Он сверлил всегда. Утром, днём, вечером. Иногда ночью. Он сверлил стены, потолок, пол. Он сверлил в выходные, в праздники, в новогоднюю ночь. Однажды он сверлил в день своего рождения. Мы спросили, что он сверлит. Он сказал: "Надо". Мы спросили, что надо. Он сказал: "Надо, и всё".
Вероятно, стены в его квартире были похожи на решето. Потолок - на звёздное небо, только вместо звёзд дырки. Пол - на сыр. Мы не знали, как он ещё не провалился к нам. Мы ждали этого каждый день.
Мы просили. Мы стучали по батарее. Мы звонили в полицию. Полиция приезжала, слушала, говорила: "Ну, сверлит. И что? У нас полгорода сверлит". Мы писали жалобы. Мы ходили к участковому. Участковый говорил: "Мужик, ну ты чё? Ну, сверлит. Дай ему просверлить. Может, у него нервное".
У него было нервное. Мы были уверены. Потому что нормальный человек не сверлит в четыре утра. Нормальный человек спит. Нормальный человек не сверлит три года подряд. А Гриша сверлил.
Мы не выдержали. Мы купили дом в деревне. За бесценок. В деревне Кривоколенное, где лес подступал так близко, что корни вылезали на крыльцо. Мы купили его, чтобы уехать от Гриши. Чтобы тишина. Чтобы покой. Чтобы никто не сверлил.
Мы не спросили, почему так дёшево. Мы просто радовались. Как оказалось - зря.
Старуха Варвара Ильинична продала его, не глядя в глаза, и уехала к дочке в Москву в тот же день. На прощание сказала только:
- Подпол не открывайте.
Мы кивнули. Мы же интеллигентные люди. Кто в здравом уме открывает подпол? Мы собирались хранить там картошку.
II. Первая ночь
Первая ночь была тихой. Мы пили чай на веранде. В лесу кто-то давился смехом.
- Птица, - сказал я.
- Ветер, - сказала Аня.
Оба ошиблись.
III. Вторая ночь
Я проснулся от холода. Простыня была мокрой. Я протянул руку и наткнулся на нечто холодное, скользкое и глубоко недовольное жизнью. Оно квакнуло.
Я вскочил, включил свет.
На кровати сидели жабы. Не одна - десятки. Они сидели на подушке, на одеяле, на тумбочке. Одна - на груди Ани.
Я хотел её согнать. И тут увидел лицо Ани.
Она лежала с открытыми глазами. Не мигала. Не двигалась. Руки вытянуты вдоль тела, пальцы сжаты в кулаки. Губы приоткрыты, но она не дышала - или дышала так тихо, что я не слышал. Жаба сидела у неё на груди и, казалось, слушала, как у Ани колотится сердце.
- Аня, - сказал я. - Аня!
Она не отозвалась. Зрачки не реагировали на свет. Я потряс её за плечо - она не пошевелилась. Я взял её за руку - рука была холодная и твёрдая, как у куклы.
Я сбросил жаб с кровати - они прыгали, квакали, липли к рукам - и выбежал на веранду, таща Аню за собой. Она шла, переставляя ноги, но не смотрела, куда идёт. Как будто спала с открытыми глазами.
На веранде она наконец моргнула. Потом ещё раз. Потом её вырвало.
- Саша, - прошептала она. - Саша, что это было?
- Ты меня не слышала, - сказал я. - Ты не дышала. Я тебя тряс - ты не реагировала.
- Я всё слышала, - сказала она. - Я всё видела. Я просто не могла пошевелиться. Как будто кто-то держал меня изнутри. Я хотела закричать - и не могла. Я хотела оттолкнуть её - и не могла.
Она посмотрела на меня.
- Саша, это не жаба. Это оно. Оно так смотрит. Через жабу. Оно смотрело на меня. И я не могла ничего сделать.
Мы сидели на веранде до рассвета. В доме что-то падало. Мы не пошли смотреть.
Утром я всё-таки зашёл. Мебель была перевёрнута. Комод стоял на боку. На стене углём было выведено: "ВЫ ЗДЕСЬ НАВСЕГДА".
