыльцо. Он смотрел на двор. На грузовики. На дорогу, которая вела в Москву. И думал: "Там едят. Там благодарят. Там не знают".
  
  В Москве появились "юрские консервы". На заводах выдавали паёк: банка тушёнки из динозавра. Но не всем. Только ударникам труда. Только партийным служащим. Только тем, кто нужен.
  
  Люди ели и плакали от счастья. Газеты писали: "Красная наука победила голод!", "Товарищ Богданов - герой труда!"
  
  Но норму - сто тонн в день - они так и не выполнили. Никогда. Максимум - двадцать пять. И то ценой нечеловеческого напряжения.
  
  Богданов ходил к Пахомову. Просил больше людей. Говорил: "Проба удалась. Мясо идёт. Дайте роту. Дайте хотя бы сорок".
  
  Пахомов отказывал.
  
  - Людей нет, - говорил он. - Гражданская война только закончилась. У меня контра на каждом перекрёстке.
  
  - Тогда дайте тридцать.
  
  - Двадцать четыре, - говорил Пахомов. - И пополнение. Сколько потеряешь - столько добавлю.
  
  Богданов уходил ни с чем.
  
  А потом понял: проба стала постоянной. Эксперимент превратился в конвейер. И двадцать четыре - это не выбор. Это приговор. Потому что назад пути нет. Потому что мясо идёт. Потому что "нужные" едят. Потому что если он скажет "остановите" - его расстреляют.
  
  Однажды он спросил:
  
  - А дети? Им дают?
  
  Пахомов посмотрел на него.
  
  - Дети - это будущее, - сказал он. - А мы живём в настоящем.
  
  Богданов молчал.
  
  - Ты думаешь, я злодей? - спросил Пахомов.
  
  - Я думаю, вы делаете то, что считаете нужным.
  
  - Я делаю то, что необходимо, - сказал Пахомов. - Если мы накормим всех - мы потеряем контроль. Если мы накормим нужных - мы удержим власть. А власть - это порядок. Порядок - это жизнь. Понимаешь?
  
  - Понимаю, - сказал Богданов.
  
  Он не понимал. Он отказывался понимать.
  
  Но он молчал.
  
  Москва была серой - дома, небо, лица. У магазина стояла очередь. Длинная, извилистая, как змея. Люди стояли молча - в шинелях, в пальто, в тряпье. Они ждали. Ждали "юрских консервов". Женщина с ребёнком на руках. Старик с палочкой. Девушка с пустым ведром. Они не знали, что это за мясо. Они не спрашивали. Им говорили: "Это юрское. Это полезное. Ешь". Они ели. И были сыты.
  
  Богданов думал: "Вы не знаете. Вы не знаете, что едите. Вы не знаете, что мы сделали. Вы не знаете, что мы будем делать дальше. И я не знаю, кто из нас хуже - те, кто ест, или те, кто кормит".
  
  Красноармейцы умирали. Не от пуль - от лихорадки, от гниющих ран, от воды, которую нельзя было пить. Один сошёл с ума и ушёл в болото. Другого сожрал аллозавр, когда он отстал от группы. Третьего укусила огромная стрекоза - и он умер через два дня в бреду. Четвёртый умер от истощения - просто не проснулся.
  
  А потом появились хищники. Они приходили ночью, когда лагерь спал. Они научились. Они больше не бросались на пулемёты. Они ждали. Они выбирали одиночек.
  
  Кравец приказал жечь костры всю ночь и не спать по одному. Но хищники приходили снова.
  
  И каждый раз, возвращаясь, Кравец докладывал:
  
  - Потери - двое. Тела не принесли. Не смогли. Нужно пополнение.
  
  Богданов кивал и писал в журнале. Двое. Ещё двое. Ещё. Он подписывал бумаги, и в отряд приходили новые люди. Молодые. Испуганные. Они не понимали, куда идут. Им говорили: "На борьбу с голодом". Они верили.
  
  А через рейд-другой их имена появлялись в списке потерь.
  
  Богданов перестал читать имена. Он просто считал.
  
