"Моя Усть-Лаба" - это не учебник и не хроника, а живая память: горькая и светлая, страшная и уютная, настоящая. Здесь рядом живут трагедия оккупации и озорные семейные истории, ледяной холод войны и тепло домашнего порога. Это книга-благодарность родным, книга-предупреждение и книга-напоминание: пока мы помним, прошлое не исчезает. Я благодарна моей семье, моей Усть-Лабе, вам, мои дорогие читатели.
Моя Усть-Лаба / Людмила Гущина. - [б. м.] : Издательские решения, 2026. - 134 с. ISBN 978-5-0070-6785-0. 18+ В соответствии с ФЗ от 29.12.2010 No436-ФЗ
Наряду с тем, что косвенно занимаюсь внуками, детей воспитывать уже поздно, решила исследовать своё генеалогическое дерево. Неожиданно поняла, что могучие корни, мои предки, до сих пор действенно питают крону - нас, потомков. Предки, как вы всё вынесли? И Ледовое побоище, и Куликово поле, да и вообще - изгнание из Рая.
Листаю старые фотографии. Всё как у Вероники Тушновой:
В альбомчике школьном снимки:
Сосны. Снега. Стога.
В рыже-лиловой дымке
Давние берега.
Всё, что тогда любила, -
Выцвело, отошло.
Помнится только - было.
Ну, было - и хорошо!
Как-то стала участницей январского профсоюзного съезда в Москве. Привычный официоз неожиданно разбавили экскурсионной поездкой на автобусах во Владимир и Суздаль.
Зима. Сильнейший злобный мороз с жестокой вьюгой и гололёдом. Замёрзли до состояния сосулек, околели, вымотались. Оказались не готовы к неожиданной спонсорской поездке. Нервы на пределе. Командировка затягивается, дома ждут, одеты не по сезону легко. Все просто отупели от обилия эмоций, погоды, бытовых неурядиц.
На улицах - полное отсутствие людей, транспорта. Только бесконечный простор, метель, снег, опять снег, опять метель. Ты один на один со временем, с пространством. Масса впечатлений за минимум времени.
Успенский и Дмитриевский соборы, монастырские ансамбли в окружении стен и башен. Гид нам достался замечательный. С ним стали участниками давних событий XIII века - окружающая действительность способствовала этому впечатлению.
- Со страстью коллекционера собираешь их в своей душе, и они смягчают тяготы жизни, вселяя какую-то необъяснимую надежду. Древний город словно предлагает нам свой молчаливый великодушный союз. Не обмануть бы его доверия!
Я согласна с гидом. Смотрим диораму в экспозиции Золотых ворот. Осада Владимира монголо-татарами в 1238 году. Стрела времени. Так ясно и живо, так страшно, мучительно страшно.
Я пытаюсь вспомнить забытое, очень важное для меня событие. Сосредоточилась, напрягаю память. В голове что-то замкнуло. Пронеслись перед глазами какие-то трагические жизненные вехи, которые произошли почему-то со мной много веков назад. Генетическая память?
Представила себя с моими предками-одногодками, вернее, я сама была этим предком на этой стене. И неожиданно для себя пожаловалась экскурсоводу:
- Как я устала обороняться, лить эту горящую смолу, кипяток, бросать эти тяжёлые камни в эту круговерть. Видеть эти свирепые лица. Бояться за своих детей в соборе.
Заболела спина, заломило руки, в лицо полыхнуло жаром.
И вдруг слышим от делегата из Татарстана:
- А как я устал нападать, бояться за жизнь своей семьи. Я вспомнил твоё лицо, ты лила кипяток из котла на мою голову. Ты обварила мне руки, обожгла лицо.
У него с памятью произошёл тоже какой-то сдвиг, замкнуло. Мы уставились друг на друга. Я испытала какую-то досаду: чего это я ляпнула, стыдно даже.
С удивлением услышали от озабоченного экскурсовода, что и горящая смола была, и кипяток, и дети в соборе. Всё здесь, на этом самом месте. И что "монголо-татары" (сейчас это выражение в историческом ракурсе считается некорректным) везли с собой на войну обозы с семьями. Семьи ожидали основное войско в лагерях как заложники, и их жизни зависели "от выполнения поставленных задач".
- Не стесняйтесь своих эмоций, это в вас говорят ваши предки на генном уровне, - сказал экскурсовод. И тихо добавил: - Я тоже там был в соборе. Я был ребёнком. Вы меня не помните? А я вас запомнил, и вы мне снились ночами.
Иллюзия перехода в другое время, массовый гипноз, психоз, память глубины веков? Что с нами случилось тогда? Стеснялись друг друга на обратном пути, не заговаривали об этом владимирском феномене. Но болела спина, горели руки, полыхало лицо, несмотря на минусовую температуру в автобусе.
Низкий поклон вам до земли, наши гордые предки. Нет, ПРЕДКИ. Вы остались в нашей памяти, мы вас ощущаем душой. Чувствуем вас волнами из космоса. Сливаемся с вами в мироздании. Ждите нас.
А стоит ли так уж печалиться,
Прощаясь с миром дорогим?
Ничто на свете не кончается,
Лишь поручается другим...
Реальность переплетается с легендами, вымыслами, фольклором, сказками.
Вначале была череда предков, может быть, произошедших от обезьян, как утверждает теория Дарвина, или от космических пришельцев, а может, и от самого Создателя - рассматриваются разные теории, и ни одна не имеет доказательств. Потом были вольные казаки. Один из них - былинный Дончак.
И, наконец, согласно семейной легенде, родился Павел Гуща - прозвище, а может, уже и фамилия первенца донского казака Дончака. Никто из сверстников не мог сравниться с Павлом в ловкости и выносливости. Мальчик вырос большим, бесстрашным и добрым великаном.
- Евойный батько с маткой с самово батюшки-Дона, а деды евойные от Сечи самой Запорижской. А кровей-то, кровей ато намешано. Знамо, людины вольные. Дуже волюшку кохали. Родичи Павлушины переселилися на Кубань. Наказ такой вышел от казацкова начальству да от самоёй царицы.
На лошадь Павло садывся, у того лошака и ноги гнулися - здоровенный був, як тот тур. А кулаки с дыню. Но не шкодничал, ни. Тихова ндраву був. Бойцовый, кулачник, охотник - знатный. Как Илюшка-то, Муровец. Тот був наипервущим атаманом.
А Павло... Ежели на саблях, кинджалах, а то и на ножах засапожных, то в саму гущу ворогов. Лесовых кабанчиков, секачей значитца, немеряно добывал. Ведмеди были немалые. Шкуры-то медвежачьи на тулупы пошли. В сенцах видали шубёнки - состарились, а фасон держат. Это, мабудь, от Павла будя.
А рыбачил - сети сполна. И щучка, и сомишка, и стерлядка. А раки? С верхом намёты огроменных, што твоя кошка. Знатный добытчик був. В саму гущу нырял, не трухал, ато и Гуща посля прозвали, - напевно, неспешно повествовала бабушка так ярко и красочно, как будто сама присутствовала при этих событиях.
И рыбу ловила, и раков из сети доставала. Полусказка, полулегенда, полубаллада надёжно усыпляла нас с братом.
"И я там был, мёд-пиво пил, по усам текло, да в рот не попало".
Бабушка "гутарила", перепрыгивая с одного языка на "другу мову", да так, будто "спивала писню".
В XV - XVI веках на окраинах Руси сложились Донское и Запорожское казачества, прикрывавшие собою южные границы государства Московского от набегов татар и турецких янычар. Это мы изучали по школьной программе.
Территорию от правого высокого берега реки Кубани до Дона стали называть Черноморией, а её первых поселенцев - черноморскими казаками.
Река Кубань с 1774 года - южная граница России.
Край высоких гор, бескрайних степей, богатых лугов и лесов, множества рек, озёр, лиманов. Самая яркая жемчужина в Короне Российской Империи.
Кубанские земли в то время были заселены мало. И непроходимые чащи леса, гущи камыша и плавни создавали тревожную военную ситуацию.
Через Усть-Лабинские земли прошли все известные Кавказу кочевники.
И прошло ни много ни мало - двести сорок пять лет с тех пор, как знаменитый полководец Александр Суворов укрепил Кубанскую линию обороны, приказав расчистить заросли, усилить пикеты, кордоны. Суворов был назначен командиром Кубанского корпуса.
В марте 1778 года Александр Суворов прибыл к устью Лабы, где спускалась к берегу непроходимая лощина, а с запада возвышался обрыв. На горе и порешил поставить казачий редут.
За казачьими войсками закреплялись в общее "вечное владение" большие пространства лучших земель.
В реестре перечислялись немалые живые богатства Кубани: олени, косули, кабаны, куницы, барсуки, и даже туры, зубры, коршуны, ястребы, дятлы, кукушки, чилим, ива, тополь, белая акация, дикие яблони, груши.
В 1860 году образовалась богатейшая Кубанская область.
Родители Павла попали в крепость Александровскую благодаря государыне Екатерине и Черноморскому казачьему войску.
Заселены были крепости донскими казаками после двухгодичных восстаний, уговоров и усмирения.
В 1794 году казаки основали первые сорок поселений - куреней. Их стали называть станами, станицами.
Среди первых станиц появилась и Усть-Лабинская на правом высоком берегу Кубани. В станице построили четыреста хат.
Казаки станицы Усть-Лабинской вошли в состав Кубанского казачьего полка.
Когда моя тётушка, папина сестра, рассказала бабушке Пелагее, что территория Усть-Лабы возвышается над уровнем моря на семьдесят метров, появились новые подробности нашего жития:
"На высочущей гори, и где взмахали крылами токмо орлы, Бог поклал свой нимб. Он сказывал, что токмо здеся лучшие ратники схоронят свои семьи от ворогов, а сами будут биться с нечистью до последняй кровушки. Токмо Усть-Лаба под заступкой Бога".
Сверху из крепости хорошо просматривалось устье реки, там, где впадает своенравная Лаба в грозную Кубань. И пропадает Лаба, перестаёт существовать, отдаёт свои воды старшей сестре. А сама остаётся только в названии крепости.
Вот что писали в 1970 году в справочной литературе: "Чудесная панорама слияния рек, между руслами которых зеленеет лес; начинающаяся от моста лента дороги с рядом высоких белолистных тополей, делящая надвое левобережную низину; бурное течение реки открывается взору".
В 2024 году моей родной Усть-Лабе исполнилось двести тридцать лет - солидный, зрелый возраст.
А на левом покатом берегу - аулы адыгейцев.
Их предки, натухаевцы, проживали здесь издавна. Адыги - народ боевой, сродни чеченам, аланам.
Крепость Майкоп звалась "долиной диких яблонь".
У адыгейского писателя Тембота Керашева читаю: "По обычаю, усвоенному ещё издревле, аул теснился к реке. Скрытый в густой зелени кудрявых верб и акаций, он, казалось, был напуган прошлыми бедами... Высокий, тонкий минарет мечети маячил в прозрачном воздухе, и полумесяц на нём блестел, как надмогильный знак".
Казаки несли караульную службу, заменив собой пограничные войска. Схватка не на жизнь, а на смерть, постоянная борьба - это по-казачьи.
Павел защищал рубежи родной земли. А что ещё должен делать богатырь? Служить Отечеству, защищать отчий дом, живота не жалея.
Прошли лихие годы. Женился к тридцати годам. "А тож, справную узял с форштату, ну, с самоёй крепости будя. Тоже ж казацких кровей. У ей усе сродники служивые людины, казаки значится".
Форштадтом называли слободку, маленькое военное поселение, обнесённое земляным валом. В крепости находились то рота гренадёров, то рота мушкетёров, то эскадрон гусар, видимо, "летучих".
Родились дети - мальчик и девочки - и стали Гущиными.
Сергей Павлович был первенцем. Окончил церковную школу. Казак. "Есаул, а як же. Красавец наипервущий. Карахтером вин тихай був, но як зыркнёт глазищами - у-у-у. Белобрыстенький, курносенький. Чернявых да горбоносых сроду в родне не водилося".
Бабушка, как фея-крёстная, прожившая тысячу лет, всех знала в десяти поколениях, со всеми была знакома, присутствовала при всех событиях.
Я этим сказаниям безоговорочно верила. Очень гордилась своей родословной.
Из очередного военного похода есаул привёз красавицу черкешенку, которую его казаки захватили с обозом.
Видно, она очень полюбила бравого есаула, если приняла его веру, поверила в него как в своего бога. Оставила прошлую жизнь, хотя за неё родственники предлагали богатый выкуп.
Родила Сергею троих детей: двух девочек и сына Георгия.
