1 августа 1811 года. Село Белополье, Киевская губерния
Утро ротмистра Алексея Бурцова началось в чужом саду возле перевёрнутой бочки из-под огурцов. В голове гудел тяжёлый колокол, во рту стоял кислый привкус вчерашнего пунша и пересохло так, будто он всю ночь жевал войлочный потник из-под седла. Прямо перед носом висела огромная, переспелая до черноты вишня. Бурцов сорвал её губами, выплюнул косточку в лопухи и попытался сообразить, какой сегодня день.
Солнце стояло уже высоко и припекало изрядно. Бурцов спал на ментике, подложив его под голову вместо подушки, и теперь на щеке остался отпечаток галуна. Из-за плетёного забора слышался тягучий плач скрипки - в соседнем дворе еврей-скрипач репетировал к воскресной свадьбе. Жизнь в полку, расквартированном в сонной Малороссии, текла размеренно и оттого невыносимо скучно.
Вчера вечером была игра. Бурцов проиграл корнету Звездочётову годовое жалованье своего эскадрона и лошадь, потом снова все отыграл у подполковника Безбородова. После карт был пунш у польской экономки. Там-то всё и случилось.
Уездный стряпчий, маленький человечек с крысиными глазками, давно уже точил зуб на ротмистра. Ещё весной, когда полк стал на постой в уезде, Бурцов пришёл в канцелярию за бумагами для квартирного довольствия и, не дождавшись, пока стряпчий их оформит, отобрал у него папку, швырнул на стол и сказал при писарях, что таких крючкотворов надо бы не в канцелярии держать, а на конюшне - навоз чистить. Стряпчий тогда проглотил обиду, но запомнил. А тут ещё и вечером, разгорячённый пуншем, Бурцов при всём честном обществе заявил, что вся его канцелярия - вертеп взяточников, а сам он первый среди них. Стряпчий побледнел и потребовал сатисфакции. Бурцов рассмеялся и щёлкнул его по носу. Тот смолчал, но глаза его стали совсем крысиными. А через час, когда Бурцов уже клевал носом за ломберным столом, стряпчий подсел к нему с рюмкой и вкрадчиво сказал:
- А вы, ротмистр, всё о подвигах мечтаете? А меж тем в Белополье непотребство творится. Помещик Лопухов дочку свою, Пелагею, силком за старого соседа выдаёт. За богатого вдовца, усадьба его тут рядом, за рощей. Девка плачет, убивается, а завтра венчание. Вот где истинное злодейство, а вы нас взятками стыдите.
Бурцов вскинулся. Стряпчий же вздохнул скорбно и добавил:
- Только вы, ваше благородие, никому. Я человек маленький, мне огласка ни к чему.
Гусарская кровь ударила в голову. Настоящее дело! Спасение невинности! Он даже не заметил, как стряпчий, пряча улыбку, выскользнул из-за стола.
Утром, едва продрав глаза, Бурцов уже знал, что делать. Он вскочил на вороного Шайтана и помчался в село. У церкви как раз толпился народ - венчание вот-вот должно было начаться. Бурцов, не разбирая дороги, подлетел к крыльцу, спрыгнул с коня, вбежал в храм, схватил невесту в охапку - та и пикнуть не успела - и вынес её на улицу. Кто-то закричал, кто-то бросился следом, но Бурцов уже вскинул девушку на седло и ускакал.
Он привёз её на постоялый двор, где квартировал полк. Гусары, увидев командира эскадрона с полуодетой девицей на руках, покатились со смеху. Бурцов, сияя, провозгласил:
- Господа! Перед вами жертва тирании! Её выдают насильно за старого сатира! Я вызволил её из позора! Приютите барышню, а я поеду разберусь с её тятенькой!
И тут девушка перестала всхлипывать. Она поправила съехавший чепец, шмыгнула носом и сказала спокойно:
- Вы эта... Отпустите меня, господин офицер. И руки ваши шустрые. И разбираться ни с кем не надобно. Я за Петра Ильича иду. По доброй воле. Он человек хороший, хоть и немолодой. Тятенька меня за него отдаёт, а я согласна. У него усадьба богатая, хозяйство крепкое. Я в церковь сама шла, никто меня силком не тащил. А вы меня схватили и сюда притащили. Зачем?
В зале повисла тишина, прерываемая лишь жужжанием мухи. Бурцов медленно опустился на лавку. Лицо его горело под слоем дорожной пыли.
- Какой стряпчий? - удивилась девица. - Никакого стряпчего я не знаю. Это вы, барин, видать, вчера лишнего выпили да спутали что-то.
Она встала, оправила платье и вышла. Через минуту за окном простучали колёса - подъехала коляска. Сам Пётр Ильич, грузный немолодой помещик с одышкой, приехал за своей невестой. Он ни на кого не кричал, только покачал головой, помог своей невесте сесть и увёз её.
Бурцов сидел ни жив ни мёртв. Денис Давыдов подошёл, налил ему водки и сказал без обычной насмешки:
- Выпьем, Алеша. За науку. В следующий раз, прежде чем кого-то спасать, спроси у него, надо ли его спасать. И у стряпчих не спрашивай - они задаром не говорят.
Бурцов выпил. Водка обожгла горло, но легче не стало. Ярость поднималась медленно, но верно. Сначала он злился на себя. Потом на девицу. Потом снова на себя. А потом вспомнил крысиные глазки, вкрадчивый голосок и рюмку, которую стряпчий ему подсунул.
- Ах ты, чернильная душа, - прошептал Бурцов и встал.
