Я стоял на веранде нашего дома в Колорадо-Спрингс, смотрел на запад, где над Скалистыми горами клубились грозовые тучи, и держал в руках термометр. Сорок один и два. Ещё полградуса - и придётся звонить в коммунальную службу, чтобы сбросили мощность на нашем секторе.
- Пап, а когда вылупится?
Томми, шесть лет, стоял рядом и дёргал меня за рукав. Мой сын от первого брака. Он жил с нами с трёх лет - после того, как его мать ушла и оставила его мне. Мэри вырастила его как родного. В его глазах был тот же вопрос, что и у меня: ну когда?
- Через девять месяцев, сынок. Если всё пойдёт по плану.
Девять месяцев - от кладки до вылупления. А до этого яйцо зреет внутри Мэри почти три недели: овуляция, оплодотворение, скорлупа. Врачи сказали - три недели, может, чуть меньше. Все эти три недели мы жили как на иголках: каждый день мог быть последним, каждый день яйцо могло не сформироваться, отторгнуться, погибнуть. А потом - кладка, и дальше уже инкубатор, и уже не мы решаем, а тепло и время.
Девять месяцев. Я пересчитал в уме - в третий раз за утро. Мы с Мэри ждали этой кладки четыре года. Четыре года анализов, консультаций, накоплений на инкубатор второго класса. Я работал инженером-теплотехником на заводе "Вестингауз", Мэри - бухгалтером в муниципалитете, и всё это время мы откладывали каждый цент, потому что государственная квота на кладку выдаётся раз в жизни, а частный инкубатор стоит как хороший автомобиль.
Впрочем, у нас был неплохой. "Хронос-7", чешской сборки, с автономным питанием и резервным генератором. Стоял в подвале, в специальной комнате с двойными стенами. Одно яйцо. От Мэри.
Врачи говорили, что после операции, когда ей удалили один яичник, она сможет отложить только одно яйцо за кладку - и то с трудом. А генетический скрининг показал высокую вероятность наследственных аномалий. Миопатия - только один из рисков. Шанс на здорового ребёнка - меньше пятидесяти процентов.
- Я обязан вас предупредить, - сказал врач, пожилой, с усталыми глазами. - Если вы решитесь на кладку, это будет на ваш страх и риск. Никаких гарантий. И учитывая вашу квоту, второй попытки не будет. Либо это яйцо, либо никаких.
Мэри сидела очень тихо. Я взял её за руку.
- У нас есть варианты? - спросил я.
- Только один, - сказал врач. - Не откладывать. Но вы должны понимать, на что идёте.
- А если не вылупится? - спросил Томми, когда мы вернулись домой.
- Вылупится, - сказал я твёрдо. - Не каркай.
Мэри вышла на веранду с кувшином лимонада. Она была бледная - последние месяцы дались ей тяжело. Гормональная терапия, диета, режим.
- Тревожишься? - спросила она, ставя кувшин на стол.
- Нет, - соврал я. - Всё под контролем.
На самом деле я тревожился. Потому что за неделю до этого в нашем районе произошёл случай, о котором трубили все газеты: у семьи Джонсонов из соседнего квартала отключили электричество из-за долгов, и их инкубатор остыл на три часа. Когда свет дали, было поздно. Эмбрион - мёртвый. Миссис Джонсон попала в больницу с нервным срывом.
Я проверил генератор дважды. Потом ещё раз.
Сегодня позвонила Дженни.
- Джон, - сказала она странным голосом. - Тут... тут что-то не так. Приезжай. Только никому.
Я бросил трубку и помчался к ней. Дженни жила в двух кварталах от нас, в маленьком доме, который снимала вместе с мужем-военным. Она была родной сестрой Мэри - младше на три года, похожая лицом, но с другим характером: резкая, прямая, не привыкшая жаловаться. Пит уехал на войну - куда-то на Ближний Восток, в составе миротворческого контингента - за день до того, как Дженни отложила яйцо. Он даже не видел его. Уехал, а яйцо она отложила уже без него. Так совпало.
Инкубатор у неё был старенький, китайский - из тех дешёвых моделей, что продавались на распродажах лет десять назад. Рассчитанный на одно яйцо, с поцарапанным стеклом и вечно барахлящим термостатом. Но работал исправно.
Она стояла в подвале, у открытой дверцы инкубатора, и курила - хотя бросила ещё до кладки.
- Смотри, - сказала она и ткнула сигаретой в стекло.
Я посмотрел. Внутри, на мягкой подстилке, лежало яйцо. Но не такое, как мы ждали.
- Оно зелёное, - сказала Дженни.