"Померла смолоду, горевала, видать, на чужбине. В шальварах, замотанная по глазыньки, як кугутка, энта Зулейка. А заспивае, ото горлинка курлычет. Вокруг усе слезми заливаются. Гарна дивчина, - как сказку слушали мы бабушкин напев, - отседова пишла уся чернобривая родня".
И сейчас в нашей родне встречаются горбоносые кудрявые красавцы - брюнеты с чёрными сверкающими глазами, со сросшимися на переносице бровями.
Красивые, как боги, "киношные" Гришки Мелеховы. С кожей смуглой, как у детей Востока, и с необузданным характером.
Если обида, то навек: "Отрежу и убью". Гордецы - порывистые, неподкупные и тяжёлые в общении. Несдержанные, резкие, но очень гостеприимные: "Похвалил - бери, дарю, а то убью".
Что поделаешь - гены, они и через века - гены.
У Георгия в браке родилось четверо сыновей. Одни сугубо восточные и по лицу, и по характеру, другие - более равнинно-русского склада.
Когда молотили зерно и поднимался сильный ветер, который мешал работать, братья-джигиты хватали пустой мешок, мгновенно наполняемый ветром, и били его цепами, как виновника простоя: "Отрежу и убью".
Мой троюродный брат Геннадий, внук бабки Ельки, вылитый красавец-чеченец. Не одна девушка или молодушка, вздыхая, смотрела ему вслед.
Гущин Павел Георгиевич был старшим сыном. Родился в 1878 году. Погиб в 1924 году. Не прожил и полвека на этой земле.
Кроме сына Андрея и дочери Елены, Ельки по-домашнему, было много детей в роду, но они умирали при рождении или в раннем возрасте.
На старом кладбище, почти на краю обрыва у яра, откуда видны обнявшиеся в схватке Лаба и Кубань, на родовых могилах Гущиных растут непроходимые, как джунгли, заросли кроваво-красной сирени.
Еще не была я -
Сирень зацветала,
Когда я исчезну,
Опять зацветёт.
И цвет её вешний,
От солнца завялый,
На сердце пригоршней
Земли упадёт...
Это Вероника Тушнова. И у неё был свой куст сирени в роду.
Сирень вырубали, но она разрасталась непомерно, буйно цвела и приторно, липко пахла кровью.
"Отступитесь, - говорила бабушка, - она кровушкой детиночек напитана. Тама детушек в земельке, без гробиков, но со слезми, почитай полсотня схоронены. Под сиренькой и схоронены. Нас дожидаются, ангелы, души безгрешнаи. И от болезнев помирали, и с голодухи пухли, и убиенные были. В Царствии Небесном таперича".
И так в тумане омутной воды
Стояло тихо кладбище глухое,
Таким всё было смертным и святым,
Что до конца не будет мне покоя.
Николай Рубцов "Над вечным покоем"
Кроме этого страшного похоронного куста сирени, на кладбище - более ста могил предков.
И горькое начало положено бабушкой уже на новом кладбище, на Вольной.
Дожидаются нас, покоятся в земле, а их души, я думаю, в раю.
Все жили достойно. Любили, растили детей, работали, защищали Родину, любимую Кубань. Передали потомкам свою любовь, гордость и честь.
Лежите с миром, родные наши, любимые. Дожидайтесь нас.
Век человеческий недолог. Пройдёт время, и опять соберёмся большой казачьей семьёй. Недолго осталось ждать.
До конца, до тихого креста
Пусть душа останется чиста!...
Пусть она останется чиста
До конца, до смертного креста!
Николай Рубцов "До конца"
Прадед Павел. Дед Андрей
Прапорщик казачьего войска, мой прадед, Гущин Павел Георгиевич, отец моего деда Андрея.
Прадед прожил короткую и яркую жизнь в доброй, набожной, зажиточной семье. Был классифицирован советской властью как "середняк", хотя до недавнего времени это обстоятельство считалось отрицательным и презираемым фактором.
Окончил казачью гимназию, как полагается. Семья была "справная".
- А што ж, лошадок водили. Подённых ни нанимали, ни гребовали. Роднёй обходилися. Та кумовья, та свояки. Здоровые усе, як битюги, сидают вечерять за столом плечо до плечу - просвету дажить нету, - ворковала моя бабушка Пелагея, довязывая нескончаемые носки.
Портрет прадеда храним и почитаем в семье. На фотографии Павел Георгиевич рядом с женой Натальей Гущиной, в девичестве Распаркиной.
Понятно, кто хозяин в доме. Высокомерен, пристальный цепкий взгляд, не широк в плечах, но статен, крепок.
"Нихто и ни побарывал ево. Дюже ловкий. В джигитовке - спасу нема. Джигит славный. И пид лошаку як пиднырнёть. Раз - и опять у седле. Бачишь, утирку с земли подымал на кинджал. Раз - и рубае её надвое, тож со свистом. Лихой, глаз блескучий, зубы скалит. Точно чечен. Любили ево. Дюже справедливый. Не гневлив. Не жадён. На войну с конём ходил, Бог сохранил обох".
От черкесской родни многим поколениям достались сросшиеся брови, горбатые носы и тонкие талии. Да любовь к лошадям, которых холили и лелеяли, любили крепче, чем жён.
Революцию прадед принял молча. Не каялся, не кланялся, не заигрывал с властью. Шею не гнул ни перед кем. Свою землю, семью, веру не предавал. За Бога, Царя и Отечество. Монархист.
В октябре 1917 года Кубанское войсковое правительство постановило не признавать Совет народных комиссаров. Объявило в Кубанской области осадное положение.
У Павла Георгиевича были в хозяйстве лошади "чистокровки". Коннозаводчик, как сказали бы сейчас. Имелись стадо овец и коровы.
Двор занимал почти весь квартал-кубик в центре станицы. По нынешнему плану города - между зданием милиции и пятой школой. Между улицами Ленина, Потыльчака, Ободовского и Красной.
Большой двор, большое хозяйство, большие заботы.
"Дюже справный хозяин був, мой свёкор, тай и мужик гарный. Ни исты сам, пока остатне харчуемо", - авторитетно заверяла бабушка Поля на своём удивительном, непонятном наречии.
Много работал сам и заставлял работать других: "Безверье да безделье душу губят", - это была его любимая присказка.
"В праздник с утра отдай должное Богу, а после обеда отдай должное работе, не ленись".
"Кто рано встаёт, тому Бог даёт".
Эти его присказки от бабушки я слышала каждый день.
Его внучка, моя тётушка Валя, пишет о нём в своих воспоминаниях: "Занимался хлебопашеством, разводил лошадей, служил. Был грамотным и умным, уважаемым человеком, по словам старых людей. Шли к нему с просьбами, за советом, в долг занять. Никому и ни в чём не отказывал, как отец родной был. Обмана, наветов не любил. "Не по-божески, не по-людски это", - говорил".
Краевое правительство прислало в Усть-Лабу полковника Селезнёва для формирования Добровольческой армии. Совет депутатов арестовал их.
В станице две власти - атаман и Совет. Странное, страшное время. Границей между вооружёнными лагерями стала улица Мостовая.
29 января 1918 года в станице провозгласили Советскую власть.
В августе 1918 года генерал Деникин занял Краснодар. Началось наступление его войск на Армавир.
В сентябрьских боях 1918 года под Усть-Лабой в белогвардейскую армию Деникина влились казачьи части станицы. Часть казаков вошла в Таманскую красную армию.
"Казаки, вы за красных или белых?"
Павел Георгиевич считал, что белое движение проиграло. Но и в красное революционное движение не верил.
Сын шёл против отца, брат против брата. У каждого была своя правда.
Страшное время - время мести, сведения счётов, доносов, клеветы. Зависть, злоба, ненависть - всё прикрывалось революционными, анархистскими, монархистскими лозунгами.
Остаток 1918 года, весь 1919-й и до марта 1920-го станица Усть-Лабинская находилась во власти деникинцев.
"Тут надо крепко подумать, не сгоряча рубать. Кто прав, кто виноват? За кого ты? За белых? За красных? За кого воевать? Против кого? Круг казачий собирать. Гутарить - не значит дело делать. Мы, казаки, люди служивые, границы Родины защищать призваны, с бусурманами воевать, а не на братоубийство идти. А после рати много хоробрых кулаками махать", - останавливал спорящих Павел Георгиевич.
К его мнению прислушивались, его любили и ненавидели, влияния на казачий круг боялись.
В 1924 году он был зверски убит бандитами в ночном, на пастбище у Кубани. Бандитов было пятеро. Физически сильный Павел оборонялся, не звал на помощь. Получил семнадцать ножевых ранений.
Убил кто-то из знакомых. Родственники и соседи-станичники, которые были поблизости, на допросах плакали и в один голос кричали: "Нет, нас тоже убьют, если скажем. Мы ничего не видали. Мы клялись землёй. Мы землю ели. Эти люди теперь у власти, грец их возьми".
В деле при расследовании записали, что Павел Гущин был убит конокрадами, возможно, цыганами.
Банда промышляла воровством лошадей и продажей их черкесам. Следы этой банды затерялись в кубанских плавнях. Дело закрыто. Убийцы не найдены.
Хоронили Павла Георгиевича всей станицей. На скромном могильном памятнике попеременно появлялись то крест, то красная звезда, то вообще рушили памятник. И мёртвым он кому-то не давал покоя, кто-то что-то ему доказывал и после смерти.
Жена Павла Георгиевича, Наталья Ивановна, была старше мужа на три года.
Отец объявил Павлу о своём решении сосватать Наталью Распаркину из небедной семьи. "Краса уйдёт, а денежки останутся тута", - потирал руки Георгий Сергеевич. А чтобы перечить сын не смел, отстегал его нагайкой знатно.
Наталья славилась вздорным характером, но мужа боялась. Часто болела, хотя пережила его на тридцать пять лет. Работала по дому, хозяйство было большое.
При советской власти работала в артели, потом в колхозе в полевой бригаде.
Женщина властная и даже жестокая, за глаза её звали Салтычихой. Она, будучи больной и лежачей в свои восемьдесят, норовила оттаскать внучку за волосы, когда та делала ей уколы. Наверное, больно колола.
Отношение к советской власти - неопределённое. Пересмотра дела о гибели мужа не требовала.
Родила шестерых детей, выжили только двое: сын Андрей, мой дед, и дочка Елена. Дочка оказалась точной материнской копией по характеру.
Елена вышла замуж за Каркошкина Сергея Ивановича, родила троих детей: Валентину, Алексея и Антонину.
Сергей Иванович погиб в фашистском концлагере в июне 1944 года. На фронте воевал с 1941 по апрель 1943 года. Был ранен под Вязьмой. Красноармеец. Взят в плен. Жизнь отмерила ему 37 лет.
На сайте "Память народа" имеются сведения о нём: "концлагерь Шталаг 4к-326, лагерный номер 86765. Место захоронения: Витмаршен. Судьба: погиб в плену".
Потрясают немецкая педантичность и лицемерие. Заводили карточку, фотографировали, заранее зная, что пленный обречён, будет уничтожен.
На меня с фото смотрит усталый человек с пронзительными глазами. Сын и внук так похожи на него.
А что стало с 86764 пленными? Их потомки помнят о трагедии пленных одного из сотен концлагерей?
Альфред Хичкок, архивный ?3080 о зверствах нацистов:
- То, что происходит на экране, не поддаётся описанию. На земле лежало 10 тысяч трупов. После освобождения ещё 13 тысяч человек умерли от голода и тифа.
Родился любимый сын Павла, мой дед Андрей, 1 октября 1902 года.
Юность пришлась на годы перемен, лихие годы. Учился, окончил казачью гимназию - семь классов. После революции служил. Работал в сельскохозяйственной артели "Молот" счетоводом, как грамотный. С 1938 года - бухгалтером в колхозе. К бухгалтерской работе и к нарукавникам относился так же, как Сергей Шакуров в любимом мною фильме "Свой среди чужих, чужой среди своих".
Советскую власть принял безоговорочно.
Женился на Федорченко Пелагее Тихоновне, теперь моей бабушке. Её многие сватали, так что пришлось поухаживать за красавицей Пелагеюшкой.
Мать Наталья была против этого брака:
- Чё нашёл-то, нищебродка, голодранка. Всё богатство - песни да коса. Возьми хоча Дуньку Калиманову. Богатющая, столько приданного за ей дают. Подушек одних да перин целу подводу. А Нюська Нещеретова? Справная. Така силища, курёнку сразу голову откручивает.
- Цыц! Сам выбирает, с кем жить. Ни с подушками, перинами, горшками, - быстро остудил Натальин пыл муж. Видно, вспомнил отцовскую жениховскую нагайку, да и понял, что не всегда стерпится - слюбится.