  И ещё он знал: каждая точка, куда они уходили, закрыта навсегда. Тела, которые они не принесли, остались там. Половина туши, которую не успели разделать, осталась там. И никто не вернётся.
  
  
  
  Глава 9. Пещера
  
  Открытие произошло случайно.
  
  Отряд искал новое стадо, ушёл дальше обычного и наткнулся на скалы. В скалах была пещера. Из пещеры шёл дым.
  
  Пещера была в скале - серой, слоистой, с трещинами, которые уходили вверх, к небу. Из трещин шёл дым - тонкий, серый, он поднимался к небу и растворялся. У входа горел костёр. Вокруг костра сидели они.
  
  Кравец остановил отряд. Они залегли в папоротниках и смотрели.
  
  Из пещеры вышли существа. Не динозавры. Не люди. Что-то среднее. Ростом с подростка, покрытые чешуёй - серо-зелёной, блестящей. Длинные руки - с четырьмя пальцами, с когтями. Большие головы - с глазами, которые смотрели. Смотрели и видели. Они несли копья. Они разговаривали - не словами, а жестами, звуками, но это был язык. Настоящий язык. Они понимали друг друга. Они передавали мысли. Они были разумны.
  
  Они развели костёр. Они готовили еду. Они ухаживали за своими детёнышами.
  
  Кузьма заплакал. Тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в ладони.
  
  - Это же... - прошептал он. - Это же люди. Ну, почти люди. Они думают. Они чувствуют.
  
  Он видел, как один из них - маленький, с большой головой - подошёл к костру и протянул руки к огню. Так делают дети. Так делал он сам - давно, в детстве, в Туле. Он грел руки у печки. И мать говорила: "Кузьма, не обожгись".
  
  Кравец молчал. Долго. Потом сказал:
  
  - Мясо.
  
  Все обернулись к нему.
  
  - Их мясо, - повторил Кравец. - Тоже съедобно. Они мелкие, но их много. Их проще добыть, чем зауроподов. Они не убегают далеко. Они защищают своих детёнышей - значит, не бросят их. Значит, всех возьмём.
  
  Гринберг встал.
  
  - Ты с ума сошёл, - сказал он. - Это разумные. Это не скот. Это... это люди.
  
  - Это ящеры, - сказал Кравец. - Ты видел их зубы? Ты видел их когти? Это не люди.
  
  - Они думают, - сказал Гринберг. - Они говорят. Они хоронят своих мёртвых. Я видел - у пещеры есть могилы.
  
  Кравец посмотрел на него.
  
  - Голодные дети в Москве тоже хоронят своих мёртвых, - сказал он. - Каждый день. И если мы не принесём мясо - завтра похоронят ещё больше.
  
  Он повернулся к отряду.
  
  - Мы бьёмся с зауроподами третий месяц. Сколько мы принесли? Двадцать тонн? Двадцать пять? А сколько потеряли? Шестерых? Семерых? - Он обвёл их взглядом. - Эти - мелкие. Их много. Их можно взять всех за один заход. И мясо будет. Много мяса. Понимаете?
  
  Кто-то кивнул. Кто-то отвернулся. Кузьма смотрел в землю.
  
  - И потом, - сказал Кравец, - мы всё равно сюда не вернёмся. Портал откроется в другом месте. Так какая разница? Возьмём то, что есть здесь. Потом найдём ещё.
  
  Он говорил это спокойно. Как человек, который нашёл способ облегчить себе работу.
  
  - Готовься, - сказал он. - Атакуем на рассвете. Всё мясо - в мешки. Кто откажется - будет расстрелян как предатель революции.
  
  
  
  Глава 10. Ночь перед...
  
  Гринберг не спал. Он сидел у костра и смотрел на огонь. Рядом сидел Кузьма.
  
