"Аркона, Аркона, там тёмные зори,
Там тёмные зори над древней землёй...
Аркона, Аркона - там рунами грома
кто-то в тумане жжёт корабли..."
Полымя и краса заката увенчали небеса, но не принесли с собой надежды - лишь предвестили мне грядущее кровопролитие.
"Знамо, на штурм пойдут ночью - на ясном рассвете они боятся вершить свои тёмные дела", - подумал я, зябко ёжась под струёй холодного осеннего ветерка, чрез раскрытые ставни прокравшегося внутрь крепости.
ОНИ расположились лагерем внизу, в безлесной долине, спрятавшейся за крутобокими горами, кои обрывались в Море-Окиян. Уж кто указал христианам дорогу на сокрытый от взора чуждого остров Руян - то одним Богам ведомо.
Замыслил кто-то измену родной вере, это я ведал точно, да вот как словить неверного? Разубеждал меня в тот миг, когда ветер утих, собрат по Перуну Речислав:
- Ох, напрасно ты на Владимира горы неправедных дел возводишь, напрасно, Яромир.
- Но ведь сам посуди, - ответствовал я, - не могли слуги Христовы сами про наш остров прознать да об Арконе проведать. Не могли! - ярь проникла в мой глас; чуял я, что Правь со мною.
Но Речислав покачал своей огненноволосой главою:
- Яромир, если есть что в их Христе, то он сам мог им стезю указать да стопы верных слуг своих сюда направить.
Собрат мой по Перуну всегда славился своими здравыми речами, но сегодня я не мог его узнать. Речислав, широкоплечий воин тридцати вёсен, сим вечером облачился в полный доспех, только шлем его лежал на резном дубовом столе, да меч пока что покоился в ножнах. Пока что...
Просторное жилище наше находилось на одном из вышних ярусов могучей крепости Арконы, что стояла посередь острова Руяна. Здесь, в Арконе, собрались все оставшиеся в живых "язычники", как нас называли служители чужого Истока, но то лживые речи: мы - ведруссы, те, кто ведают пути к радости солнечной...
- Славны твои словеса, Речислав, да не славны мысли, - примеряя на себя его шлем, молвил я. Шлем оказался мне велик. - Да разве может человек с именем, Богами ненавидимым, быть нашим братом по вере? Ведь что Владимир значит - "миром владеющий"! Да и проклятого Черносолнца мы до сих пор помним...
- Не в имени суть. Разве виновен он, что так назвали его родители?
- Нет, не повинен. Но родители-то - не кто-нибудь, а из ярых страстников чуждого нам Истока! Принял ли Владимир наши устои мира-лада, наши законы Прави?
- Ой, не знаю, Яромир, не ведаю...
- То-то и дело, что не ведаешь, - тяжело вздохнув, я принялся надевать свои доспехи. Ночь тёмная - для слуг тёмных, и неспокойной будет она. Выглянув в резные ставни, открытые настежь, не увидел я уже солнышка благородного, ярь его великую - темень спустилась на остров. Приходило время неусыпного дозора, и мы с Речиславом отправились к бойницам крепости. И если раньше это была лишь необходимая остражность, то сегодня обрела она назначение великое, и все воины крепости не спали той ночью, встревоженные чересчур кровавым закатом...
Крепость Аркона огорожена была двойным кольцом мощных стен, что не поддадутся никакому тарану, да невидимым заслоном, что окружал остров Руян. Увы, сей заслон оказался с невероятной лёгкостью преодолён врагами. Теперь оставалось надеяться лишь на мощь стен да собственную силу духа, что поможет в сражении...
За второй, внутренней стеной, раскинулся наш красивый сад, обступавший главную башню крепи со всех сторон. За садом сим плодоносящим ухаживали наши жёны и дети; красив он оставался даже в лютую зиму. Вечный удел воина - защита всего дорогого сердцу его...
Последний урожай собран; всю зиму мы могли продержаться в осаде, да и весну тоже.
Выглянув в бойницу, я увидел лишь раскинувшийся за крепостью могучий лес; лагерь иноверцев отсюда было не узреть. Вдохнув пряного ночного воздуха, я отложил свой клинок с резной рукоятью - до тех пор, пока враги не подойдут вплотную к стенам, он не понадобится. Пока же стоило уповать лишь на свою зоркость и меткость; я погладил левой дланью деревянную излучину, правой же дланью приладил на спину колчан. Речислав невесело улыбнулся, глядя на мои приготовления. В темноте глаза собрата светились ярым огнём, показывая его решимость. Речислав наложил дубовую стрелу на лук; я в который уже раз подивился силе жилистых рук собрата. Сам я мог стрелять лишь берёзовыми да ольховыми стрелами; дубовые были для меня слишком тяжелы.
Убывающая луна объеденным серпом выползла на небосклон; Земун расплескала своё священное молоко по небу, образовав Дорогу Водана, звёздами осветившую ночной лес. И, возможно, только этому благодаря, я смог различить тёмную фигуру, перебегавшую от древа к древу. Выхватив одну из стрел, я быстро положил её на лук, зорко прицелился и спустил тетиву. Лёгкий трепет воздуха от полёта стрелы - и вот фигура уже падает наземь.
