Май мается, и город крепко пьян, -
Весенним благоденствием окутан.
Аллей цветущих опиумный ряд
Вколол дурман в нутро живым как будто.
Задумчиво бреду по улицам знакомым,
Волнуясь, подхожу к тем уголкам укромным,
Где детство мое милое гремело как парад
И кубарем катилось двенадцать лет подряд,
Где грохот точно от полка,
Рогатку любо жмет рука,
Где морем разлилась река...
И под забором клад.
Как горестно вкушать соль перемен,
И знать, что безвозвратно съехал,
Не получая ничего взамен,
Встречать с кулачным боем лишь помехи.
Задумчиво бреду в закат спело-вишневый,
В сиреневом пруду топя свои подковы.
И гроздьями укрытый вдруг, как ангельским крылом,
Хранимый силой праведной и памятью о том,
Что чист, кто совесть не продал,
Тот приобрел, кто не украл,
Тот понял, кто беду познал...
Тот свят, кому храм дом.
Ночь, ахая, льет мед в казан двора.
Где голубятня? Нет футбольной клетки...
И Богом сшитый саван до утра
Лишь кашель рвет чахоточной соседки.
И вижу, хоть не пьян, сквозь сумрак подворотни,
Как призрачно блестят Парнасовые сходни.
И падая, карабкаясь, кусая в кровь губу,
Я забываю иногда вдохнуть на том бегу.
И пусть судьба лягается,
Кручинится... Май мается...
Я буду жить и каяться...
И верить, что дойду.