  Ночь была чёрной. Не такой, как в Москве - там всегда было что-то: огни, окна, фонари. Здесь была тьма - густая, плотная, как смола. Над головой горели звёзды. Не такие, как в Москве - тусклые, редкие. Здесь их были тысячи. Миллионы. Они горели ярко, холодно, равнодушно. Кузьма смотрел на них и думал: "Эти звёзды видели динозавров. Они видели, как они умирали. Они увидят, как мы умираем. Им всё равно. Им всегда всё равно".
  
  - Семён, - сказал Кузьма. - Что делать?
  
  - Не знаю, - сказал Гринберг. - Я всю жизнь верил. В революцию, в правду, в то, что мы строим новый мир. А теперь... - он замолчал. - Теперь я не знаю, чем мы отличаемся от тех, против кого мы воевали.
  
  - Мы не отличаемся, - сказал Кузьма.
  
  - Нет, - сказал Гринберг. - Отличаемся. Они убивали людей. А мы будем есть разумных. Это хуже.
  
  Он встал.
  
  - Я не буду стрелять, - сказал он. - Ни в ящеров, ни в этих. Я не могу.
  
  - Тебя убьют, - сказал Кузьма.
  
  - Знаю, - сказал Гринберг. - Но если я буду стрелять - я убью себя сам. А так - убьют другие. Разница есть.
  
  Он вернулся к костру и сел. Кузьма смотрел на него и не знал, что сказать.
  
  Потом Гринберг сказал:
  
  - Кузьма. Если я не вернусь - напиши матери. В Одессу. Скажи, что я не струсил. Скажи, что я не предал. Скажи, что я просто не смог.
  
  Кузьма кивнул. Он знал, что не напишет. Не сможет.
  
  
  
  Глава 11. Атака
  
  На рассвете отряд окружил пещеру. Кравец распределил позиции: пулемёт - с фланга, стрелки - по кругу, динамит - у входа, чтобы обрушить скалы, если разумные попытаются уйти.
  
  Гринберг стоял в стороне. Винтовка была у него в руках - но он не поднял её.
  
  Кравец подошёл к нему.
  
  - Последний раз спрашиваю, - сказал он. - Будешь стрелять?
  
  - Нет, - сказал Гринберг.
  
  Кравец выстрелил из своего нагана. Гринберг упал. Красноармейцы смотрели на его тело, и никто не сказал ни слова.
  
  - Начинаем, - сказал Кравец.
  
  Пулемёт застучал. Очередь прошла по толпе - по телам, по рукам, по головам. Разумные падали. Одни - сразу. Другие - пытались встать. Третьи - ползли к своим детёнышам. Кузьма стрелял. Он не хотел. Но стрелял. Потому что если бы он не стрелял - его бы расстреляли. Потому что он был красноармейцем. Потому что он выполнял приказ. Он видел, как один из разумных - старый, с седыми чешуйками - поднял копьё и бросил в сторону пулемёта. Копьё пролетело мимо. Пулемёт застучал снова. Старый упал. Кузьма видел, как маленький детёныш - тот, что грел руки у костра, - выбежал из пещеры и побежал к упавшей матери. Он не понимал, что происходит. Он не знал, что такое смерть. Он просто бежал к матери. Пулемёт застучал. Детёныш упал. Кузьма закрыл глаза. Но выстрелы не прекратились. Они никогда не прекращались.
  
  Разумные выбежали из пещеры - с копьями, с камнями, с детёнышами на руках. Они кричали. Они не понимали, что происходит. Они видели существ с огненными палками, которые убивали их сородичей, и не знали, за что.
  
  Когда всё кончилось, пещера была завалена телами. Разумные лежали вповалку - старики, женщины, детёныши. Никто не ушёл. Никто не сдался. Они защищали свой дом до конца.
  
  Кравец ходил между телами и считал.
  
  - Сто двадцать три, - сказал он. - Маловато. Но на первый раз хватит. Разделать, мясо - в мешки. Детёнышей - тоже. Они нежные, их можно целиком.
  
  Кузьма смотрел на это и чувствовал, как что-то в нём умирает. Он больше не плакал. Он просто смотрел.
  