Когда бабушке Пелагее было хорошо за восемьдесят лет, она перестала помнить, что было вчера. Но очень хорошо помнила, что было шестьдесят лет назад.
- Ужо энтим лахудрам я волосёнки повыдрала, ужо по мордам-те прошлася за милу душу. Ихним курёнкам бошки-то поотрывала. Все памараки им отбила. Андрюшку отвести схотели. Нехай меня цыганкой кличут - ото всех отвела. Свекровка на свадьбу мои туфли белаи свадебные спрятала да платье с дочкой своёй Елькой прожгли на переду. Ничого. И в коричвенных пишла пид венец. А и цветом усё скрасили, - заявляла бабушка хвастливо.
Не хотела бы я быть на месте этих "лахудров". И в те годы был дефицит парней, и за них надо было бороться.
Свадьбу Андрей и Пелагея сыграли в студёный морозный день двенадцатого февраля 1921 года. Гуляли громко, весело, шумно. Родители молодожёнов ещё были живы. Гостей было много с обеих сторон: друзья, подруги, родня, соседи. Человек сто - свадьба-то казачья. Гуляй, вольные казаки!
Было счастье, пошли детки. Выжили трое детей: Людмила (1922-1942 гг.), Валентина (1925-2011 гг.), Алексей (1928-1996 гг.).
Грянула Великая Отечественная война.
Призван дед Андрей на войну 28 декабря 1941 года Усть-Лабинским РВК Краснодарского края. Красноармеец. Стрелок. Беспартийный. Письменная связь прекращена с 5 апреля 1942 года. Можно считать пропавшим без вести с апреля 1942 года.
Мне с детства не нравились некоторые тётушкины рассказы о деде:
- Прискачет отец на коне и до тех пор стучит нагайкой в забор, пока мама не откроет, как бы занята или больна она ни была. Обязательно мама должна открыть ворота и завести во двор коня. А если её дома не было, тогда что? Какие-то байские привычки.
Смешно было смотреть, когда мой папа подъезжал на "Запорожце" к дому и начинал сигналить до тех пор, пока ему не открывали ворота, желательно мама.
"А коня тебе не распрячь?" - говорила она, обращая в шутку действительно смешную ситуацию.
Оба смеялись, когда я прочитала стихотворение Николая Рубцова:
Эх, коня да удаль азиата
Мне взамен чернильниц и бумаг, -
Как под гибким телом Азамата,
Подо мною взвился б аргамак!...
Но, должно быть, просто и без смеха
Ты мне скажешь: - Боже упаси!
Почему на лошади приехал?
Разве мало в городе такси?..
Прадед Тихон. Бабушка Пелагея
Бабушка Пелагея Тихоновна - мать моего отца Алексея. Её отец, Федорченко Тихон Степанович, родился в 1868 году и прожил восемьдесят семь лет.
Моя любимая тётушка Валя, его внучка, периодически воскрешала в памяти какие-то яркие подробности своего детства:
"Семья деда Тихона проживала в городе Харькове. Его отец, Стефан, мой прадед, происходил из рода обедневших польских шляхтичей, так рассказывал мой дядя Гаврюша, младший сын Тихона Степановича. Дядя, стесняясь своей не пролетарской иностранной родни, отрёкся от неё заранее. Он был урождённым яростным пролетарием. Родственники прадеда писались Фидорчинскими. Прадед должен был стать ксендзом. Не стал.
Мы, дети, смеялись, не хотели даже слушать, когда взрослые пытались нам что-то поведать, передать какую-то частичку памяти. Вспоминаю, что иногда дедушка Тихон ласково называл нас, девчонок, паненками, а бабушку Аню - пани Анной: "Добже, пани Анна". Вспоминал о своей сестре Беате, знатной лекарке. О себе говорил, что его имя Тихон в переводе с греческого означает "судьба".
Нам было смешно и весело. Мы жили в двух мирах. Дома говорили и делали одно, а в школе совсем другое. В школе нас учили, что Бога нет, нельзя, совестно быть богатым. Не по-пролетарски иметь два платья, две пары туфель. Любить и почитать своих родственников стыдно: неизвестно, что за родословная у них.
Все мы - единая семья пролетариев без корней, без истории, но с одной объединяющей идеей. У нас нет никакого прошлого, но есть счастливое будущее.
Даже почин такой был в школе: принести иконы, царские дореволюционные фотографии своей родни. Потом всё это вожатая жгла на костре, когда проводила торжественные линейки. Эх, хорошо в стране советской жить!
А дома говорили, что есть Бог, Матерь Божья. Прятали иконы, тайно молились, отмечали церковные праздники. Чему, кому верить? Я даже не запомнила, хотя мне рассказывали, почему семья дедушки Тихона оторвалась от своих корней, связала жизнь с "ридной Вкрайной".
"Нельзя никому говорить о дедушкиной родне, идите, поиграйте во двор, дитыньки", - испугано шептала бабушка Анна. Спешно выпроваживала нас из хаты, крестя вдогонку, если мы путались под ногами взрослых.
Тихон ушёл из родного дома, где прочили его в священники. Родился Тихон садовником по призванию, а ещё "харьковским ходоком". Ходоки - это не профессия, это стиль жизни. Чего вы смеётесь?
Людей, которые шли куда-то в поисках определённой работы, раньше так и называли. Не лучшую жизнь или новые впечатления искали они, а именно работу по душе, работу-хобби.
И вот, дедушка Тихон пришёл на Кубань. Это и была та земля обетованная, которую он искал, выходил своими ногами. Здесь женился. Работал садовником у богатого человека. Честный и порядочный, миролюбивый и добрый, мастер на все руки. Что ни посадит, всё приживается. И земля кубанская помогала, силушку свою отдавала.
Дедушка Тихон сорта новые яблок, груш, слив, алычи выводил. Для него построил хозяин-наниматель дом хороший на улице Калинина. Дом этот ты, Люда, застала, видела его. Да и самого прадеда ты застала. Он играл с тобой, подарил детские самодельные грабельки, коляску и ведёрочко. Вы вдвоём собирались жить в саду".
В детской памяти моей всплывает образ маленького худенького старичка, похожего на Святителя Николая Чудотворца. Аккуратная седая бородка, прозрачные пергаментные руки. Он пахнет мёдом, взваром и цветами.
Коляска прожила со мной лет до семи. Сказочная, яркая, расписная карусель.
- Дедушка Тихон всю жизнь, и до, и после революции, работал в саду. Вначале бригадиром в садоводческой бригаде. Вышел на пенсию - остался сторожем там же, при любимом саде. Люди вспоминают деда только добром.
- Тётя Валя, а этот хозяин приходил к деду Тихону в гости после революции?
- Много, много хороших людей унесла революция. Человек человеку не был братом, скорее был волком. Об этом хозяине осталась добрая память: меценат, кормилец, друг. Если бы не он...
Что стало с хозяином-нанимателем, богатым человеком после революции, тётушка не рассказывала. А только говорила: "Ну, это грустно. Вам знать не надо". Украдкой вытирала слёзы фартуком.
"Диагноз: артериосклероз и кардиосклероз", - написано в акте смерти Тихона Степановича. Всю жизнь отдавая работе, прадед и умер, сажая новый урожай. Уткнулся лицом в любимую им землю. "Готовься сам умирать, а землю готовь к жизни". В последние годы, когда болел, сажал, окучивал грядки, стоя на коленях.
Меня потряс дом Тихона, похожий на горскую саклю. Такие жилища я видела только на картинках. С открытой верандой во всю длину дома, на столбах, с плоской крышей. Дом был очень необычен и как-то особенно подходил сказочному саду, маленькому прудику, цветникам, зарослям ежевики и малины. Они дополняли друг друга, создавая удивительный призрачный пейзаж.
Куинджи. Где Вы, ценитель света и тени? Во всём чувствовалось пространство, чистота и законченность линий. Полный солнца, света, ветра, счастливый дом звенел, трепетал, как летящий скакун, как выпущенная умелой рукой стрела.
В этом необычном доме жили внуки Тихона Степановича: Виталий и Вячеслав, дети погибшего его сына Гавриила. Я очень завидовала тому, что они жили в сказке, в пряничном домике.
Большой ухоженный яблоневый сад. И этот сад я застала, ела необычайно вкусные и красивые яблоки всех цветов и размеров, и пахли яблочки все по-разному.
Мне запомнилась тоненькая яблонька-дичка, как хворостинка. Согнулась под урожаем, под несколькими крупнющими краснощёкими прозрачными, будто стеклянными, яблочками. Какие-то ёлочные игрушки качались на ветках. Сорт яблочек называли "Полюшка".
"Дед вывел, его последний подарок маме", - вздыхала тётушка, вытирая мокрые глаза. - Тихона Степановича чтили, называли добрым волшебником. Да и было за что. Он оказался самым рассудительным и миролюбивым в нашей "взрывной" семье".
Разбирая остатки сохранившегося домашнего архива, я с удивлением обнаружила, что прадед писался как Федорченков Тихон Стефанович, поляк. К русским, украинским, чеченским корням добавились ещё и корни польские.
Прадед был патологически честным человеком. Даже в голодное время не позволялось его детям и внукам рвать яблоки в колхозном саду, только собирать "падалку", да и та выдавалась на его трудодни.
А гордость? Это семейное. Его внук, мой отец Алексей, родился в рубашке. Родился не благодаря, а вопреки. В детстве Лёшка много болел, голодал. На семейной фотографии засветился пятилетний мальчуган с большой головой, ушами-локаторами. Измождённое лицо, тоненькие ножки, большой рахитичный живот.
"Цеплялся за жизнь худющими ручонками и рёбрами, - говорила Валя. - Хлеб пополам с лебедой, с мякиной, и то не досыта. Сам, рахитик, умирал, а нас, старших, подкармливал.
Было очень голодное, страшное время. Дед Тихон приглашал на ежедневные обеды нас, своих внуков: "Чем сами богаты". И я, и Людмила стеснялись, не хотели объедать дедушку и бабушку. А Алексея забирала бабушка за ручку.
Он надевал единственную рубашку, подпоясывался. Пирожки из его тарелки, картошка попадали за пазуху мальцу, а потом добыча уносилась сестричкам. Конечно, дедушка с бабушкой всё замечали, но не хотели обидеть маленького гордеца. Брал он только из своей тарелки и наотрез отказывался от гостинцев.
Тогда Тихон Степанович придумал хитрость. Перед Лёшкой ставили полную тарелку пирожков и ковригу хлеба, если была. Яблочки - в другую тарелочку. Сами уходили делать домашние дела, а Лёнчику наказывали не вставать из-за стола, пока тарелки не будут чистыми.
Через минуту они слышали: "Пока, дедушка, бабушка", - уже от калитки, и топот босых ног. Ну, хорошо, сестрички будут накормлены.
Жена Тихона Степановича, бабушка моя, значит, Федорченко Анна Федотьевна, на два года моложе мужа. Прожила по тем меркам долго - семьдесят шесть лет. Работала в овощеводческой бригаде, выращивала помидоры с голову ребёнка, а тыквы - размером с карету Золушки, как утверждали соседи, знакомые.
Анна с Тихоном очень подходили друг другу. Оба любили землю, творили на ней чудеса.
Бабушка была доброй, честной, миролюбивой женщиной. Её семья была совсем бедной, бежала от помещика из Курской губернии. Анна работала с детства "в наймичках". Умела всё - и за детьми приглядеть, и хлеб испечь, и со скотиной управиться. И больных поднимала, травки разные знала. Целительница.
Ни разу ни бабушка, ни дедушка не повысили голоса на детей или друг на друга. Всегда с улыбкой, всегда по-доброму.
Дедушке Тихону и прозвище станичники дали "Честной", а бабушке Анне - "Лекарка". Это не прозвище, а, по-моему, звание".
Реальная жизнь была далека от сказки. Хотя дети и рождались каждый год, но рождались, чтобы сразу умереть.
Голод, безмерные каторжные полевые работы. Всегда в согбенном состоянии. Серп, коса. Работали все от мала до велика, несмотря на болезни, недомогания, недоедание.
Детишек брали с собой в поле, в огород. Больных детей оставляли с соседской бабкой, квартальной. У неё своё хозяйство, не до плачущих, сопливых ребятишек. Вместо соски в рот - мякиш жёваного хлебца в тряпочку, и живите, как можете.
Батюшки, а этот помер - значит, не судьба.
Но трое детей в семье Федорченко выжили.
"Было у них два сына и одна дочь, - повествовала сказку тётушка далее. - Старший сын, Алексей, 1900 года рождения, погиб в 1917 году; убежал в Петроград делать революцию. Самовольный хлопец, видный, характера крутого, не в отца и мать. Делал, что хотел, упрямец, но совестливый, честный и справедливый. Станичники передали: сгорел на их глазах. Могилки нет.