- Вижу.
- Джон, оно было белым. Я откладывала белое. Я помню. Я смотрела на него, когда клала в инкубатор. Белое, чуть продолговатое. А утром открыла - а там это.
Она говорила так, будто увидела это впервые. Потом я понял, что она играла. Но в ту минуту я ещё не знал.
Я посмотрел внимательнее. Яйцо было чуть меньше обычного, с зеленоватым оттенком скорлупы. У самого основания - тонкая сетка тёмных прожилок, как трещины на льду.
- Может, свет так падает, - сказал я неуверенно.
- Джон, я его трогала. Оно тёплое. Оно живое. Но оно не моё.
- Как это "не твоё"? Ты же его отложила.
- Я отложила белое. А это... - она запнулась. - Это не то, что я отложила.
Я смотрел на зелёное яйцо и чувствовал, как у меня холодеет спина. В нашем мире, где женщины откладывают яйца, а мужчины отвечают за них в инкубаторах, существовала одна проблема, о которой не говорили в приличном обществе. Подмены. Кражи. Чёрный рынок "элитных" кладок - яиц с хорошей генетикой, которые воровали и подкладывали в чужие инкубаторы, чтобы потом забрать вылупившегося ребёнка.
- Вызови полицию, - сказал я.
- Нет! - она схватила меня за руку. - Нет, Джон. Пожалуйста. Если Пит узнает... если военные узнают... Они решат, что это я. Что я... что я сделала что-то не то. Что я связалась с кем-то. Понимаешь? Пит на войне. Если до него дойдёт, что у меня в инкубаторе чужое яйцо - он с ума сойдёт. Или хуже.
- Дженни, это может быть кража. Твоё яйцо украли.
- Я знаю. - Голос у неё сорвался. - Но я не могу. Не могу, чтобы кто-то узнал. Пока Пит не вернётся. Пока я не пойму, что делать.
Я молчал. Я понимал её страх. В военное время, с мужем на фронте, любое подозрение - измена, связь с чужими, "неправильная" кладка - могло обернуться катастрофой. Военные не любят сюрпризов в семьях.
- Хорошо, - сказал я наконец. - Полицию не вызываем. Но нам нужно знать, что это такое.
- Как?
Я посмотрел на яйцо. Потом на Дженни.
- Дай мне соскоб. Я отвезу в лабораторию. Анонимно. Никто не узнает, чьё это яйцо. Просто образец.
Она колебалась.
- А если они поймут? По ДНК?
- По скорлупе - нет. Там нет ДНК матери. Только эмбриона. А эмбрион... - я помедлил, - эмбрион они не идентифицируют, пока он не вылупится.
Это была ложь. Наполовину. Лаборатория могла многое. Но Дженни хотела верить.
- Хорошо, - сказала она. - Бери.
Я достал из кармана перочинный ножик, осторожно соскоблил несколько чешуек с основания скорлупы - там, где были тёмные прожилки. Ссыпал в чистый пакетик. Убрал в карман.
А перед уходом, пока Дженни отвернулась, я взял с её расчёски несколько волосков. Не для анализов. Для сравнения. Без них лаборатория увидела бы только "аномальный геном" - смесь, в которой один компонент не человеческий. А с ними смогла бы вычесть мать и сказать точно: сколько наборов и какие. Я не сказал ей об этом. Она бы не поняла. Или поняла бы слишком хорошо.
- Три дня, - сказал я. - Я позвоню.
Лаборатория вернула результаты через три дня. Я отвёз образец в частную клинику в Денвере, заплатил наличными, назвался чужим именем. Мне позвонили на завод, в цех, где я проверял теплообменники.
- Мистер... э-э... Смит? - голос был официальный, с лёгким акцентом. - Лаборатория "Геномика-Плюс". Мы исследовали образец, который вы передали.
- Да?
- Генетический анализ показал... - он помедлил. - Скажите, вы знакомы с термином "химерный эмбрион"?
Я сел на верстак. Рядом грохотал пресс, и я зажал свободное ухо.
- Что?
- Эмбрион внутри яйца содержит ДНК трёх родителей. Не двух. Трёх. И... - он снова помедлил. - Один из наборов не человеческий.
- Как вы это поняли? - спросил я. - По скорлупе материнскую ДНК не определить.
- Верно. Но вы передали вместе с образцом скорлупы ещё и волоски. Мы сравнили. Два набора - человеческие, один из них совпал с волосками. Третий - не человеческий.
Я закрыл глаза. Значит, я не зря взял её расчёску.
- Что значит "не человеческий"?