  А потом началась разделка. И тут они поняли, что даже это - не спасение. Сто двадцать три тела - это меньше тонны мяса. Меньше, чем один зауропод. Они убили разумных, чтобы получить жалкие крохи.
  
  Кравец молчал. Он тоже это понял. Но отступать было поздно.
  
  - В следующий раз, - сказал он, - найдём ещё пещеру. Их тут много. Надо искать.
  
  Он говорил это спокойно. Как человек, который нашёл способ облегчить себе работу.
  
  А Кузьма смотрел на пещеру - на могилы у входа, на потухший костёр, на кости, которые они не стали забирать, - и знал: сюда они не вернутся. Портал откроется в другом месте. Эта пещера, эти могилы, эти кости - останутся здесь. Навсегда. Никто не придёт. Никто не вспомнит. Никто даже не узнает, что здесь кто-то жил.
  
  Их не похоронят. Их съели.
  
  
  
  Глава 12. Мясо
  
  
  На заводе пахло варёным мясом. Пар стоял столбом - густой, жирный, он оседал на стенах, на окнах, на лицах рабочих. В котлах кипело мясо. Его варили, солили, закатывали в банки. Банки были серые, с жёлтым жиром. На этикетке было написано: "Юрская тушёнка. Высший сорт".
  
  Богданова привели на завод - показать, как перерабатывают мясо. Он стоял у котла и смотрел. В котле плавали куски - светлые, с острым запахом. Он взял ложку. Попробовал. Мясо было мягкое, нежное, вкусное. Оно не пахло болотом. Оно пахло чем-то другим - чем-то, что он не мог назвать. И почувствовал, как что-то в нём сжалось. Он не знал, что это. Может быть, совесть. Может быть, страх. Может быть, правда.
  
  Консервы были консервами. Паёк был пайком. Люди ели и благодарили.
  
  Газеты писали: "Экспедиция наращивает темпы!", "Юрский паёк - в каждый дом!", "Товарищ Богданов удостоен ордена Красного Знамени!"
  
  Богданов читал газеты и не понимал, почему ему так тошно.
  
  
  
  Глава 13. Возвращение
  
  Богданов был в подвале, когда катушки изменили тон. Гудение стало выше, тревожнее. Кто-то шёл через портал. Он поднялся наверх - в актовый зал.
  
  Отряд вернулся - шестнадцать из двадцати четырёх.
  
  Последний рейд длился все восемьдесят восемь часов. Кравец доложил Богданову:
  
  - План выполнен. Мясо доставлено. Потери - восемь человек. Нужно пополнение.
  
  - Восемь? - переспросил Богданов. - За один рейд?
  
  - За последний, - сказал Кравец. - Двое - лихорадка. Один - хищники. Один - упал в болото, не нашли. Трое - в пещере. И Гринберг.
  
  Богданов смотрел на него.
  
  - В пещере? Что за пещера?
  
  Кравец помолчал. Потом сказал:
  
  - Не думаю, что это важно.
  
  - Говори.
  
  Кравец рассказал. О разумных. О том, что их мясо съедобно. О том, что Гринберг отказался стрелять. О том, что приказ был выполнен.
  
  - Мясо есть мясо, - сказал он. - Вы просили мясо. Я достал мясо. Какая разница, чьё оно?
  
  Богданов слушал и чувствовал, как земля уходит из-под ног.
  
  - Вы... - сказал он. - Вы убили разумных? И привезли их мясо?
  
  - Да, - сказал Кравец. - Это был приказ. Голодные дети в Москве...
  
  - Замолчи, - сказал Богданов.
  
  Он сел на пол. Просто сел, не думая о том, что пол холодный и грязный. В актовом зале, у портала, который всё ещё дрожал. Мир, который они ломали, был ещё там. За тонкой плёнкой времени. И он знал: он не может туда вернуться. Не может похоронить. Не может исправить.
  
  - Я не знал, - сказал он. - Я думал... я думал, там только ящеры. Только животные. Я не знал, что вы там найдёте разумных.
  
  - Там всё, - сказал Кравец. - Там целый мир. И мы в него влезли. Но приказ выполнен! И пополнение нужно к утру.
  