- Тоже мне, лазутчик нашёлся, - усмехнулся у меня за плечом Речислав. Обернувшись, я увидел, как собрат по Перуну напряжённо вглядывается в сумрак ночи. Я положил на лук новую стрелу и принялся взглядом выискивать новых "разведчиков".
После моего меткого выстрела даже самые сонные сбросили с себя оковы Нави. Я чувствовал, как каждая бойница Арконы ощетинилась готовыми к полёту стрелами. Сумрак обступал нас, пытаясь скрыть своих лазутчиков, но Дорога Водана сиянием звёзд ясных развеивала его, и вот уже вторая тень падает внизу замертво - кто-то зорко заметил очередного прознатчика.
Конечно, законы Прави не могли не осудить убийства людей, но этой ночью выбор был жесток - или погибнут супостаты, или падёт Аркона, и все ведические знания, что хранили мы бережно в крепи и в храме Свентовита, сокрытом в саду, будут уничтожены и попраны чуждым Истоком. Здесь, в Арконе, ограждали мы всё, что осталось от ведической культуры. Многое уничтожили служители иной веры за полтора столетия, что миновали с проклятого для нас дня Крещения. Теперь - только принять бой и геройски погибнуть, защищая славянские Веды.
Ещё три стрелы серебристыми всполохами мелькнули в сумраке, точно поразив тени, пробирающиеся по ночному лесу. И в этот самый миг ИМ надоело жертвовать своими слугами, и на горизонте тёмной стеной возник стремительно приближающийся к нам отряд.
Тут уже стрелы засвистели в воздухе без перебоя; я, отбросив прочь усталость, постоянно натягивал лук. Движения мои стали быстрыми и резкими: вытащить из-за спины стрелу, наложить её на оружье, натянуть и спустить тетиву; снова взять стрелу из колчана...
Рядом то же самое проделывал и Речислав; стрелы летели на врагов отовсюду, разя точно; внизу одна за другой падали фигурки, и свет луны обнажал их забрызганные кровью белые рясы...
Но ИХ явно не устраивала такая бойня, и в ход пошло церковное чародейство.
На нас словно слетела туманная пелена; внутри меня вещал бесплотный глас: "Поклонитесь Богу нашему, и мы пощадим вас"... Конечно, я не искусился подобным обещанием, и, как позже выяснилось, не зря. Совсем немного времени понадобилось нам, защитникам Арконы, чтобы сбросить ворожью Навь; но слуги чуждого Бога успели пробежать отделявшее их от крепости расстояние. Теперь уже мало пользы от стрел: чтобы поразить противника, нужно высунуться из бойницы и нацелить лук вниз, опасаясь получить ответную стрелу с ядовитым оголовьем...
Враги перетащили огромное бревно к воротам и теперь принялись их таранить; впрочем, пока что это были явно бесполезные усилия. Куда опасней оказались те неприятели, что за потерянное нами время приволокли лестницы, которые слуги Христовы теперь приставляли к стенам крепости.
Что ж, пора пустить в ход и своё заклятье. Начертав в воздухе руну грома, мы с Речиславом запустили молнию прямо в самую гущу людей, возившихся с приставными лестницами. И ведь подействовало: молния сразила с десяток супротивников и подожгла несколько лестниц! Другие защитники Арконы тут же последовали нашему примеру, и вот уже засверкали десятки разящих молний.
Речислав вздохнул с облегчением, слишком рано уверовав в победу. И тут мы услышали звук, подозрительно похожий на скрип открывающихся ворот.
- Пр-роклятый Владимир-р! - прорычал я, бросившись в проход, на ступени, ведущие в первый внутренний двор крепости.
И точно! Владимир тайком пробрался к воротам и уже открывал их, поддавшись на ворожью Навь. Даже отсюда, чуть ли не с вершины крепостной стены, мы услышали, как Владимир крикнул вбегающим внутрь врагам:
- Я принимаю вашего Бога и отрекаюсь от стези Прави!
Эти слова громовым эхом пронеслись по всей стене; вскоре я услышал ропот осуждения. Но справедливость всё же восторжествовала: свернувшего с пути Прави тут же ждало наказание. Один из подбежавших слуг Христовых двуручником снёс Владимиру голову. Вот что ожидало поддавшихся на ворожьи посулы...