- Мы не знаем. Это не обезьяна, не свинья, не что-либо из известных видов. Это... что-то другое. И оно активно развивается. Быстрее, чем человеческий эмбрион. Намного быстрее.
Я положил трубку, не попрощавшись.
Дома я не сказал ничего. Мэри была на кухне, готовила ужин, напевала что-то из старого мюзикла. Томми играл в гостиной с деревянным поездом. Я стоял в дверях и смотрел на них, и думал о том, что через девять месяцев - уже через восемь с половиной - из нашего инкубатора вылупится ребёнок. Наш ребёнок. И я не знал, что с этим делать.
Потому что где-то в двух кварталах от нас, в старом китайском инкубаторе, лежало яйцо, которое не было человеческим. И я не знал, связано ли это с нами. Или это просто совпадение. Или - что хуже - предупреждение.
Я спустился в подвал, открыл дверцу нашего "Хроноса-7" и посветил фонариком. Одно яйцо лежало на подстилке. Белое, идеально овальное. От Мэри.
Я смотрел на него минуту, две, пять. Потом закрыл дверцу и прислонился к стене.
"Может, это просто совпадение, - думал я. - Может, у Дженни брак, мутация, ошибка природы. А у нас всё нормально".
Я хотел в это верить.
Вечером я позвонил Дженни.
- Ты всё знала? - спросил я.
Молчание.
- Дженни, ты знала, что яйцо необычное?
- Джон, я... - она всхлипнула. - Я не знала, что оно такое. Я думала, это просто... просто ошибка. Генетическая. Может, мутация. Я не хотела тебя пугать.
- А теперь?
- Теперь я боюсь, - прошептала она. - Джон, я боюсь. Что если... что если это не ребёнок? И что если Пит вернётся и увидит?
- Пит вернётся не скоро, - сказал я. - У тебя есть время.
- А если не хватит?
Я закрыл глаза.
- Нам нужно поговорить с кем-то. С учёными. С военными. С кем угодно.
- Нет! - её голос сорвался. - Нет, Джон, ты не понимаешь. Если они узнают, они заберут яйцо. Они заберут его. А я... я не могу. Это моё. Это часть меня. И Пит... Пит не должен знать. Пока.
- Дженни, это может быть опасно.
- Я знаю. - Она помолчала. - Но я всё равно не отдам.
Я повесил трубку и долго сидел в темноте, слушая, как наверху Мэри укладывает Томми спать. Она пела ему колыбельную - ту самую, которую пела мне его бабушка.
А в подвале, в тёплой темноте инкубатора, лежало яйцо. Обычное. Белое. Наше.
И где-то в двух кварталах от нас, в старом китайском инкубаторе, лежало второе. Зелёное. Чужое.
---
Часть II. Айрин
На десятый день после кладки Дженни позвонила снова.
- Джон, - сказала она спокойно. - Приезжай. Есть разговор. Пит на базе, вернётся через несколько месяцев. И... возьми с собой Мэри. Она тоже должна это услышать.
Я приехал вместе с Мэри. В подвале Дженни, рядом со старым китайским инкубатором, стоял второй - новенький, "Хронос-7", как у нас. А в нём лежало яйцо. Одно. Зелёное.
- Ты знала, - сказал я.
- Знала, - согласилась она. - Садитесь. Это долгая история.
Она рассказала.
За неделю до отправки Пита на фронт, ночью, когда он был на базе, к ней пришёл человек. Нет - не человек. Существо, которое выглядело как человек, но не было им. Оно не ломилось в дверь, не угрожало. Оно ждало на кухне, когда Дженни спустилась за водой.
- Оно говорило со мной, - сказала Дженни. - Не вслух. Внутри. И оно предложило.
- Что предложило?
- Ребёнка. - Она смотрела мне прямо в глаза. - Нашего с Питом ребёнка, но... улучшенного. Они не могут размножаться сами, Джон. Не так, как мы. Не с нуля. Им нужен человек. Женщина-кладунья. Добровольно.
- И ты согласилась.
- Я согласилась, - сказала она твёрдо. - Потому что Пит уходил на войну. А я... я не хотела оставаться одна. Без него. Без ребёнка. Я хотела, чтобы у него было что-то, ради чего возвращаться. Они сказали: "Когда будешь готова - отложи яйцо. Мы придём в ту же ночь".
- И ты отложила.
- После его отъезда. Ночью. Я отложила белое яйцо - обычное, как у всех. А утром открыла инкубатор - а там это. Зелёное. Они приходили ночью, пока я спала. Поработали с ним. Добавили свою нить. Вот и всё.
Я молчал.