Второй сын, Гавриил, 1906 года рождения, с малых лет принял революцию. Считал себя бойцом пролетарской революции, интернационалистом. Работал по направлению наркома в городе Орджоникидзе, обучал рабочих. И экскаваторщиком был, и трактористом, и шофёром. Толковый парень, в технике любой разбирался.
Потом отозвали в Усть-Лабу прорабом, стройки начались крупные. Комсомолец, всегда со значком, при костюме, при галстуке, горел на работе. Родители настояли - женился на красавице Анне. Родились двое сыновей: Виталий в 1937 году и через три года, перед войной, - Вячеслав.
Гавриил, или по-свойски Гаврил, воевал, попал в плен в 1942 году. Бежал, воевал опять и погиб на Украине.
Нам в 1989 году присылали следопыты весть, где дядя Гаврюша будет перезахоронен. Украина, Черниговская область, Щорский район, село Жоведь, братская могила. Но поехать не смогли, не позволили обстоятельства. Умерла мама, ваша баба Поля.
Дочь Пелагея, ваша баба Поля, родилась на Покров в 1901 году.
Исполнилось Поле в октябре 1921 года двадцать лет, и её посватал Андрей Гущин, ваш дедушка. Увидал её летом на игрищах, "под горой" в хороводе, где вся Усть-Лаба собиралась. Потом в церкви на Троицу. Околдовала, за душу взяла.
Красавица Пелагеюшка и пела, и плясала лучше всех, и Бога чтила. Самая видная невеста была, только приданое маловато - ни коней, ни овец, ни коровы, одна краса да коса ниже пояса.
Полюбил Андрей крепко: три раза кубанку свою забрасывал к ней во двор. А она всё не соглашалась за него замуж: "В девках похожу, твоя мать-то против такой невестки".
Андрей против матери пошёл, чего никогда не бывало. Свадьбу назначили на февраль, хотя мать и настаивала годок-другой погодить. Боялся долго ждать, а вдруг отобьют.
Вышла Поля замуж по взаимной любви. Но жизнь оказалась нелёгкой. Поднимал на неё руку с плёткой любимый муж, если не успевала ворота отпереть да коня принять. Или рожать надумала, когда в хате надо белить. Или книжки убрала из горницы не вовремя. Поминал, что необразованная, не казачьих кровей. Кубанку со двора выбрасывала - позор на всю станицу.
Не любила Пелагею свекровь за жизнерадостность, за гордость, за весёлый нрав. Нищебродкой кликала всю жизнь.
Поля проработала полеводом в сельхозартели "Молот", потом в колхозе, и всё с песней.
Было нас трое детей: Людмила, Валентина и Алексей - те, кто остались в живых. Людмила погибла под бомбёжкой в 1942 году в Армавире. Училась в мединституте.
Я, знаешь, ещё жива. Твоя тётушка Валентина Андреевна".
Моя бабушка, Гущина Пелагея Тихоновна, не любила вспоминать о прошлом. Она всегда жила только настоящим.
Но всю свою жизнь ждала родных и близких, которых не было рядом с ней.
Я тебя очень люблю, моя Пелагеюшка.
До встречи.
Твоя внучка.
Когда папа был...
"Когда папа был маленьким" - так называлась авторская передача Жанны Переляевой, которая звучала в эфире "Радио России" по субботам.
Мне нравилась эта радиопередача. Нравилась своим позитивным, миролюбивым настроем и тёплой душевной атмосферой.
В каждом выпуске передачи Жанна предоставляла возможность талантливым и незаурядным людям рассказать о своих отцах. Мой папа тоже был незаурядной личностью. Теперь уже просто и грустно "был".
А еще в нём удивительным образом уживались простота и врождённое чувство стиля...
Элегантность без пафоса
Именно с отцом у меня сложились по-настоящему глубокие, трогательные и доверительные отношения. Я всегда знала, что и мужа моего непременно будут звать Алексеем и он должен будет понравиться в первую очередь папе. Моему папе.
Эти бывшие "дети войны" обладали широкой душой, выросли щедрыми и отзывчивыми, несмотря на то, что детство их едва ли можно было назвать счастливым и безоблачным. В военные годы семья отца существовала впроголодь, не было элементарных вещей. Возможно, именно это обстоятельство в дальнейшем сыграло ключевую роль в его жизни.
Папа ценил красивые вещи, любил одевать маму и меня. Но для себя почти никогда и ничего не покупал: "Я и так хорош, Люда! Любите меня таким!"
За свою недолгую, но насыщенную событиями жизнь папа приобрёл всего два костюма. "Всего два, но зато "бостон чистой воды", - любил пошутить он. И пусть костюм у папы не новый, но рубашка обязательно должна быть отутюжена идеально, а ботинки начищены до блеска. И ещё... шляпа!
Я не знаю, откуда взялась эта непреодолимая тяга вчерашнего дворового пацана к богемному шику, но шляпы папа выучился носить лихо. В нашем доме их было десятка два - разных форм, расцветок и стилей.
Когда папы не стало, я невольно начала обращать внимание на уличных прохожих - папиных ровесников, вернее, на то, как они носят шляпы. Казалось бы, какой незначительный штрих, несущественное дополнение к внешнему облику человека - умение носить шляпу!
Но даже в подобных мелочах мой папа был неподражаем! Когда папа был...
А крыша - подождёт!
Я училась в политехе в Н-ске, под Ростовом. У папы были рейсы в Ростов: он работал на пассажирском автобусе. Я приезжала на вокзал, даже когда свободного времени было в обрез. Мы гуляли по городу и разговаривали, разговаривали. Я всё знала о доме, а папе докладывала, как жила вдалеке от семьи.
В Ростове открылась выставка "Товары населению". 1973 год. Купить в магазинах нечего, только смотреть.
В витрине центрального универмага висит сногсшибательная дублёнка с надписью на стекле: "ЗИМА". Вещь из какой-то другой, нереальной жизни. Это сродни Кремлю или Эйфелевой башне: просто смотреть издали и наслаждаться.
В другой витрине - яркое платье умопомрачительной расцветки из неизвестного космического материала. Платье феи, нет, ФЕИ. На груди украшения: цветы, бусинки.
Рядом, под блёклой надписью "ОСЕНЬ", манекен в клетчатом пальто - в оранжевую и коричнево-жёлтую крупную клетку. Что-то натянуто на ногах до колен, блестит лаком. Как потом оказалось - сапоги-чулки, я такой красотищи никогда и не видела. А в руках этот "жадный" манекен держал бусы, огромное монисто под янтарь. Я застыла на месте.
С моей любимой тётушкой, папиной сестрой, я побывала в гостях у её друзей в Ленинграде. Её друг юности работал главным санитарным врачом города. Нас провели по всем туристическим маршрутам, как бы теперь сказали, для VIP-персон.
Мне пятнадцать. Я из провинции. Мой гардероб весь пошит мамой. Я чувствовала себя Золушкой, нет, золушкой среди богемных гостей.
Нашим проводником в "верхний мир" стала экскурсовод Аэлита, на мой взгляд, настоящая принцесса, настоящая Шахерезада. Я до сих пор думаю, что эта красавица мне приснилась.
Всё, что было надето на манекены, имела право носить только она. Я намертво приросла к витрине.
Попыталась рассказать папе о моей Аэлите. О том, что красота в витрине достойна только таких девушек. "Понятно, жди меня здесь. Я быстро", - сказал он и зашёл в магазин.
В витрине показалась девушка-продавец. Она принялась методично раздевать манекены, закрылась штора. Конец сказке, красоте, совершенству.
Вышел папа с огромным мешком в руках: "Люська, я вот тут прикупил тебе кой-чего без примерки".
Сказать, что я была рада, - ничего не сказать. Наша семья не обожествляла вещи, мы не были рабами вещей. Но это было другое, это исполнившаяся детская сказка. Это мечта, неожиданно и счастливо сбывшаяся.
На крылечко выскочили девочки-продавцы:
- Девчонки, биндюжник биндюжником, станичник станичником, а надо же, своей крале какой гардероб прикинул!
- Девчата, завидуйте молча, и вам всем по доброму биндюжнику, - засмеялся папа.
На мой прикид были потрачены деньги, отложенные на новую крышу. И сегодня их надо было обменять на толь, железо, но никак не на шмотки.
- И што, носить неча? - горестно восклицала бабушка. - Ото моя дошка ишо не потерлася, не ндравится? А энта нацепишь - лахудра лахудрой.
- Что крыша? Подождёт! Теперь Люська - моя крыша, - говорил папа.
Мама не соглашалась: ей хотелось жить под новой крышей. Но сердилась она недолго: ей понравились монисто и сапоги-чулки. Мой папа умел и обаять, и уговорить, и отблагодарить.
Сделка без выгоды
А вот коммерсанты из нас с папой получились так себе.
В конце апреля понадобилось купить цветы в подарок подруге по учёбе. Встретила папу, и мы пошли на рынок в Ростове. Один тюльпан стоил полтора рубля - это при моей студенческой стипендии в тридцать рублей.
Купили цветы, рассказали дома. Бабушка решила набрать этих тюльпанов, которых у нас сотни штук на пятидесяти сотках, и продать на рынке в Ростове. Она нарезала нам десять вёдер прекрасных сортовых тюльпанов. Эти цветы нас порядком достали поливкой, подкормкой и рыхлением.
Рынок Ростова - мафия. За один цветок берут по десять копеек.
- Люся, я покупаю твои десять вёдер по пятнадцать копеек за штуку, - сказал папа. - Вот тебе деньги! Бери тюльпаны, вези их к себе в общежитие в Н-ск.
Как вьючные животные, с горой цветов, мы появились в общежитии. Все пять этажей расцвели тюльпанами: красными, жёлтыми, розовыми, сортовыми, дорогими.
Бабушка нас ругала:
- Сказилися, чи што, антихристы?
На что папа отвечал:
- У Люськи будет красиво в общаге. Пусть дети нюхают, радуются.
И мы радовались.
Прошло сорок лет.
- А помнишь, когда твой папа завалил общагу цветами?..
А по морде?
С 1971 по 1976 годы я училась в институте Н-ска. Золотые были годы.
Летом наш отряд, состоявший из двадцати пяти весёлых, бойких девчонок, привлекали к работе в качестве проводников пассажирских вагонов.
Лето, море, взрослая работа, первая зарплата... И другая, новая, нестуденческая жизнь. Деньги тратили все, вплоть до последней копейки, на продуктах питания нещадно экономили. Поезда летели из Н-ска в Москву, Воркуту, Мурманск и Новокузнецк.
Рабочий график был довольно плотным. Несмотря на молодость, мы очень уставали. Уставали от обилия новых впечатлений, от внезапно свалившихся на наши плечи обязательств и от самостоятельности.
Один день выдался свободным. Неожиданно объявили в депо: "В Н-ск едет Брежнев. На Малую землю. Всем выйти вдоль запланированного маршрута кортежа, взять в руки флажки, махать ими и радоваться. Не дай бог увидит постные лица или, того хуже, ненужную подозрительную активность".
Кортеж пролетел на космической скорости после пяти часов ожидания. Потом незапланированные рейсы. Очень устали без отдыха. Но частенько, возвращаясь в Краснодар из дальних рейсов, мы практически всем отрядом высматривали на перроне одного человека - моего папу.
У него были рейсы Усть-Лаба - Краснодар. Отпрашивал нас у бригадиров поездов. Не знаю, как ему это удавалось. Обычно это были угрюмые, очень недовольные нами тётки. Отпускали не всех сразу, а по очереди, и папа вёз нас в Усть-Лабу "на откорм". И каждый раз повторялась одна и та же ситуация.
Смешливые молодые девчонки - кителя, пилотки и обязательно короткие юбчонки - провожались восхищёнными взглядами.
- Папаша, это всё твои цыпочки? Папаша, а зятья не нужны?
Он на всё невозмутимо отвечал:
- А по морде? - и показывал пудовый кулак с изувеченными пальцами.
Во время войны попробовал рвануть на фронт. Бомбёжка. Какой с четырнадцатилетнего пацана спрос. Хорошо, что только пальцы... Его крепкая фигура излучала спокойствие, уверенность. А покалеченный кулак всегда выглядел внушительно и останавливал хулиганьё.
Однажды на краснодарском вокзале я с девчонками ждала папу. Чем-то мы привлекли приблатнённый контингент. Уже распускались руки и цитировались матерные песни и стихи из зоны. Дежурные милиционеры посоветовали перейти на другой вокзал от греха подальше. Весёлое беспечное настроение сменилось тревогой. И тут появился папа.
