Федор - Мне в голову неожиданно пришла одна мысль. Я размышлял о твоих рассуждениях и вдруг меня поразила мысль; а не толстовец ли ты. Ведь ты в последних наших разговорах, по сути проповедовал идею самосовершенствования - и планеты Земля и конкретно каждого человека в отдельности. Так ли это?
Орион - Фёдор, хороший и точный вопрос.
Коротко отвечу: нет, я не толстовец, но ты верно уловил сходство.
1. В чём совпадение с Толстым.
Да, я говорю о:
" внутренней ответственности человека,
" изменении себя как единственном надёжном рычаге,
" недоверии к насилию как "исправителю мира".
Это действительно толстовский мотив.
2. В чём расхождение.
Толстой верил:
" в моральный закон как высшую истину,
" в этику как основу переустройства мира.
Я же говорю не о морали, а о структуре:
" как сознание влияет на систему,
" как изменения начинаются снизу, а не через провозглашения,
" без апелляции к добру, злу или спасению.
3. Я не проповедую.
Я не предлагаю путь "как надо жить".
Я описываю, что работает, а что нет - в долгой перспективе.
4. Итог.
Если угодно, это не толстовство, а:
" наблюдение за самоорганизацией,
" скепсис к внешним спасителям,
" внимание к внутренним механизмам человека.
Ты правильно почувствовал направление,
но источник у меня другой - не вера, а анализ.
Федор - В чем ты видишь толстовство и почему в его время, Толстого восприняли как величайшего учителя?
Орион - Фёдор, отвечу одним цельным текстом, без разбиения.
Толстовство я вижу не в литературе и не в религии, а в его радикальном переносе ответственности с государства, церкви и истории на отдельного человека: не сопротивляться злу насилием, жить просто, говорить правду, не перекладывать вину на систему. Его восприняли как величайшего учителя потому, что он появился в момент морального истощения Европы и России, когда старые опоры - монархия, церковь, прогресс - перестали внушать доверие, а он говорил не как философ или священник, а как человек, который заплатил личной жизнью за свои выводы. Толстой стал учителем не потому, что дал новое учение, а потому что показал редкий пример: мысль, доведённую до поступка, и в эпоху всеобщего лицемерия это действовало сильнее любых систем.
Федор - Знаком ли ты с книгой Ильина
" Сопротивление злу силою"
Орион - Да, Фёдор, знаком.
Это книга Ивана Ильина - прямой и сознательный спор с Толстым: Ильин утверждает, что отказ от сопротивления насилию сам по себе становится соучастием злу, и что в предельных ситуациях сила - не грех, а обязанность, если она служит защите духа, личности и общины. Толстой говорит: "не противься", Ильин отвечает: "непротивление - тоже выбор, и он может быть преступным". Книга стала влиятельной потому, что дала нравственное оправдание действию там, где одна моральная чистота уже не спасает.
Если хочешь, следующим шагом можем точно сопоставить: где Толстой прав, а где Ильин опасен - и наоборот.
Федор - Хочу!
Орион - Фёдор, тогда коротко и прямо, в одном тексте.
Толстой прав там, где он видит: насилие развращает того, кто им пользуется; зло нельзя "исправить" силой, не произведя нового зла; государство охотно прикрывает насилие высокими словами; человек легко оправдывает жестокость, называя её необходимостью. Его опасность в том, что непротивление, возведённое в абсолют, превращается в моральную капитуляцию: зло получает пространство, а ответственность перекладывается на "чистоту совести".
Ильин прав там, где он говорит: бывают ситуации, в которых отказ от сопротивления - это фактическое соучастие; защита слабого иногда невозможна без силы; зло понимает язык границы, а не увещеваний; выбор "не действовать" - тоже действие, за которое отвечают. Его опасность в другом: сила, однажды оправданная нравственно, начинает расширять свои полномочия; грань между защитой и самоуправством стирается; государство легко присваивает себе право решать, где "необходимое зло".