- Они не монстры, Джон. Они не крадут. Они спрашивают. И они платят - не деньгами, а... - она запнулась, - здоровьем. Пит после командировки вернулся без болей в спине. Ты знаешь, что у него было с позвоночником. А теперь нет.
- Почему ты мне рассказываешь сейчас?
- Потому что они хотят поговорить и с тобой. И с Мэри. У вас ведь тоже кладка. Одно яйцо. И у вас тоже... проблемы.
Я хотел сказать, что у нас всё нормально. Что мы справимся сами. Что это безумие.
Но я вспомнил, как Мэри плакала в ванной после очередного гормонального укола. Как врачи говорили "шанс есть, но маленький". Как мы четыре года откладывали на инкубатор и до сих пор не выплатили кредит. И как врач сказал: "Либо это яйцо, либо никаких".
- Когда? - спросил я.
- Сегодня. В полночь. У меня. Пит вернётся через несколько месяцев.
Существо пришло ровно в полночь.
Оно выглядело как женщина лет сорока - в простом платье, с короткой стрижкой, с усталыми глазами. Оно не светилось, не парило, не говорило голосом из преисподней. Оно село на стул, сложило руки на коленях и сказало:
- Спасибо, что пришли. Меня зовут Айрин. Это не моё настоящее имя - настоящего вы не выговорите. Я здесь, чтобы предложить вам сделку.
Мэри сжала мою руку.
- Какую сделку?
- Ваша кладка, - сказала Айрин. - Одно яйцо. Мы можем... доработать. Сделать так, чтобы ребёнок родился здоровым. Без генетических болезней, которые мы у вас видим. - Она посмотрела на Мэри. - У вас в роду была миопатия. У вашего брата. Вы носитель. Мы можем это убрать.
Мэри побледнела. Об этом не знал никто, кроме нас двоих и врача.
- И не только это, - продолжила Айрин. - Спешка. Повреждённые гены. Ваш ребёнок родится больным, Мэри. Или не вылупится вовсе. Врачи вам это сказали?
Мэри кивнула. Медленно. Как будто через силу.
- Сказали.
- Мы можем это исправить. Не полностью - но достаточно, чтобы ребёнок родился здоровым. На девяносто девять процентов. Пока эмбрион в яйце - мы можем работать. После вылупления будет поздно.
- Откуда вы взялись? - спросил я.
Айрин помолчала. Потом сказала:
- Мы были здесь до вас. На этой планете - на этой земле, в этих горах, задолго до того, как сюда пришли люди. Мы не умеем размножаться так, как вы. Когда-то умели. Очень давно. Но мы слишком долго жили без перемен. Наши гены... - она подыскивала слово, - устали. Мы можем жить вечно, но не можем начать новую жизнь с нуля. Нам нужен кто-то, кто ещё не устал. Кто ещё может откладывать яйца. Вы.
- Почему вы не делаете это со всеми?
- Потому что не всем нужна помощь. - Она посмотрела на Мэри. - Мы приходим к тем, у кого есть риск. Генетические болезни, мутации, проблемы с фертильностью. Мы видим это - по запаху, по теплу, по чему-то, чего вы не чувствуете. Мы предлагаем. Не навязываем. И если женщина соглашается - мы работаем с её яйцом. Пока эмбрион ещё не сформировался. Добавляем свою нить. Ребёнок получается ваш. Почти.
- Почти? - спросила Мэри.
- Один процент. Может, меньше. Но этого достаточно, чтобы он был здоров. И чтобы он... понимал нас. Немного. Мы не воюем, Джон. Мы просто хотим, чтобы наши дети жили среди вас. И чтобы вы не боялись нас.
- Почему ты пришла именно к Дженни? - спросила Мэри. - У меня риск выше. Ты могла прийти ко мне первой.
- Могла, - согласилась Айрин. - Но вы бы не поверили незнакомому существу. А сестре - поверите. Я пришла к той, кто был один и напуган. Она согласилась. А через неё я пришла к вам. Так было проще. Не для меня - для вас.
- А если мы откажемся? - спросил я.
Айрин посмотрела на меня. В её глазах не было ни жалости, ни торжества. Только усталость.
- Тогда у вас будет больной ребёнок. Или никакого. Выбор ваш.
Мэри сжала мою руку так, что побелели пальцы.
- Я не могу так сразу, - сказала она.
- Что взамен? - спросил я.
- Взамен вы позволите нам добавить третью нить. Нашу. Ребёнок будет вашим. На девяносто девять процентов. Но один процент будет нашим. Это даст ему... - она помедлила, - возможности. И нам - данные. Мы выживаем сами и помогаем выжить вам.