- Папаша, катись отсюда, а цыпочек оставь.
- Сявки приблудные, слушай сюда! Я не читатель, я писатель. Так всех распишу, что у ментов хорониться будете, остальных пальцев не пожалею, - и он убедительно потряс двумя оставшимися пальцами.
Зал ожидания притих. Старушка, сидевшая рядом с нами, кинулась благодарить его. Подошли два мента, поцокали языками:
- Ну ты даёшь, дядя! Ты и впрямь "писатель". Нам бы сюда таких, как ты. Неужели ничего не боишься?
- Ничего, ребята. У жизни верёвки гнилые - выкрутимся.
- У тебя папка что надо, - восхищались девчонки. - Нам бы таких парней - и ничего в жизни не страшно.
Писатель без диплома
Прозвище Писатель закрепилось за папой ещё в молодые годы.
Они с мамой только что поженились и возвращались с танцев. Время было позднее, неспокойное. Пятеро вынырнули из темноты. Мама закричала, стала звать на помощь, надеясь, что хоть кто-то услышит её крик на безлюдной улице. Отец выломал из забора крайнюю штакетину с набитыми гвоздями: "Всех попишу!".
Мама не поняла, за кого она испугалась больше: за него или за нападавшую шпану. Всё кончилось быстро: все пятеро остались лежать "с покалеченными поломатостями", как потом укоризненно говорила бабушка.
Городок маленький, происшествие нерядовое, и в народе прозвали отца Писателем. За глаза, конечно. Мало ли чего...
Он успел окончить только пять классов. Началась война. Оттого писал редко, с ошибками, по-детски. Но когда от него приходило письмо с трудночитаемыми каракулями: "Люся, ты сачкуиш писат?", я ревела и сразу катала длинное покаянное письмо про всю мою жизнь в прошлом и настоящем.
Его отец, дяди, старшая сестра погибли на войне. Папа с детства много работал. Помогал матери выучить на врача среднюю сестру, поднять двух сирот - двоюродных братьев. Сам не учился, но много чего умел. Лесковский Левша. Водил любой транспорт - от кобылы до КамАЗа, поднимал целину, работал дальнобойщиком. Щедрый, открытый, с душой ребёнка. Умел радоваться жизни, всегда был полон энергии. Мечтатель-практик. Мог сделать крылья и полететь. Был обидчив, но и отходил сразу.
Был у него приятель военных лет. Вместе пацанами работали в колхозе, где и кем придётся. Приятель пошёл в гору, стал депутатом, делегатом, героем, "Гертрудой", как говорила Фаина Раневская. А отец остался простым работягой.
- Я с тобой не в дружбе, не до тебя. Видишь, что обо мне в книге написали, как прославили. Побывать в моей бригаде - значит побывать в орденоносном колхозе, - не раз говорил приятель.
Отец не обижался:
- Видать, крепко его война ударила, все мозги набекрень съехали.
И обязательно смеялся:
- Гусь свинье не товарищ? Ну, тогда я полетел!
Только однажды оказался он чёрствым и несговорчивым.
Автобусы всегда ходили набитыми до отказа. Где-то на трассе он обычно подсаживал учительницу, которая ездила к родителям в станицу. Папа очень уважал ученье и всех учёных. Самому не довелось. Однажды он взял её в автобус, оставив кучу народа "за бортом".
- Местов больше нема. Ждите следующего приезда.
- Безграмотность! - возмутилась учительница. - Не "местов", а "мест". И "ожидайте следующего рейса" надо говорить. А ещё с людьми общаетесь?!
С тех пор на автобусе в папину смену она больше не ездила.
- Свободных мест не имеется, гражданочка. Ожидайте следующего рейса, - откланялся папа.
А к ученью и учёным отношение у него осталось трепетным. Но и амбиции никуда не делись.
Язык без правил
- Мать, а почём семочки?
- Не "семочки", а "семечки". Чай, не первый день на базаре.
- А я-то думал, что семочки. Купить хотел весь мешок. Не повезло.
...
- На сёдня делов нема, гутарю.
- "На сегодня дел нет, говорю". Так правильно говорить надо. Колхоз!
- И на сегодня, и на опосля дел не будет, говорю, особливо с вами, барышня.
...
- Батя, гарная таранька у тэбэ.
- Надо говорить "хорошая таранка", без мягкого знака. Твёрдо, мужчина.
- Да и вобля тоже, мущщина твёрда.
Доброта без расчёта
С особой любовью папа относился к животным и детям.
Однажды пришёл под утро с чужой собакой. Та радостно виляет хвостом, облизывает его.
- Ну вот, я выпимши. Она меня до дому, до хаты довела, чтоб я с курса не сбился, - смеялся папа, ласково гладя псину по загривку.
- Это уже пятая собака, которую ты с улицы привёл!
- А они меня сами выбирают и приводят. Нехай и эта во дворе гавкает. Я посплю, а они пока перезнакомятся. Лаю больше - веселее в доме.
Вскоре наше хозяйство обзавелось и ослом. Мы держали баштан. Урожай удался, некуда девать вкуснотищу. Папа уехал продавать шикарные дыни сорта "Колхозница". Вернулся верхом на ишаке, с громадными кормовыми несъедобными дынями.
- Вот, махнул, не глядя, на нашу "Колхозницу". Отдали ишака вместе с дынями, сказали, что их только ишаки и едят.
Не раньше августа
В последний год жизни папы я привезла детей на Кубань. Папа тогда тяжело болел.
- Заберу детей с собой, когда отпуск кончится. А то мешать вам будут.
- Люська, не вздумай. Не раньше августа. Бери билет на второе августа и баста. Пусть цыплята фруктов кубанских поедят. Ты слышишь, Люська, на второе августа, не раньше.
Билеты на самолёт достала только на пятое августа. Очень сложно было с летними рейсами.
Второго августа позвонила мама:
- Люда, папа умер. Не дождался тебя.
А говорил, что подождёт...
Звоните поздней ночью мне, друзья,
Не бойтесь помешать и разбудить,
Кошмарно близок час, когда нельзя
И некуда нам будет позвонить...
Игорь Губерман "Гарики на каждый день"
Ему было шестьдесят восемь лет, ишемическая болезнь сердца.
Как мне жить без тебя, папа?
Мама
Моя мама, Олиференко Евгения Александровна, родилась в Армавире 3 ноября 1929 года.
"Долина ветров" - не зря так переводится название города. Постоянные холодные восточные ветры, проблемы со здоровьем детей и вечный поиск работы взрослыми заставили семью перебраться в Ставрополь.
Раньше Армавир был аулом, потом армянским селением. И с 1914 года это торгово-купеческий город. Мельницы, крупорушки, кузницы, кустарные кирпичные заводы: рабочих рук много не требовалось.
Семья Олиференко была большой. Отец, Александр Павлович, по семейному преданию и некоторым дошедшим документам, был из семьи Йосипа Шевченко, родного брата Тараса Шевченко. Мамина родословная ещё раз подтвердила, как непросто составить генеалогическое дерево, а потом ещё и разобраться в нём.
На наше семейное счастье мамина двоюродная сестра Людмила Левицкая, старейшина рода (1925 года рождения), плотно и скрупулёзно всю жизнь интересовалась своими корнями.
- Я не сомневаюсь в том, что твоя прабабушка, мама твоего дедушки Саши, из рода Шевченко. Посмотри копии этих документов.
У дяди Саши было три брата - Владимир, Павел, Пётр - и сестра Елизавета. У Елизаветы два сына - Василий, Игнат - и три дочери - Пелагея, Мария, Мелания. Огромная семья...
На ум приходит известный советский фильм Э. Кеосаяна "Корона Российской империи, или Снова неуловимые": "Авраам родил Исаака, Исаак родил Иоанна. Иоанн родил Иуду и братьев его...".
"Запорожский козак (да, именно козак) Иван Швец-Шевчик (Шевченко), 1720 года рождения, основатель рода, был женат на Ефросинье. Она рано умерла, оставив ему дочь Катерину. Швец-Шевченко покинул Запорожскую Сечь, уехал к себе на подворье. Воспитал дочь, а когда она подросла, выдал замуж за козака Андрея Безродного. А Андрей взял фамилию жены - своя, видимо, не устраивала, - и перешёл жить к тестю в "примаки".
В 1761 году родился у них сын Иван, внук Ивана Швеца-Шевченко. В этом роду была тяга к прозвищам, псевдонимам, двойным и тройным фамилиям. Внук Иван Шевченко добавил себе фамилию Грушевский. Почему - доподлинно неизвестно. Возможно, груши любил или какую-то Грушеньку?
Четвёртое поколение - правнуки. Иван взял в жёны Марту. В браке родилось пятеро детей, одним из них был сын - Григорий Шевченко. У этого Григория семейная жизнь оказалась очень непростой. Его "преследовали" постоянные проблемы с женщинами: то на одной сестре женился, то на другой...
Пятое поколение - праправнуки. У Григория от разных жён родилось семеро детей, в том числе сын Тарас и сын Йосип. Йосип и стал продолжателем рода Шевченко-Олиференко. Можно спорить, можно поверить, но надо проверить.
На сайте для претендентов на родство с Тарасом Шевченко написали: "Можно определиться с Вашей "ветвью Шевченко по степени родства" с помощью анализа ДНК. Клубный проект плюс независимая экспертиза, если вы потомок по мужской линии".
Испугала цена вопроса - 1000-3000 евро и "мужская линия". Отступились. Пусть косвенными потомками останемся в семейных преданиях, но почитателями Кобзаря и Малороссии останемся навсегда.
- Одна из бабушек твоей мамы (по маме Матрёне) - Хаткина Пелагея Максимовна (15.05.1858-29.05.1943). Родилась в Ново-Оскольском уезде Курской губернии, в слободе Чернянка. Дедушка - Чигринов Семён Тимофеевич (1850-1900) - служил в армии. Семья немалая, даже по тем временам. Имели двоих сыновей и пятерых дочерей, - рассказывала тётя Люда Левицкая.
- Дедушка очень любил бабушку. Они жили душа в душу, но много работали, чтобы прокормить многочисленное семейство. Каждой дочке бабушка дала хорошее ремесло в руки: они все учились на портных. Бабушка была необыкновенным человеком. Всегда разумная, доброжелательная, тактичная. Она никогда не лезла в семейную жизнь дочерей, ровно относилась ко всем пятерым зятьям. И они платили ей уважением. Все дочери её были очень сплоченными, дружными. Я не помню, чтобы они ссорились или голос на полтона друг на друга повышали.
Ваша бабушка по маме - Чигринова Матрёна Семёновна (1890-1964). У неё было семеро выживших детей, и твоя мама - самая младшая: Олиференко Нина Александровна (1911-1982), Павел (1913-1975), Лидия (1915-1984), Пётр (1922-1943), Георгий (1924-1981), Станислав (1927-1983), Евгения (03.11.1929-02.07.2009).
Жéне пришлось с детства столкнуться с бедностью, недоеданием, а порой и настоящим голодом. Не знаю, говорила ли она тебе о том, что у неё и Стасика были в тридцать третьем году голодные отёки. Они оба едва выжили. Ведь чем моложе ребёнок, тем тяжелее он переносит голод.
Бедная моя тётя Мотя. Она была постоянно озабочена поисками продуктов, приготовлением пищи, уборкой, стиркой, шитьём. Ей некогда было в гору глянуть с такой перегрузкой. Дети воспитывались в строгости, без сюсюканья. У них были свои компании, свой круг общения. И вот в этом "мужском" окружении и росла моя сестричка, ибо её старшие сёстры были уже взрослыми. Наблюдения за мальчишками научили Женю понимать, как надо вести себя с сильным полом. Дипломатичность, сдержанность, терпение со стороны женщины - залог семейного благополучия.
Лёня, твой отец, был хозяином положения в семье, настоящим мужчиной, взявшим на себя всю ответственность за материальное обеспечение семьи, любящим мужем и отцом. Но он обладал и существенными недостатками: мог выпить, мог проявить излишнюю раздражительность и горячность, с чем не справлялись ни бабушка Поля, ни тётя Валя. Они очень ценили Женю за умение благотворно воздействовать на мужа и уметь его успокоить. Но когда-то Женя сказала мне: "Если бы ты знала, чего мне это стоило".
Мама нечасто вспоминала своё детство. Главарём ватаги был Жорка. Когда бабушка Мотя редко находила деньги на покупку муки, Жорка брал купленное богатство и пёк на печке-тындыре пышки, щедро угощая свою ватагу. Пышки - подгорелые, сухие - были самыми вкусными, самыми долгожданными. Ели все поочерёдно.