Я стоял и смотрел на эту надпись. Потом сказал:
- Ну, спасибо. Теперь я знаю, что мы не в гостях.
Аня нервно засмеялась. Я вздрогнул.
IV. Пётр Кузьмич
Утром мы пошли к соседу. Пётр Кузьмич сидел на крыльце, курил и смотрел на нас как на покойников, которые ещё не знают, что умерли.
- Уезжайте, - сказал он.
- Что там? - спросил я.
- Не знаю, - сказал он. - Я туда не лазил. Варвара не лазила. Никто не лазил. Но уезжайте.
- Почему?
- Потому что я тут всю жизнь живу, - сказал Пётр Кузьмич. - И знаю: кто в этом доме остаётся, тому не поздоровится. Варвара двадцать лет терпела. А до неё - другие. Тоже терпели. А потом уезжали. Все уезжали. Кто в Москву. Кто куда.
- А если не уедем?
- А я почём знаю? - сказал Пётр Кузьмич. - Может, ничего. Может, что. Я не профессор и не батюшка. Я тебе не объясню. Я просто говорю: уезжайте. Пока можете.
Он докурил и ушёл в дом.
- Саш, - сказала Аня. - Может, и правда уедем?
- Уедем, - сказал я. - Только сначала вызовем кого-нибудь. Кто в этом разбирается.
V. Семён
Вечером я полез в интернет. Набрал: "избавиться от нечисти в доме". Выскочило много всего. Половина - шарлатаны. Один сайт выглядел прилично: чёрный фон, белый текст, фотография мужика с бородой. "Семён. Экзорцист. Стаж 20 лет. Выезд на дом".
Я позвонил.
Семён приехал на УАЗе. Мужик лет пятидесяти, лицо красное, как старый кирпич, глаза черные, как вода в проруби. Выслушал, спустился в подпол, вылез через минуту. Быстро.
- Колодец, - сказал он. - И в нём оно. Сидит. Давно.
- Что делать?
- Амулет брошу. И заколотим. Оно и затихнет.
- Навсегда?
- На вечность. Шучу, - сказал Семён. - Ну, или пока доски не сгниют.
Он спустился, бросил в колодец что-то из сумки. Что-то булькнуло. Что-то квакнуло. Семён вылез, закрыл люк, и мы заколотили его досками. Вбили заговоренный гвоздь. Накрепко. Насмерть. Сверху поставили комод. И ещё один стул.
Потом он достал из сумки мешочек. Небольшой, холщовый, завязанный красной ниткой.
- Это на случай, - сказал он. - Если полезет. Внутри полынь, соль чёрная и ещё кое-что. Возьмёшь, высыпешь на ладонь и бросишь в него. Прямо в него. Не в люк. В него самого. И свечи зажигай на новь. Понял?
- Понял, - сказал я.
- Даст бог, не понадобится, - сказал Семён. - Но если понадобится - не перепутай.
Он уехал. Мы остались на три ночи одни.
VI. Три ночи
Ночь первая.
В полночь свечи погасли. Из угла донёсся голос. Анин.
- Саша... не уходи. Оставайся...
Аня сидела рядом со мной. Живая, тёплая. Испуганная. Молчала.
- Это не я, - прошептала она. - Я молчу.
- Я знаю, - сказал я. - Это оно.
- А чего оно хочет?
- Похоже, чтобы я остался.
- А ты?
- А я хочу спать.
Голос за стеной рыдал, умолял, срывался на хрип. Мы лежали и слушали, как кто-то в подполе очень старается. Было немножко неловко. Как будто к нам в гости пришёл человек, который не понимает, что его не ждали.
Ночь вторая.
Стены начали сочиться чёрной смолой. Мебель билась в конвульсиях. Из подпола доносился скрежет.
Комод, который мы поставили на люк, поехал в сторону. Мы поставили его обратно. Он поехал снова. Мы поставили шкаф. Шкаф поехал. Мы хотели удержать шкаф на месте. Передумали.
- Хорошая мебель, - сказал я. - Дубовая.