Мы не согласились в ту ночь. Мы взяли неделю.
Неделя была тяжёлой. Мэри не спала, ходила по кухне, курила в окно - хотя бросила ещё до кладки. Я говорил, что это шанс. Она говорила, что это безумие. Томми спрашивал, почему мама плачет. Дженни приходила мириться и уходила в слезах.
На четвёртый день Мэри сказала:
- А если они врут? Если это не один процент, а больше?
- Тогда мы узнаем. Через шесть лет. Через десять. Но ребёнок будет жить.
- А если он будет не наш?
- Он будет наш. На девяносто девять процентов. А один процент... - я помедлил, - один процент - это не так много.
- Это всё, что отличает человека от нечеловека, - сказала Мэри.
Я не нашёлся, что ответить.
На седьмой день она сказала:
- Я хочу, чтобы ребёнок был здоров. Всё остальное - неважно.
И мы согласились. Не бумагу подписали - Айрин просто коснулась наших рук, и мы почувствовали... тепло. И согласие.
Она работала с нашим яйцом всю ночь. С зелёным яйцом Дженни - нет. С ним, сказала она, уже всё сделано. Ещё в ту ночь, когда Дженни его отложила.
Утром она ушла. Больше мы её не видели до самого вылупления.
Через девять месяцев из нашего яйца вылупилась девочка. Рыжая, как Мэри, с зелёными глазами, как у Айрин. Она не плакала. Она смотрела на нас и улыбалась. Мы назвали её Сара.
Из зелёного яйца Дженни вылупился мальчик. Тёмный, как Пит, с теми же зелёными глазами. Дженни назвала его Марк. Как отца Пита. Он не плакал. Он смотрел на Дженни так, будто уже знал её.
Пит вернулся с войны через полгода после вылупления. К тому времени Марк уже держал голову и улыбался. Пит взял его на руки и сказал:
- Наш. Точно наш.
Дженни промолчала.
Айрин пришла ещё через месяц. Посмотрела на детей, кивнула.
- Они здоровы. Оба. Миопатия не передалась. И... - она помедлила, - они будут видеть больше, чем другие. Не пугайтесь, когда они начнут говорить о вещах, которых не могут знать. Это не болезнь. Это дар.
- Ты будешь с ними? - спросила Мэри.
- Нет, - сказала Айрин. - Они ваши. Мы не вмешиваемся. Но если им понадобится помощь - они сами нас найдут. Когда подрастут.
Она ушла. Больше мы её не видели.
---
Часть III. Дар
Прошло шесть лет.
Сара и Марк растут вместе. Они не похожи на других детей - но не внешне, а тем, как они смотрят на мир. Оба начали говорить в год - раньше, чем положено. Первым словом Сары было "звезда". Первым словом Марка - "тепло".
Сара в четыре года нарисовала звёздную карту, которую не могла видеть. А Марк в пять притронулся к соседскому мальчику, у которого была разбита коленка, - и через минуту ссадина затянулась. Дженни испугалась. Пит - нет. Он сказал: "Значит, наш. Значит, так надо".
С тех пор Марк лечил всех, кто приходил. Не всегда - иногда дар не срабатывал. Но чаще - да. Он не мог объяснить, как это работает. Просто знал, куда положить руку. И через минуту боль уходила.
Они не супергерои. Они не читают мысли. Они просто... знают чуть больше. И иногда говорят на языке, которого нет ни в одном учебнике.
Мэри говорит, что не жалеет. Дженни тоже.
А я... я думаю о том, что Конфуций сказал бы в конце: "Без доверия народ не устоит". Даже если доверять приходится не человеку. И знаете что? Я согласен.
Но иногда я думаю и о другом. О том, что будет через сто лет. Через тысячу. Останутся ли на Земле люди, в которых нет ни капли Айрин? Наверное, нет. Каждое поколение будет выбирать здоровье для своих детей. Каждое будет соглашаться на "один процент". А в сумме - от "чистого" человечества не останется ничего. Не потому, что нас захватили. А потому, что мы сами так захотели. Каждый раз - добровольно. Каждый раз - ради ребёнка. Разве это плохо? Не знаю. Мои дети - люди. На девяносто девять процентов. А их дети будут на девяносто восемь. И так далее. Может быть, через тысячу лет от нас останутся только те, в ком есть их нить. Но останутся люди. Просто иные. Они видят то, чего не видят другие, лечат прикосновением, знают чуть больше. Разве это не то же самое - быть человеком?
Я не знаю ответа. Но я смотрю на Сару и Марка, и думаю: они - будущее. И я не боюсь его.