Дальний родственник, тоже Женька, воспитывался в богатой семье. Когда мать пекла ему пышки на сметане и с мёдом, он кричал: "Вредительница, зачем пышки портишь? Научись у Жорки, как готовить надо!" - и бежал за "пышками-тындырками" в очередь.
Я очень любила дядю Жору и тётю Лиду, с ними общалась чаще, чем с другими родственниками. Оба были по-своему открытыми, доброжелательными, справедливыми. Жора на всю жизнь остался душой любой компании. Его жена Шура была ему под стать: гостеприимная, весёлая, смешливая, певучая. В их семье доживала свой век бабушка Мотя.
А мой дед - Александр Павлович - в тяжёлые, голодные военные годы, хотя и был хорошим мастеровым и зарабатывал немало, ушёл из семьи к бездетной буфетчице. На прокорм. Не знаю, как они жили вдвоём - сытно и радостно, и совесть его не мучила... Но только когда он умер, новая жена не стала его хоронить, а сразу нашла ему замену. Хоронили дети зимой: был страшный буран, и могилу отца позже найти не сумели. Растворился во времени и пространстве.
А бабушка Мотя, потеряв своего Сашу окончательно, ещё долго обшивала заказчиц за кусок хлеба. Как увидит в окно очередную, убирает всё со стола и давай шить её вещь, чтобы не обидеть. Когда уже в Ставрополе мы навещали бабушку Мотю, я просила маму: "Вернёмся в Усть-Лабу к моей бабушке Поле". Взрослые обижались или делали вид, что обижаются.
Мама всю жизнь вела дневники, а потом сжигала их в конце года. Когда она умерла, я нашла некоторые из них - сельскохозяйственные, кулинарные. Господи, я и не думала, что она была так одинока, больна и несчастна. От неё всегда шли бодрые, оптимистичные письма.
- Денег хватает, моя донечка, не вздумай опять высылать. Могу ещё и с тобой поделиться. Потом не забывай: мы, кубанцы, кормим Россию - и себя прокормим. Помнишь, как тебе говорил папа: "Верёвки у жизни гнилые - выкрутимся".
- Что делаю? Валяюсь на диванчике с книжечкой. Распиваю чаёк с твоими конфетками. Больше ничего не присылай. На Кубани есть всё, включая птичье молоко. С приездом не торопись. Занимайся детьми, университетом, поступлением. Донюшка моя, хочу "проехать по своей родне". Не спеши приезжать, не волнуйся. Займись своим здоровьем. Ты, Люда, нам всем нужна. Для нас с тобой хватит телефонного разговора, чтобы "повидаться". Так по-русски говорят?
- Родные мои, очень рада, что Серёжа после окончания университета собирается в армию. И то, что он решил работать в МЧС, тоже похвально. В его жилах течёт казачья кровь. Обо мне не волнуйтесь, денег не присылайте. Виды на урожай на "моих плантациях" великолепные. Пойду отдыхать, разгадывать кроссворды. Позвоню. Да, а слово "будующее" я так и пишу через "ю", представляешь?
Она успокаивала, подбадривала меня, если я начинала хныкать, жаловаться на здоровье, на судьбу. Мама уже похоронила свекровь, мужа, но с ней жил сын Володя. И я думала, что им живётся весело и вольготно. Думала, успокаивала свою совесть редкими наездами. Какая же я оказалась слепая, глухая, бесчувственная. А она, беспокойная, как все мамы, удары судьбы принимала только на себя. В итоге мама оказалась в одиночестве.
Выдержки из её дневника:
"12 апреля 1999 года. Проезд до пайки - 12 рублей. Ездила, досадила лук. Прохладно, погода неустойчивая. На следующий день пошёл дождь. Володя не поехал.
25 апреля. Проезд сегодня - 16 рублей. Полола половину картошки от осота. Надо полоть всю мелочь и срочно опрыскивать. Видимо, придётся одной всё делать: сыну некогда.
11 июля. Проезд - 25 рублей. Подорожал проезд на 2,50 рубля. Но ездить надо, хотя накладно. Виды на урожай неважные.
1 ноября. Проезд ещё плюс 5 рублей. Огород подготовила под посадку, вспахала. Обошлось дорого. А его забрали добрые люди. Пенсионера, да ещё одинокого, обидеть легко. Очистила другой участок. Очень дорого. Что делать? В добрый путь к весне 2000 года.
3 ноября. К стоимости проезда плюс 2 рубля. В день своего рождения посадила чеснок, немного клубники. Так и отпраздновала на пахоте.
10 ноября. Начались первые морозы - -5R C. Может, и пропадёт наш труд, но риск - благородное дело. Что будет? Будем надеяться на лучшее!
2000 год. Весна запоздала. Приехала на паёк с подругой Верой. Беда. Мой вспаханный паёк добрые люди засеяли. Денег нет на вспашку нового пайка. Торчат будылки подсолнуха, кукурузы, веничье. Нашли старые покрышки, обмотали проволокой, подожгли, впряглись. Две лошади, старухи на восьмом десятке, поползли по родимой земле, подгоняемые огнём, сажей и вонью. Не впервой, у беды верёвки гнилые - выкрутимся.
1 мая 2000 года. Посадила картошку лишь 1 апреля. Погода прохладная, неустойчивая. Проезд сильно подорожал. В круговую - 10 рублей, а напрямую почти не ходят. Времени между рейсами очень мало.
11 мая 2000 года. Добавили за проезд 5 рублей. Не были на огороде до 11.05 - дорого. Шли дожди. Волки воют.
15 мая. Проезд - 30 рублей. Вдвоём ездили подгребать картошку. Похолодало. Дожди мешают прополке. Автобусы ходят неудобно, но проезд подорожал вдвое. Не знаю, хватит ли сил дальше.
1 июня. Проезд - 22 рубля. Проездили даром. Грязь непролазная. Может, Бог даст, поправится картошка. Есть что-нибудь надо - голодное время.
18 октября. Проезд - 10 рублей. Убрала чеснок. Пробовали рвать. Посадила лук, клубнику. С Богом к весне 2001 года. Весна средняя, не очень тепло. Господи, благослови.
19 мая 2001 года. Свозили попутно. Прополола мелочь. Продрала глаза клубнике.
6 июня. Проезд - 11 рублей. Часто перепадают дожди. Картошка подровнялась. А будет что или нет?
31 октября. Проезд - 50 рублей. Весь август не были. Пора чистить, но сил нет. И бросать жалко.
2002 год. Зима выдалась очень снежная. Много влаги, сыро. Весна затяжная.
2 апреля 2002 года. Проезд - 28 рублей. Слава богу, посадила картошку. Наняла за 50 рублей, и помогала.
22 апреля. Проезд - 14 рублей. Посадила 40 рядков фасоли и прополола междурядья картошки. Всходов нет. Холодно. Земля сухая. Сильные суховеи.
Август. Украли весь урожай. Господи, как я устала. Мне уже 73 года. Спасибо Тебе, Господи, что поддерживаешь меня. Спасибо, что на своих ногах..."
Ничего уже не вернуть и, главное, никого. Мама постоянно читала и отгадывала кроссворды. Очень боялась потерять память, боялась остаться лежачей и наотрез отказывалась ехать ко мне.
Созвонились первого июля.
- Мама, жди меня через неделю, приеду с дочкой. Пройдём с тобой по врачам, подготовимся к твоему юбилею третьего ноября. Всё-таки стукнет восемьдесят, а придётся петь-плясать с подругами!
- Нет, моя родная. Переноси отпуск, жду вас всех первого ноября. Так мне удобней, не протестуй. Захотелось борща, как варила раньше баба Поля: с бочковыми помидорами, с сельдереем, корнем петрушки, хреном. Завтра схожу к подруге Вере за помидорами. Позвоню сама, не срывайтесь зря, не волнуйтесь, мои родные.
А мы и не срывались, и не волновались. Нашу совесть ты, мамочка, успокоила.
На следующий день позвонила подруга Вера:
- Поставила варить борщ. Сказала: "Такого борщеца сейчас поедим, что и умереть потом не страшно". Раскинула руки, засмеялась, упала... и умерла. Приезжайте.
Моя родная мамочка, прости меня за всё. И за то, что я была непослушна, забывала о тебе, надеялась на родню, на чужих людей. И за твой бесконечный труд, твоё терпение, твою тоску, твою боль, за твоё горькое детство. Я тебя очень люблю. И моя душа будет болеть до самой моей смерти.
Не прощаюсь, ожидай...
Твоя бестолковая дочь.
Война
Война, которую я не видела
Я, Гущина Людмила Алексеевна, родилась на Кубанской земле, в станице Усть-Лабинской, в доме номер 179 по улице Сталина. Менялась моя станица, менялся домашний адрес. Станица стала городом. Улицу имени Сталина переименовали в Красную. А моя хата, не сходя со своего фундамента, получила номер 303.
Что я, родившаяся после войны, могла помнить о войне? Каким образом она коснулась меня, моих родственников, друзей, знакомых?
Фильмы, книги о подвигах непокорённого народа: Брестская крепость, Сталинградская битва, Ленинградская блокада, Курская дуга, оборона Москвы. Сочинения о любимых героях-молодогвардейцах. Классные часы, доклады, посвящённые Александру Матросову, Зое Космодемьянской, Алексею Маресьеву. Вахты памяти "за себя и за того парня", встречи с ветеранами, митинги, демонстрации, парады. Стихи о военном далёком времени звучали мужественно и убедительно. Всё как у школьников моего времени.
На фасаде средней школы номер 1, где я училась в 5-6 классах, висела памятная табличка: "Здесь учился Абрам Пинкензон: пионер-герой". Мы, ученики этой школы, даже не вникали: ну учился и учился, мало ли кто здесь учился. Никаких пионерских сборов, никакой информации, посвящённой ему, его подвигу. А ведь памятная дата - двадцатилетие Победы над фашизмом - отмечалась широко и претенциозно.
Моя тётушка, Валентина Андреевна, открыла мне, "тупоголовой и недалёкой", глаза. Да так, что я потом плакала навзрыд, подходя к школе. Она была знакома с Абрамом - "Абрамусей-Мусей", как звала его мама. Муся чудесно играл на скрипке. До войны он побеждал во многих конкурсах, его называли "юным Паганини, вундеркиндом". И он был таковым. Концерты для раненых бойцов в военном госпитале вселяли в них веру в победу, в светлое будущее. В усть-лабинском госпитале работал хирургом его папа. Их семью эвакуировали из Бессарабии во время войны. Но война, шедшая за ними по пятам, настигла в Усть-Лабе.
Моя шестнадцатилетняя тётушка с началом военных действий работала в больнице, как сказали бы сейчас, волонтёром, где и сдружилась с коммуникабельным мальчишкой. Судьба его и его семьи была трагична.
Война в родной Усть-Лабе казалась для меня чем-то невозможным. Но неожиданно я вдохнула запах реальной беды, боли и страха. Беда подошла к родному порогу, оказалась у меня в доме.
Огонь, который не согревает
У моей бабушки, Гущиной Пелагеи Тихоновны, было несколько душевных довоенных подруг - "сеструшек", как они называли друг друга, и "братушка".
Одну из "сеструшек" звали бабкой Гречанкой: то ли фамилия такая, то ли прозвище, то ли национальность. В воскресные и праздничные дни бабушка пекла два ведра пирожков: пенсию колхоз "Кубань" платил мукой, маслом, пшеницей. Часть подружек приходила к ней в гости, а остальным я разносила "гостинцы" по требованию бабушки.
Гречанка жила возле старого кладбища на Островской. Гнилой плетень примыкал к мусорной свалке кладбища. Вдалеке - руины хаты, заросшие бурьяном в человеческий рост. А рядом с проломом в плетне стояла "собачья будка", или очень потрёпанный "домик кума Тыквы" из каких-то фанерных листов, картона и шифера. Дверь просто приставлялась к этой куче строительного мусора. Внутри будки стояла железная бочка, в которой всегда что-то полыхало. Жара стояла неимоверная, причём как зимой, так и летом.
Рядом на топчане без признаков белья и матраца сидела бабка, расчёсывая седую косицу густым гребнем. Гребешок, топчан и бочка-печка - это единственное имущество Гречанки. Я спешно укладывала ей в ноги узелок и ретировалась задом под её невидящим взглядом. Мы с ней не здоровались, не разговаривали, не прощались.
- Жива? - спрашивала меня Тихоновна. - Ну и слава богу.
После похода к Гречанке меня посещали чёрные страшные видения, я плакала и кричала во сне. Однажды я набралась смелости и наотрез отказалась от посещения странной бабки.
- Это ведьма. Я боюсь её. Она меня сожжёт в своей бочке.