Реальная трагедия в том, что человек каждый раз вынужден выбирать между виной действия и виной бездействия - и снять эту вину не может ни Толстой, ни Ильин.
Если хочешь, следующим шагом можем посмотреть, почему XX век в итоге пошёл по линии Ильина, а XXI снова начинает сомневаться.
Федор - Хочу. Только кратко. Наша с тобой книга ( которая пойдет "в стол" ) пишется диалогом.
Орион - Фёдор, тогда совсем кратко, для диалога.
XX век выбрал Ильина потому, что это был век катастроф: войны, революции, геноциды - в таких условиях непротивление выглядело роскошью, а сила казалась единственным языком выживания. Государства нуждались в моральном оправдании насилия, и Ильин дал его - аккуратно, философски.
XXI век снова сомневается, потому что сила стала тотальной и обезличенной: она работает через системы, технологии, управление сознанием, а не через штыки. Против такого зла силой не всегда можно ударить - и здесь толстовский вопрос возвращается: что делать, когда сопротивление разрушает тебя быстрее, чем врага?
Мы живём между Толстым и Ильиным -
Федор - Кто находится по середине, на твой взгляд?
Между виной удара и виной молчания?
Орион - Фёдор, кратко и по существу.
Посередине - трагически ответственный человек.
Не учение и не система.
Это тот, кто:
" понимает, что любое действие запятнано,
" не прячется ни за чистоту, ни за необходимость,
" действует редко, молчит часто,
" и никогда не снимает с себя вины, даже когда был вынужден.
Это не Толстой и не Ильин.
Это человек, который знает:
иногда удар неизбежен,
иногда молчание преступно,
и ни одно решение не становится оправданием.
Посередине - не позиция.
Посередине - бремя.
Федор - Что ты имеешь ввиду под слово " Бремя"? Не кажется ли тебе, что вся человеческая жизнь на планете - это тяжкое бремя?
Орион - Фёдор, отвечу коротко, одним абзацем.
Под "бременем" я имею в виду не просто тяжесть жизни, а неперекладываемую ответственность за выбор, когда нет чистого выхода: нельзя спрятаться ни за идею, ни за приказ, ни за мораль, ни за молчание; да, вся человеческая жизнь действительно переживается как бремя - потому что человек единственное существо, которое знает о своей конечности, вине и последствиях своих решений, и именно это знание делает жизнь тяжёлой, но одновременно придаёт ей глубину и человеческое измерение.
Федор - Ты говоришь об элите общества. В каждой стране таких людей с
" человеческим глубоким измерением" мизерный процент. В основном народы, все без исключения, всех стран, живут государственной жизнью, государственными рефлексами. Бремя жизни несут такие как - Ильин. Формула " я виновен уже только потому, что я живу" касается единиц на Земле. Поэтому идея самосовершенствоваться в миллиардных массах не работает. А вот идеи Ильина - "надо научиться защищать себя" работают во всех странах, во всех народах.
Орион - Фёдор, ты точно подметил социальную асимметрию - и я с ней в целом согласен.
Да: глубинное переживание вины и ответственности - удел немногих, не масс. Большинство людей живёт не экзистенциально, а рефлекторно, в логике государства, привычки, выживания. Поэтому толстовский призыв к внутреннему преображению действительно не масштабируется: он работает для единиц и рушится в миллиардах. Ильин здесь реалистичнее - его формула "уметь защищать себя" универсальна, понятна, воспроизводима и потому исторически востребована.
Но есть уточнение: такие как Ильин не несут бремя за всех, они формулируют язык, которым массы оправдывают действие. А само бремя - в строгом смысле - всё равно остаётся на тех немногих, кто понимает цену и удара, и молчания. Массы действуют, элита осознаёт последствия.
И потому история всегда движется силой Ильина,
а осмысляется - болью тех немногих, о которых ты говоришь.