Аня не засмеялась.
Ночь третья.
Я дал Ане отвар. Она уснула. Я сидел у двери. В полночь свечи погасли.
- Саша, - сказал голос. Мой собственный.
- Чего? - сказал я.
- Ты же знаешь... Это я.
- И что?
- Я ждал тебя.
- Ну, ждал. Молодец. А я спать хочу.
- Ты уже мой.
- Слушай, - сказал я. - У меня ипотека. У меня работа. У меня нервная жена, которая по ночам проверяет входные замки. Мне некогда быть твоим. Давай в другой раз.
Голос замолчал. Потом сказал:
- Ты не уйдешь отсюда. Поверь мне.
- Не верю, - сказал я.
- А зря.
- Может, и зря.
И тогда я увидел тень. В углу, у печи. Она была не как все тени. Она была гуще. Плотнее. И она шевелилась. Медленно. Как будто дышала.
Я вспомнил про мешочек. Достал его, развязал. Внутри - полынь, чёрная соль и что-то ещё, сухое и пахучее. Я высыпал всё на ладонь и бросил в эту тень.
Прямо в неё. Как сказал Семён.
Тень дёрнулась. Из угла донёсся визг. Не крик - визг. Как будто кто-то царапал стекло. Потом тень сжалась, побелела и осыпалась пылью. Как будто её и не было.
Заорал чей-то петух, явно страдавший бессоницей. Всё исчезло.
VII. Утро
Мы заколотили подпол ещё раз. На всякий случай.
Мы уехали в город. Дом остался. Подпол заколочен. Амулет на дне.
Мы выставили дом на продажу, за бесценок. Через месяц дом купили. Молодая пара из города. Мы не спрашивали, зачем им. Мы просто отдали ключи и они уехали.
- Всё, - сказала Аня. - Кончилось.
- Кончилось, - сказал я.
Мы жили в городе. Аня перестала бояться и проверять замки. Тишина.
VIII. Опять Гриша
Однажды я встретил в подъезде Гришу. Того самого соседа, который сверлил стены. Из-за него мы и купили тот дом.
Он выглядел плохо. Мешки под глазами, руки трясутся.
- Квакают, - сказал он.
- Что? - спросил я.
- Квакают, - повторил он. - Под полом. По ночам. Я сверлю - квакают. Я не сверлю - квакают.
Я молчал. Он посмотрел на меня.
- Саш, - сказал он. - Ты в деревне был. Там жабы были?
Я не ответил. Я просто пошёл к себе. Аня ждала на кухне.
- Гриша? - спросила она.
- Гриша, - сказал я.
- и что теперь?
- Квакают теперь.
Аня улыбнулась.
- Знаешь, - сказала она. - А ведь это единственное, что от всей этой купли-продажи осталось. Жабы. Иногда квакают. Над головой.
Через месяц Гриша обратился к врачу. Невролог послушал, постучал молоточком по коленкам, пожал плечами и направил к психиатру. Психиатр долго расспрашивал, что именно квакает, как квакает, когда началось. Потом вздохнул и поставил диагноз. Слуховые галлюцинации. Нервное истощение. На учёт.
Теперь Гриша пьёт таблетки. Каждое утро. Три штуки. От жаб не помогает. Но он пьёт. Потому что если не пить - приходит врач. А врачи жаб не слышат. Они слышат только Гришу. И записывают в историю болезни.
Мы с Аней живём под ним. По ночам я просыпаюсь и слушаю. Тихо. А Гриша наверху лежит и слушает жаб. Только он думает, что это у него в голове.
Я не говорю ему. Зачем? Он всё равно не поверит. Он теперь официально нездоровый. А мы здоровые. Мы спим. Иногда просыпаемся. Слушаем. И засыпаем снова.
А Гриша не спит. Он лежит и слушает. И думает: "Надо отсюда уехать". И однажды он встанет, соберёт вещи и поедет искать дом в деревне. Подальше от города. Подальше от жаб. Чтобы тишина. Чтобы покой.
И он найдёт. Обязательно найдёт. Дом в деревне. За бесценок. С подполом.