- Это ещё одна жертва войны. Эту Гречанку обожгла война, и согреться она до сих пор не может, - сказала моя тётушка Валентина Андреевна. - Война ворвалась к нам в станицу 8 августа 1942 года. Никто не ожидал, что немец захватит и станицу, и войска, оборонявшие её, в считаные часы.
Жених и брат Гречанки, оба Сергея, тоже попали в окружение. Два месяца они пытались пробиться к своим частям. Фронт продвинулся далеко на восток, и пройти сквозь густой частокол немецких войск не было никакой возможности. Пришлось вернуться в Усть-Лабу. Гречанка спрятала их в подполе хаты. По ночам ребята нападали на военные патрули или полицаев, отбирали оружие. Собирались уйти в партизанский отряд, искали связных.
Выследил их сосед-полицай и сдал фашистам. Хату забросали гранатами. Гречанку взрывной волной отбросило за плетень. Её нашли через два дня в какой-то воронке, присыпанной снегом, в разодранной одежде, с разбитой головой и без сознания. От хаты остались головёшки да кровавые следы жестокой борьбы на грязном, всё ещё тлеющем снегу.
Оба Сергея попали в плен. Стоял ноябрь. Их в числе других сотен военнопленных загнали в опустошённую, разграбленную фашистами церковь. Нацистские изверги снимали с несчастных последнюю одежду, обувь и с пьяным гоготом били прикладами: "Шнель, шнель, вас ждёт герр русский мороз".
Ноябрь в 42-м году оказался злее января-февраля. Пронизывающий ветер, тридцатиградусный мороз за одну ночь сделали своё жуткое дело. Тот, кто пытался спастись, прыгая в узкие бойницы окон церкви, нанизывался на расставленные под окнами пики и колья. В ход шли штыки часовых: добивали смельчаков-смертников. Крики несчастных заглушал вой ветра и визг вьюги.
Я пряталась в ту ночь в хате у подружки. В нашей стороне шла облава - молодёжь угоняли в Германию. Мы видели и слышали всё - её хата стояла рядом с церковью. Подъехали грузовики. Трупы, смёрзшиеся в ледяные глыбы, с деревянным стуком летели в кузова. Фашисты швыряли в них смоляные факелы, чтобы разбить глыбы на мелкие части: больше осколков поместится в машинах. Если кто-то и сумел спастись от мороза, то уже точно не спасся от штыков и огня. Закрываю глаза и до сих пор вижу этот ад как наяву.
Мы помним и чтим подвиг генерала Карбышева, которого фашисты превратили в непокорённую ледяную статую. А здесь сотни ледяных мучеников остались единым, смертельным, трагическим монолитом. Бабка Гречанка выжила, но тронулась умом. Ей всегда холодно, её манит к себе огонь, а сердце заморожено навеки, до самой смерти. Она до сих пор ждёт своих Сергеев. Не живёт в этом мире, просто ждёт их.
- Зачем ты вспоминаешь об этом, бедная моя тётушка?
- И не только об этом. Видела близко собственными глазами, всё осталось вот здесь, в сердце. Не могу смотреть на церковь, обхожу далеко. Наверное, меня считают атеисткой, а у меня в ушах крики несчастных. Спаси их души, Господи.
В нашей больнице проклятые фашисты устроили госпиталь для своих бравых вояк. На улицах хватали маленьких детишек, устраивали облавы по домам. У детей брали кровь, переливали этим уродам. Когда ребёнка выжимали до последней капли крови, безжизненное обескровленное тельце сбрасывали в больничный подвал. И спасибо Господу, если к этому моменту ребёнок был мёртв. Да, ты не ослышалась.
После освобождения станицы 5 февраля 43 года нас, бригаду молодёжи, послали разбирать завалы в больнице. Парни плакали навзрыд. Детские ножки в пинетках, ручки вперемешку с трупами бойцовых немецких овчарок-охранников. Наших детишек скармливали собакам. Как это можно забыть.
Я побоялась родить ребёнка, и не я одна. Почти у всех моих подруг, переживших войну, не было детей. Страх, животный страх преследовал нас: а вдруг наступит страшный час и мы не сможем защитить маленькие жизни?
Бабка Гречанка умерла, сгорела в своей лачуге при невыясненных обстоятельствах. Случайность это или нет, но теперь она встретила своих Сергеев. Царствие им небесное.
Смех, который ранит
Вспоминаю, как однажды на рынке продавали с машины замороженную рыбу. Толстомордый пьяный детина весело зазывал народ.
- А вот отличный толстолобик, прямо генерал Карбышев в свои последние минуты жизни...
Не успел он допеть свою рыночную песню, как моя изящная, интеллигентная тётушка вцепилась хваткой питбуля в его красную харю. Рыночный народ безмолвствовал... Не одобрял, но и не осуждал.
В 1941 году в Усть-Лабе проживала 21 тысяча жителей. Бабушка Поля всегда удивлялась, откуда в тихой, спокойной станице, где все друг друга знали, выплыло такое количество предателей, изменников Родины. Какие-то благообразные белогвардейские старички, неоднократно награждённые почётными грамотами за ударный труд в колхозе, молодёжь, дутые комсомольцы, сопровождавшие на конях гитлеровцев во время облав на местном рынке, вокзале. Конные молодёжные разъезды патрулировали дороги вокруг Усть-Лабы. Хватали беженцев, взрослых и детей и отправляли в подвал под железнодорожным вокзалом. Оттуда без суда и следствия им оставался один путь - концлагерь. На вокзале всегда стояли вагоны, готовые к отправке в страшное будущее. Этот железнодорожный вокзал я очень не любила. Он был "причастен" к гибели папиных друзей.
Шли бои под станцией Кавказской. Оттуда на Краснодар гнали вагоны с ранеными, обратно везли боеприпасы и свежие войска. Трое четырнадцатилетних пацанов спрятались в товарном вагоне - очень хотелось попасть на фронт. Заревели зенитки, нацеленные в голубое небо. Десятки вражеских самолётов моментом закрыли эту голубизну. Небо упало на землю, смешалось с землёй и огнём. Алексей не знает, как он выжил, контуженный, с оторванными пальцами и перебитыми руками: его выбросило далеко от вокзала. Друзья навсегда пропали в этом кромешном аду.
Их вечный покой охраняет солдат, простой русский незатейливый памятник, каких много на нашей славной горемычной земле. Не знаю, может быть, сейчас установлен другой памятник на железнодорожном вокзале. "Мой" солдат держал в руке каску, склонив голову над погибшими. Я всегда думала, что он отлит из серебра, а потом оказалось, что покрашен "серебрянкой", хотя от этого не стал хуже.
И далеко не все знают, что это не просто рядовой памятник, а братская могила для десятков неизвестных, неоплаканных, пропавших без вести в этот страшный смертный день в моей Усть-Лабе.
Вспоминаю очередной концертный "юмор" какой-то звездульки:
- Мне так холодно, как будто меня обнял генерал Карбышев...
Народ в зале аплодировал, корчился от смеха.
Или выступление всеми любимого писателя, юмориста Михаила Задорнова, оставившее в моей душе холодный след разочарования.
- И вот по сцене ползёт Алексей Маресьев: тысяча первый шаг, тысяча второй. Хорошо, что начался отсчёт не с первого шага.
Этот товарищ обсасывал оперу Сергея Прокофьева по "Повести о настоящем человеке".
Народ, заплативший за билеты, ржал до колик - молодёжь и престарелые дураки. Бог им судья: "манкурты" всегда есть и будут в нашем мире.
Последние откровения - исследования горе-историков о героях войны: "тот" поскользнулся возле амбразуры, "та" - просто шизофреник, а "этот" был пьян, потому такой осмелевший. Диванные исследователи, завистники, пустобрёхи нам не авторитеты.
Пусть смеются. А я буду помнить. И этого у меня не отнять.
Память, которая не тает
У бабушки Пелагеи были ещё две близкие военные "подруги-сеструшки". Оксана приходила в гости в воскресенье рано утром. Занимала место на кухне между столом и печкой. Обязательно открывала духовку - грелась.
Я очень не любила эту попрошайку. Она сидела на кухне долго, ела машинально, не глядя на то, что лежит перед ней. Бабушка уходила кормить свиней, птицу, занималась хозяйством. А Оксана всё сидела и сидела, что-то ела, смахивая крошки со стола в беззубый чёрный рот. Однажды мы с братом, когда никого не было на кухне, подсунули ей кухонную тряпку в тарелку с пирожками. Она жевала её своим перекошенным ртом, безучастно всматриваясь куда-то вдаль. Я, как заводила, получила от мамы хорошей хворостины. Меня поставили в угол на колени на кукурузу, чтобы было больнее. Я невзлюбила эту Оксану окончательно и бесповоротно.
Оксана была в числе "расстрельных на форштадте" в ноябре 1942 года. Пионервожатая дала мне задание - записать воспоминания Оксаны о войне. Надо было поставить ей пластинку с военными песнями, а ещё лучше - включить фильм о войне, чтобы она "всё вспомнила".
Оксану вели на расстрел в смертной колонне вместе с пионером-героем Мусей Пинкензоном. Муся учился в школе номер 1 в шестом классе. Я тоже училась в этой школе и тоже в шестом классе, но спустя двадцать четыре года. Фашисты приказали отцу Муси работать на них, спасать жизни немецких солдат. Но он отказался. И тогда оккупанты схватили Мусю, его родителей и в ноябре 1942 года повели на расстрел на высокий берег Кубани. Вели наших военнопленных, женщин, детей, стариков. Русские, евреи, цыгане, украинцы - все шли по морозу в той страшной колонне. Многие - босиком, раздетые. Муся нёс скрипку, прижимая её к груди, как матери прижимали детишек. Перед расстрелом каратель-офицер приказал Мусе сыграть что-нибудь весёлое - захотелось праздника. Если упырю понравится игра, он помилует мальчишку. Эта фашистская сволочь любила камерную музыку. И Муся заиграл... "Интернационал". Это боевой гимн коммунистов всего мира и гимн Советского Союза.
Злобный окрик, взмах руки - и залпы оборвали музыку и людские жизни. Часть несчастных попыталась спастись: прыгали с кубанского высокого берега под гору, с кручи в реку Кубань. Напрасно!
Мы с братом Володей ответственно выполнили задание пионервожатой. Включили на всю мощь звук телевизора, когда там шёл военный фильм, где гремели взрывы и звучали выстрелы. Оксана заметалась по кухне, схватила пальто Володи и, прижимая его к груди, забилась под кровать. Мы испугались, позвали взрослых. Воспоминаний Оксаны не дождались. А дождались оба серьёзной порки, которая, как нам тогда казалось, была незаконной и незаслуженной.
Утешавшая нас тётя Валя рассказала об Оксане то, чего мы знать не могли.
Шёл ноябрь 1942 года. Четвёртый месяц оккупации Усть-Лабы фашистскими войсками. У трёхлетнего сына Оксаны - Ванечки - болели ушки. Оксана собиралась к Поле Гущиной: может, она чем-то поможет. Но так и не собралась...
Стукнула калитка, залаял Шарик и захлебнулся в истошном визге. Соседка Стеша выглянула из-за плетня и в ужасе отшатнулась. Из хаты вывели Оксану в одном халате. На руках она держала раздетого Ванечку с разбитой головой. Рядом с солдатами вертелся предатель-полицай, сосед, благообразный старичок.
- У её муж на фронте воюет, а сама агитаторшей была, сидела в комиссии по выборам, - трещал он без умолку, брызгая слюной и толкая Оксану в спину. Оксану с Ванечкой втолкнули в толпу смертников.
Колонна по улице брела медленно, то и дело раздавались выстрелы. Кто-то падал замертво под ноги несчастных. Маленькие дети-узники шли, держась за юбки матерей. Груднички сидели на руках. От страха и ужаса никто не плакал. Жуткая, мёртвая, немая и скорбная процессия. Матери укрывали детишек чем могли - не дай бог простудятся. Полицаи, услужливо расстилаясь перед господами офицерами (из какого мутного болота эта падаль выползла, да ещё в таких количествах), привязывали детишек к матерям какими-то бечёвками.
А то вдруг господа офицеры не попадут в мелкие мишени, и мальцы-коммуняки выживут!
Раздались залпы. Оксана вместе с уже мёртвым, привязанным к ней Ванечкой скатилась в полынью реки и всем телом упала на трупик. Неизвестно, сколько времени она пролежала рядом с утонувшим малышом, дважды принявшим мученическую смерть. Её заметили и спасли адыги с левого берега Кубани. Очнулась она весной...