Стряпчего он нашёл там, где и ожидал, - в уездной канцелярии, за столом, заваленным бумагами. Маленький человечек что-то старательно писал, склонившись над листом, и даже высунул от усердия язык.
Бурцов вошёл, не постучавшись. Дверь он прикрыл за собой на засов.
Стряпчий поднял голову. Улыбка сползла с его лица, когда он увидел, кто стоит перед ним. Он попытался встать, но Бурцов уже подошёл вплотную.
- Ваше благородие, - пролепетал стряпчий, - я... я могу объяснить...
Бурцов молча взял его за шиворот, как берут нашкодившего кота. Стряпчий был лёгкий, как воробей. Бумаги полетели на пол. Чернильница опрокинулась, залив приказной стол синей лужей.
- Ротмистр! - взвизгнул стряпчий. - Это самоуправство! Я буду жаловаться! Губернатору! В Петербург! Императору!
Бурцов ничего не ответил. Он вынес стряпчего из канцелярии на крыльцо, спустился во двор и направился к заднему углу, где за сараем стояла та самая яма. Выгребная. Глубокая, тёмная, полная до краёв. Над ней уже гудели зелёные мухи.
Стряпчий понял всё за секунду до того, как это случилось. Он забарахтался, заверещал, вцепился Бурцову в рукав так, что затрещал сукно.
- Ваше благородие! Христом Богом! Не надо! Я всё скажу! Я признаюсь! Я подговорил! Я хотел вас проучить! За мздоимцев! За нос! Я больше не буду!
- Не будешь, - согласился Бурцов.
Он разжал пальцы. Стряпчий полетел вниз, взмахнув полами сюртука, как подстреленная ворона, и с громким чавканьем рухнул в яму. Брызги полетели во все стороны. Бурцов отступил на шаг, чтобы не забрызгало сапоги.
Из ямы донеслось бульканье, потом кашель, потом отчаянный визг:
- Караул! Утопаю! Помогите!
Бурцов постоял немного, глядя, как стряпчий барахтается в тёмной жиже, пытаясь ухватиться за скользкие края. Потом спокойно достал из кармана платок, вытер руки и пошёл прочь.
На крыльце канцелярии уже столпились писари. Они молчали, разинув рты. Бурцов прошёл мимо них, не удостоив взглядом. У коновязи его ждал Шайтан.
- Поехали, брат, - сказал ротмистр, влезая в седло. - Довольно на сегодня подвигов.
Он тронул поводья и выехал со двора. Позади всё ещё слышались крики и ругань. Солнце светило ярко, пахло пылью и полынью. Бурцов чувствовал, что совесть его если и не чиста, то, по крайней мере, удовлетворена.
Стряпчий выбрался из ямы нескоро. Вытащил его дворник за верёвку, которой обычно доставал ведро. Приказный выполз на четвереньки, облепленный мухами и жижей, и первым делом поклялся страшно отомстить. Он даже написал жалобу - на четырёх листах, с ссылками на законы, с приложением списка свидетелей и с указанием точного времени, места и обстоятельств учинённого над ним поругания. Жалобу он вложил в конверт, запечатал сургучом и отправил в губернское правление.
Ответ пришёл через месяц. Губернатор начертал на полях одно слово: 'Оставить без последствий'.
Стряпчий не поверил глазам. Он написал ещё одну жалобу - теперь в Петербург, в Сенат. Потом третью - военному министру. Потом четвёртую - лично государю. Он исписал две стопы бумаги, потратил на гербовые марки всё, что выиграл в карты у писарей, и совсем было воспрянул духом, когда наконец пришёл ответ из столицы.
В бумаге сообщалось, что 'дело о поругании уездного стряпчего учинено в бытность его, стряпчего, в нетрезвом состоянии и при невыясненных обстоятельствах, каковые обстоятельства сам проситель изъяснить не пожелал', а посему 'производством прекращено за недостатком улик'.
Стряпчий перечитал бумагу трижды. Получалось, что яму он выкопал сам, в неё сам и упал, а ротмистр Бурцов тут вообще ни при чём. Он хотел было написать пятую жалобу, но тут пришло известие, что полк, квартировавший в Белополье, высочайшим повелением направлен в действующую армию против турок, в Валахию. Ротмистр Бурцов убыл вместе со своим эскадроном.
Стряпчий сел на лавку, посмотрел в окно на пыльную улицу и долго молчал. В Валахию его жалобы не долетели бы, даже если бы он сам их повёз. А воевать с турками - это была не канцелярия. Это была война.
А Бурцов в это время уже переходил Дунай. Полк ехал по раскалённой степи. Пыль, пыль, пыль вилась за ним, как дым над ещё не зажжённым пожаром. Ротмистр вёл эскадрон в авангарде. Впереди были Силистрия, Шумла и Рущук. Впереди была настоящая война - та, для которой он, собственно, и был создан.
Он умер в начале 1813 года от раны, полученной в бою. О белопольской невесте он к тому времени давно забыл.
А стряпчий так и дожил свой век в Белополье, тихо ненавидя всех гусар на свете и до самой смерти вздрагивая, когда на улице пахло выгребной ямой.
Примечание: рассказ основан на реальных фактах биографии Алексея Петровича Бурцова (1783-1813). Современники называли его 'величайшим гулякой' и 'русским Лассалем'. Полк стоял в Киевской и Подольской губерниях, а сам Бурцов отличался безупречной храбростью, но крайне невоздержанным нравом. История о том, как он якобы спас юную невесту от насильственного брака, которая впоследствии оказалась легендой, упоминается в исторических исследованиях как характерный анекдот, иллюстрирующий разрыв между гусарской байкой и реальностью.