  Богданов молчал.
  
  А потом спросил:
  
  - Где они?
  
  - Кто? - не понял Кравец.
  
  - Разумные. Те, кого вы убили. Где они теперь?
  
  - Там, - сказал Кравец. - В пещере. Мы всё забрали. Мясо - в мешки. Кости остались. Внутренности. Кровь. Мы не стали возиться.
  
  Богданов закрыл глаза.
  
  - Значит, они остались там, - сказал он. - В этой точке. Которая теперь закрыта. Навсегда.
  
  - Ну да, - сказал Кравец. - А что?
  
  Богданов не ответил.
  
  Он думал о том, что эти существа - те, кого убили, и те, кого не успели, - остались в точке, которая больше не существует для них. Они не могут вернуться. Не могут похоронить. Не могут даже увидеть, что натворили. Точка закрыта. Мир, в котором они были, стёрт - потому что они ушли, а портал открылся в другом месте.
  
  И тогда он спросил:
  
  - А если бы вы вернулись? Через сутки. В ту же точку. Смогли бы?
  
  Кравец посмотрел на него.
  
  - Вы же сказали - нельзя, - ответил он. - Точка сдвигается.
  
  - Да, - сказал Богданов. - Нельзя.
  
  Он замолчал.
  
  А Кравец добавил:
  
  - Да и зачем? Мы всё равно всё забрали. Что там смотреть?
  
  
  
  Часть третья. ЦЕНА
  
  
  
  Глава 14. Разговор с Пахомовым
  
  В Москве его ждали. Пахомов был доволен: план выполнялся, мясо шло, голод отступал. Но Богданов пришёл не с отчётом.
  
  Совнарком был в Кремле. Богданов шёл по коридорам - длинным, сводчатым, с высокими потолками. По стенам висели портреты - Маркс, Энгельс, Ленин. Под портретами стояли часовые - молодые, в будённовках, с винтовками. Они смотрели на Богданова и не видели его. Он был для них - никто. Инженер из Звенигорода. Человек, который открыл дверь в прошлое. Человек, который накормил Москву. Человек, который тоже умрёт.
  
  Он ждал в приёмной. Долго. Часы на стене тикали - громко, медленно, равнодушно. Он смотрел на них и думал: "Сколько у меня осталось? Час? Два? Сутки?" Он не знал. Он знал только, что это - последний разговор. Последний раз, когда он видит Пахомова. Последний раз, когда он пытается что-то изменить.
  
  В приёмной сидели люди. Секретари с папками. Военные с картами. Кто-то с чайником. Пахло бумагой, чернилами и табаком. За окном шёл снег - мокрый, тяжёлый. Москва была серой. Дома - серые, небо - серое, лица - серые. Богданов смотрел в окно и думал: "Я не хочу сюда возвращаться. Никогда".
  
  Наконец дверь открылась.
  
  - Заходи, - сказал Пахомов.
  
  Кабинет был большой. Стол - дубовый, с зелёным сукном. На столе - папки, карты, телефон. На стене - карта России. На подоконнике - графин с водой. Пахомов сидел за столом. Он был в той же кожанке. Он выглядел усталым.
  
  - Ну? - сказал он. - Докладывай.
  
  - Нужно остановить, - сказал Богданов.
  
  Пахомов поднял бровь.
  
  - Что остановить?
  
  - Экспедицию. Портал. Всё. Мы не имеем права.
  
  Пахомов долго смотрел на него. Потом сказал:
  
  - Ты понимаешь, что говоришь? Люди едят. Дети едят. Голод отступает. Ты хочешь это отменить?
  
  - Там разумные существа, - сказал Богданов. - Мы убили разумных. Мы привезли их мясо. Мы кормим Москву разумными. И даже не можем накормить досыта - потому что двадцать четыре человека не заменят роту. Мы убиваем ради двадцати пяти тонн в день. Мы убиваем ради крох.
  
  - Это ящеры, - сказал Пахомов. - Это не люди.
  