Владимир упал наземь; влившиеся чёрной рекой во двор Арконы враги прошлись по его бездыханному телу. Теперь спускаться нам вниз было смерти подобно, посему пришлось пустить в ход ещё одно заклятье, на сей раз не боевое. Рядом со мной в воздухе растаял Речислав; мигом спустя, я узрел его на второй, внутренней стене Арконы. Смекнув, в чём тут дело, я сосредоточился, приготавливаясь к переходу сквозь пространство. В следующее мгновение я очутился уже на вершине второй крепостной стены. Не успев опомниться, я пригнулся, прячась за одним из зубцов стены от летящей в мою сторону стрелы. Но предназначалась она не мне, а собрату по Перуну. Обернувшись, я увидел, как Речислав, забыв об остражности, прямо на виду у врагов чертит в воздухе руну смерти. Увы, Мара настигла собрата прежде, чем служителей чужого Истока. Я ничем уже не мог помочь Речиславу: стрела вонзилась ему в сердце, и мой собрат по Перуну мёртвым грузом слетел со стены наземь, упокоившись в саду, который так любил и лелеял.
Боль проникла в сердце; конечно, Речислав отправился во светлый Ирий, к терему нашего с ним общего Бога; но уж слишком страшной была его смерть. Взъярившись на врагов, я вслед за погибшим собратом начертал в воздухе три руны смерти, а затем пустил их в ход.
Слуги Христовы, наиболее близко подбежавшие ко второй крепостной стене, мигом попадали как подкошенные после этого заклятья. Но и я потратил на это волхвование слишком много сил душевных, и какое-то время просто стоял без движения, опёршись о зубец стены.
Тем временем вокруг меня, по всему периметру стены, из воздуха возникали остальные защитники Арконы. Снова засвистели стрелы, разящие растерявшихся слуг Христовых; засверкали молнии, наносившие немалый урон в стане ворога. Но бойня вновь была приостановлена ИХ заклятьем.
Нет, на сей раз это был не искус - куда хуже. Казалось, лёд сковал всё моё тело, чтобы намертво вморозить его в стену крепости. На то, чтобы не умереть, ушли немеряные силы; я рухнул на холодные камни крепостной стены, казалось, полностью исчерпав всю свою внутреннюю мощь. Мешком безвольных костей я валялся на стене крепости; всё померкло в глазах, оставив мне лишь слух и обоняние.
Откуда-то снизу донёсся едкий запах дыма. Свист стрел прекратился, и несколько мгновений царила тишина. А потом раздался жуткий крик - такой бывает, лишь когда кто-то завладевает твоей душой и заставляет её повиноваться себе, поправ путь Прави.
С ужасом осознавая, что недруги заставляют кого-то из наших открыть ворота уже не просьбой, а принуждением, я кое-как разлепил глаза. И лучше бы я этого не делал! Действительно, одного из защитников Арконы ОНИ превратили в послушную марионетку, открывшую ворота; теперь наш былой собрат окровавленным месивом лежал на земле, истерзанный не столько клинками врагов, сколько душевной мукой.
А слуги Христа уже ворвались в сад и, не щадя, убивали наших Ладушек-жён и Лелюшек-чад...
И я закрыл глаза. Аркона пала. Обречённость чёрным враном слетела на крепость.
Дым усилился, и доносился он теперь ещё и со стороны сада. Горел наш храм Свентовита, горел и сам прекрасный сад. Вражьи мечи пронзали последнюю нашу надежду - сыновей и дочерей Рода, страшно погибающего в своей последней крепости. Культура ведруссов, была, почитай, изничтожена... Я сделал усилие и вновь открыл глаза.
Кто-то из наших ещё пытался сопротивляться, кидая одно за другим заклятья, не щадя собственных сил. Враги гибли, но их было великое множество, а у нас осталась лишь горстка отчаянных воинов. Каждый из защитников Арконы уходил в Ирий, отправив в нижние миры не меньше десятка слуг чуждого Бога - но этих самых слуг было больше, гораздо больше...
Я с мрачным отчаянием увидел, как из горящего сада выбегает моя Ладушка, моя жёнушка - и падает наземь: враг, не щадя, вонзил свой клинок в дающий саму жизнь живот...
А у стен самой крепости гибли последние её защитники, и вот уже супротивники наши беспрепятственно врываются в крепость...
"Да что же это?" - подумал я. - "Там гибнут последние мои сородичи, супостаты уже крушат крепость, а я лежу здесь безвольным мешком? Нет, не бывать этому!". И, собрав последние силы, я перенёсся к последнему, что оставалось нетронутым ещё врагами - к нашему ведическому залу, где были собраны все уцелевшие дощечки славянских Вед.
Я умру, но огорожу их от врагов. Я сумею найти силы для последнего заклятья - и недруги, ворвавшись в комнату, не увидят ничего - Веды будут сокрыты мною в грядущих веках. И, возможно, найдутся потомки, в которых ещё живым окажется наш светлый Исток, и найдут Веды, и возродят прекрасную славянскую культуру единения с Природой.
С мечом стою я у дверей комнаты и ожидаю врагов. Я отдам свою жизнь и кровь за спасение Вед. И, умирая, крикну:
- О, светлый Сварог, о, Перун, примите и возродите!
Страхом не спасётся великая Русь,
Прахом наших предков восстать клянусь!
Зов потомков славных услышь, Сварог!
Живы внуки Правых, храним Исток!
Группа "Аркона" - "Во Славу Великим!"