  - А кто решает, кто люди? - спросил Богданов. - Ты? Я? Кравец? Он решил. Он нашёл способ проще. Он не злодей. Он просто со сметкой. Ему сказали: мясо. Он принёс мясо. Какая разница, чьё?
  
  Пахомов молчал.
  
  - Но есть ещё одна вещь, - сказал Богданов. - Каждый рейд - новая точка. Мы не возвращаемся на старое место. Значит, всё, что мы там оставили - тела, могилы, кости, - осталось там. Навсегда. Мы не можем вернуться. Не можем похоронить. Не можем исправить. Мы просто стираем. Каждую точку. Каждый рейд.
  
  Пахомов смотрел на него.
  
  - И что? - спросил он.
  
  - А то, - сказал Богданов, - что это уже не добыча. Это уничтожение. Мы не берём мясо у природы. Мы вырезаем миры. И идём дальше. Как саранча. Как чума.
  
  Пахомов встал.
  
  - Ты устал, товарищ Богданов, - сказал он. - Иди отдохни. Завтра поговорим.
  
  Богданов понял: завтра не будет. Завтра его арестуют. Хуже уже не будет.
  
  Он вышел на улицу. Москва была серой. У вокзала сидели нищие. Дети. Они протягивали руки и говорили: "Дяденька, дай хлебца". Богданов смотрел на них и не чувствовал ничего. Он достал из кармана кусок хлеба - последний, что у него был. Отдал. Дети схватили и убежали. Он смотрел им вслед и думал: "Я хотел накормить вас. Всех вас. А теперь не знаю, чем я вас накормил".
  
  
  
  Глава 15. Ночь
  
  Он вернулся в Звенигород поздно. Гимназия стояла тёмная - окна забиты, труба без дыма. Он вошёл через чёрный ход - чтобы не встретить никого. Спустился в подвал.
  
  Машина работала - катушки гудели, топка горела. Наверху, в актовом зале, портал был открыт. Там, за ним, был юрский период. Там были ящеры. Там были разумные - те, кто ещё остался жив. Там был мир, который они ломали.
  
  Подвал был холодный. Бетонные стены, низкий потолок, лампочка на проводе. Машина стояла в углу - паровой котёл, кольца катушек, стеклянные колбы, провода. Она гудела. Ровно, тихо, живо. В топке горел уголь - настоящий, чёрный, блестящий. Пахомов сдержал слово. Уголь привезли. Много угля. Теперь машина могла работать постоянно. Но Богданов всё равно глушил её после каждого рейда - потому что знал: уголь кончится. Всё кончится. Рано или поздно.
  
  Богданов подошёл к машине и положил руку на рубильник.
  
  Он думал о голодных детях в Москве. О рабочих, которые ели юрскую тушёнку и благодарили его. О Гринберге, которого застрелили за то, что он отказался быть винтиком в системе. О разумных существах в пещере, которые не знали, что где-то есть другой мир, который хочет их съесть. О детёнышах, которых привезли в мешках и сварили в котлах.
  
  Он думал о том, что время - не ресурс. Что прошлое - не склад. Что мир - не мясо.
  
  И он выключил рубильник.
  
  Катушки замолчали. Наверху, в актовом зале, воздух перестал дрожать. Портал закрылся.
  
  Богданов постоял минуту. Потом поднялся наверх - в актовый зал. Арка была пуста. Просто воздух. Просто пространство между стенами. Ничего. Он смотрел на это место и думал: "Здесь была дверь. Я её открыл. Я её закрыл. И теперь здесь ничего нет".
  
  Он пошёл в кабинет. Сжёг рукописи - сорок три листа, свёрнутые в трубку. Сжёг расчёты - двенадцать страниц, мелким почерком. Сжёг схему. Огонь был маленький - жёлтый, дрожащий. Бумага горела медленно. Богданов смотрел на огонь и думал: "Вот и всё. Идея, опередившая своё время. Идея, которая не спасла никого. Идея, которая убила".
  
  Он сидел у печки до утра. Смотрел на огонь. Слушал тишину. Катушки молчали. Портал не дрожал. Мир был просто миром. Без дверей. Без чудес. Без надежды.
  
  
  
  Глава 16. После
  
  Его арестовали на следующий день. Когда грузовики пришли за мясом. Красноармейцы толкались в актовом зале не понимая что происходит. Пахомов не приехал. Приехала машина с двумя чекистами. Обвинили во вредительстве, саботаже, измене революции.
  
  Суд был скорым. Трибунал. Три человека - в кожанках, с красными звёздами на фуражках. Они сидели за столом, накрытым красной скатертью. На столе лежали бумаги - его письмо, его чертёж, его подпись.
  
  Богданов стоял перед ними. Он не защищался. Он не спорил. Он просто стоял.
  
  - Гражданин Богданов, - сказал председатель. - Вы обвиняетесь во вредительстве, саботаже и измене революции. Взвод красноармейцев погиб по вашей вине. Признаёте ли вы себя виновным?
  
  Богданов молчал. Потом сказал:
  
  - Я хотел накормить голодных. Я думал, что прошлое - это кладовая. Но прошлое - это дом. А мы в него влезли, как воры. И я не знаю, кто мы после этого. Люди? Или ящеры?
  
  Председатель посмотрел на него. Долго. Потом кивнул.
  
  - Увести.
  
  Его расстреляли на рассвете. Не на том рассвете, что был в юрском периоде - там рассвета не было. А на этом - сером, холодном, московском. Он стоял у кирпичной стены. Смотрел на небо. Думал о детях. О Гринберге. О разумных. О детёнышах. О звёздах. Потом прозвучал выстрел. И всё кончилось.
  
  Машину времени разобрали. Катушки, конденсаторы и провода свалили в ящик и опечатали. В архивах остался только отчёт: "Экспедиция в юрский период признана нецелесообразной. Мясо динозавров по вкусу напоминает курицу. Рекомендуется к дальнейшему употреблению".
  
  На складах ещё оставались ящики. Их доедали всю зиму. Никто не спрашивал, чьё это мясо. Никто не хотел знать.
  
  А через сто лет кто-то снова откроет портал. И снова встанет вопрос: имеем ли мы право?
  
  Ответа нет. Есть только время. И оно не прощает.
  
  
  
  Эпилог
  
  В юрском периоде, в пещере, разумное существо с длинными руками и большими глазами сидело у костра и смотрело на звёзды.
  
  Оно было старое - чешуя поседела, руки дрожали. Оно смотрело на звёзды. Звёзды были яркие, холодные, равнодушные. Они горели миллионы лет. Они видели, как пришли странные существа с огненными палками. Они видели, как они убили его сородичей. Они видели, как они забрали их тела. Они видели всё. И ничего не сделали.
  
  Существо смотрело на звёзды и думало: "Кто они? Откуда? Зачем?" Оно не знало. Оно не могло знать. Оно просто жило. Оно просто смотрело на звёзды. И было счастливо.
  
  А где-то в Москве, в 1924 году, в квартире на втором этаже, за столом, накрытым белой скатертью, сидел мальчик. Ему было восемь лет. Его звали Игорь. Он ел тушёнку из банки - серую, с желтоватым жиром, с запахом, который он не мог назвать. Он не знал, что это за мясо. Он не спрашивал. Ему говорили: "Это юрское. Это полезное. Ешь".
  
  Он ел и был сыт.
  
  Он не знал, что ест плоть существа, которое умело думать и чувствовать. Которое хоронило своих мёртвых. Которое защищало своих детёнышей. Которое смотрело на звёзды.
  
  Он просто ел. И был сыт.
  
  А рядом сидел его отец - товарищ Пахомов, уполномоченный по борьбе с голодом. Он смотрел, как сын ест. Он не ел сам. Он не мог. Он знал, что это за мясо. Он знал, откуда оно. Он знал, сколько людей - и не людей - погибло, чтобы эта банка стояла на его столе.
  
  Он знал всё.
  
  И он молчал.
  
  
  
  Конец
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"