После страшной ноябрьской трагедии 1942 года выжили ещё два свидетеля - дети; их завалило трупами, но показать место расстрела они не смогли. То ли на самой круче, то ли внизу на подъёме. Да так ли это важно...
Сняли мультипликационный фильм о Мусе "Скрипка пионера", установили памятник. Абраму Пинкензону вечно 11 лет. Он родился 5 декабря 1930 года, не успел отпраздновать двенадцатый день рождения. Не дожил до него один месяц.
С высокой кручи видно, как бьются в смертельной схватке Лаба и Кубань. Кубань побеждает и гордо несёт свои воды дальше, поглотив Лабу, не отдав ни грамма своей воды. И наш народ будет жить в веках, преодолевая все препятствия на своём пути, перемалывая врагов, не забывая о миллионах жертвенных жизней.
Голоса, которые нельзя заглушить
Я вспоминаю, как весело было нам с братом Володей, когда приходила в гости "сеструшка" Стеша. По просьбе Стеши бабушка ставила на стол бутыль самодельного красного виноградного вина. Стеша выпивала пару стаканов, потом начинала петь частушки и танцевать посреди кухни. Когда дело доходило до самого интересного - битья посуды и плача, - нас с Володей выставляли "погулять во двор" или отправляли к соседке бабе Нюре. Нюра кричала маме: "Вожжи, вожжи, верёвки убирайте, щас Степанида вешаться будет". А если Стеша оставалась у нас ночевать, то бессонная ночь всему семейству была обеспечена.
- Гитлер сдох или живой? Гитлер капут, фрицы капут, - страшным голосом рычала и выла она. Так кричали, охали и вздыхали детскими измученными голосами горлинки у нас в саду.
- Она тоже вспоминает войну, - оправдывала её тётушка.
Очень странные и страшные "сеструшки" были у бабушки Пелагеи. Я их боялась и стыдилась. Однажды мы с тётушкой ходили на Форштадт к её подруге. Незнакомая улица, незнакомые дворы, лето, ужасная жара. Проходим мимо покосившейся хатки. Завалилась на один бок, смотрит в мир двумя подслеповатыми мутными окошками.
- Зайдём на минутку. Здесь живёт Оксана. Ничего не говори, ничего не спрашивай. Потом всё объясню, - торопливо шепчет тётя Валя.
В двух комнатках на табуретках, на полу, до самого потолка лежат детские вещи. Детская кроватка завалена игрушками. Я узнала свои вещи и игрушки, которые забирала Оксана несколько лет подряд.
- Сейчас кликну Ванечку со двора, вечерять будем. Шарик мороза боится, в хату забрать надо. Я уж им шумела, шумела.
Смотрю с ужасом на тётушку. Где мы, зачем мы здесь? Валя выкладывает на стол какие-то продукты, что-то говорит Оксане ласковым голосом. Уходим, нас не провожают. Хозяйка с тревогой выглядывает в окошко: ищет Ванечку среди "сугробов". Что-то заигрался с Шариком! На голове намотана не по погоде тёплая шаль, на плечах плисовая дошка.
Из-за соседского плетня нас окликает Стеша:
- У товарки были? С ума не сошли? Она сегодня буйная, опять дошку надела, зиму встречает, на гору собралась на расстрел. Ванюшку свово ищет - вот, поди, уж двадцатый годок. И Шарика, лихоманка его забери. Померли уже давно, и косточки сгнили. Выпить есть? Помянем заодно и моих страдальцев. Закопали фашисты живьём, а свекровка, бабка ихняя, на кусочки разлетелась. А я на вожжах повесилась. Зачем-то на горе мне не дали уйти. Откачали. Валька, дай денег, я сбегаю, помянём ангелочков наших.
Тётушка выгребла из кошелька всё содержимое, сунула Стеше. И мы медленно побрели домой.
- Я тебе хочу многое рассказать. Война - это страшно. Не хочется о ней вспоминать. Хочется забыть, забыть навсегда. И этих маминых сумасшедших "сеструшек", и жуткие дни и ночи войны. И ожидание Победы. Я тебе расскажу, поделюсь своими чёрными снами.
Свекровь Стеши, Петровна, работала нянечкой в лечебнице в Березанке. Началась война. Стешу забрали на мобилизационные работы. Двоих малолетних внуков-погодков Петровна оставила при себе. В Березанскую лечебницу привезли группу детишек из Краснодарского реабилитационного туберкулёзного центра. А до этого прибыло почти 400 взрослых больных. Фашисты наступали, и детишек решили отвезти на хутор Третья Речка Кочеты. С ними поехала Петровна и её маленькие внучата.
В дороге их настигла весть: фашисты разбомбили Березанку, а всех больных отравили в газовых камерах. Воспитательница с детьми добиралась на хутор в полуторке. Фашисты их догнали и пересадили детей в машину - газовую камеру. Петровну выкинули на дорогу. Когда она, избитая, искалеченная, ползла к хутору, малышей уже задушили в газовой камере в машине. Всех полумёртвых-полуживых детишек сбросили в силосную яму, забросали землёй, и по детской братской могиле прогнали грузовики, утрамбовывая землю и заглушая детские крики. Грузовики, сделав своё страшное чёрное дело, промчались назад, бросив в кричащую Петровну гранату. Никто не выжил.
Стеша пыталась повеситься, её вытащили из петли. Осталась одна-одинёшенька. Да ещё навсегда поселились в ней безутешное горе и дикая ненависть к фашистам.
После вскрытия могилы военными следователями в 1943 году нашли 42 детских трупика. А души их уже на небесах.
Позднее я узнала, какая трагичная судьба постигла бабушкиных "сеструшек". Оксану какой-то предприниматель нанял охранять свою стройку. Грабители убили её из её же берданки. Мужа она не дождалась: пропал без вести. Стеша повесилась не на вожжах, не на верёвке - на простыне. Они ушли на небо, а страшная память осталась жить на Земле.
Мы остановились у памятника советским воинам. Дом был в десяти минутах ходьбы, но ноги у тёти Вали подкашивались, силы покидали её.
"Здесь захоронены останки неизвестных воинов Советской Армии, офицера и солдата, погибших в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками в августе 1942 года". Офицер и солдат, раскинув руки, продолжали закрывать Родину своими телами. Вокруг - мемориальные доски со множеством фамилий. Вот мой дед Гущин А. П., бабушкин брат Федорченко Г. Т., наши соседи, родственники, папины и тётины одноклассники. Они захоронены не здесь. У многих и могил нет, просто "зарыты в шар земной". А здесь живёт светлая память о них, об их последнем подвиге. Они просто шагнули в вечность, ушли на небо.
Тётушка обращалась в архивы, военкоматы, писала запросы, чтобы жили ребята в строках этих мемориальных досок, а значит, среди нас. Чтобы приезжали к ним счастливые молодожёны, выпускники, призывники и хлопцы, вернувшиеся из армии, из зоны СВО. Чтобы продолжалась жизнь, которую они нам подарили.
Утро моей Валентины Андреевны начиналось с того, что букетик цветов она несла к мемориалу. И разговаривала с ребятами как с живыми:
- Папа, у тебя родился ещё один внук: ты счастливый дед. Дядя Гаврюша, наш Славик построил дом. Большой и светлый, как ты мечтал...
Когда я работала над этой книгой, увидела в новостях, как два малолетних идиота жарили сосиски в пламени Вечного огня, моего огня. Место действия - город Усть-Лабинск на Кубани. Ножом по сердцу...
Адрес, который спасал веру
Я часто вспоминаю один урок, жизненный урок из моего школьного детства. Я училась в базовой начальной школе при педагогическом училище. Открытый урок, посвящённый Дню Победы, вела студентка-практикантка.
- А у кого-нибудь из присутствующих родственники воевали? - спросила она.
Я, как велит долг отличницы, отвечала в числе первых:
- Мой дедушка погиб без вести на войне в 1942 году.
- Как это - погиб без вести? - удивлялась практикантка. - Скорее всего, пропал без вести. А это значит, что он либо погиб, либо сдался в плен. А может, и вовсе оказался в концлагере.
- Нет, мой дедушка - казак. Очень смелый. Он бы живым не сдался фашистам.
- Не надо его оправдывать только потому, что он твой дедушка. Вспомните Павлика Морозова, смелого пионера. Он не стал защищать своих родственников, классовых врагов советской власти.
И я сдалась, отреклась от родства с дедом. Дома был разговор с семьёй, военные письма, слёзы, укоры. Я поняла, что совершила что-то ужасное, нечестное, подлое. Этот открытый урок я запомнила на всю жизнь - нельзя предавать семью, страну, Родину ни при каких условиях. Погибли наши родные, пропали без вести, оказались в плену или вернулись с триумфом победителями - это их и наша судьба. Судьба поколения, судьба Родины, моей России.
У моей Пелагеюшки и её "сеструшек" был ещё и "братушка", которого я очень боялась. Полчеловека сидело на самодельной тележке и отталкивалось от земли деревяшками, отполированными до блеска натруженными руками. Усатый красавец с весёлыми глазами - до пояса, и что-то страшное и пустое ниже пояса. "Харчевался" он на кладбище у кладбищенского сторожа. Жена его бросила, детей не успели завести. Иногда Николая зазывал к себе в гости папа, заволакивая этот ужас вместе с тележкой к нам в дом.
- А ты, "сеструшка", жди Андрюху. Может, где-то по лагерям мыкается али на чужбине. Вот я свою половину на Одере оставил, а мне бы и самому сгодилася. Война, она долгая, на всю нашу жизнь. И внукам достанется. Много нечисти по земле прячется, не взял их ад.
Всем соседям, дома которых оставались по старым адресам, бабушка давала свой новый адрес. Отец построил наш новый дом на улице Тургенева, когда снесли дом на Красной.
- Вдруг Андрей, или Людмила, или Гаврюша объявятся. Где искать нас будут?
Это был 1978 год. Тридцать три года после войны. Надежда умирает последней.
Узелки, которые нельзя распустить
Я думаю, что человеческая память - это ковёр, сотканный из маленьких узелков-воспоминаний. Моя любимая бабушка, Пелагея Тихоновна Гущина, в отличие от тётушки, не любила вспоминать о прошлом, она всегда жила только настоящим. И в её воспоминаниях война была будничной и ещё более жуткой.
Усть-Лабу в начале августа 1942 года заняли гитлеровские войска: немцы, румыны, венгры. Вошли быстро и тихо после страшных боёв и временного затишья. Это степная станица на правом крутом берегу Кубани; на низком левом - Адыгея. Лесов нет, только лесопосадки. Ни гор, ни пещер, ни каменоломен. Всё как на ладони.
Бабушка Пелагея вместе со своей "детской" бригадой уже две недели собирала и грузила арбузы в госпитали Краснодара. Мимо баштана с гулом пронеслась нескончаемая колонна танков. Мальчишки с радостью помчались наперерез, махая самодельными пилотками. Два танка развернулись и двинулись в центр поля. Через полчаса было непонятно, что краснеет на баштане - раздавленные арбузы или мальчишечьи головки. В горящий чернозём фашисты вдавили и запахали три десятка детей и взрослых. Пелагею подобрали добрые люди. Она осталась жива, хотя и с разбитой головой и перебитыми ногами.
А в самой Усть-Лабе уже господствовали фашисты. Бригады зондеркоманды грабили дома, мародёрствовали. Уводили со дворов коров, овец, кур. Забирали все продукты. Для острастки били стёкла, стреляли со смехом в собак, кошек, в стены домов. Горестно, со стоном кричали горлинки во дворе. И их пригвоздили к деревьям автоматные очереди.
Дома делались турлучными. Это вязанки камыша, которые ставили вертикально и обмазывали глиной. Когда Андрея Павловича Гущина, её мужа, призвали в армию, Пелагея замуровала его клинок, казачью шашку, кубанку в стену хаты. За принадлежность к казачьему сословию вырезáли всю семью. Забыла убрать со стен семейные казачьи фотографии да табличку на стене хаты "Улица Сталина". Автоматные очереди прошили и табличку, и фотографии.
Старшая дочь Людмила воевала, средняя Валентина с подругой была спрятана в яме на огороде, сверху яму закидали мусором, лозой из старого плетня. Девчонкам было по 17 лет. Не знаю, смогла бы я выжить хотя бы сутки вот так - заживо похороненной.
Фашисты обстреливали хаты, кусты в огороде, компостные кучи. А вдруг там прячутся партизаны... Прошили старый плетень и девчонок под ним. Им повезло, пули прошли по касательной, задели обеим руки - не убили. Плакать было нельзя. Что делать, если проклятые фашисты поставят пост в огороде или спустят собак? Огород примыкал к территории милиции, теперь немецкому штабу. Самим даже не выбраться из этой могилы.
О чём думали эти девочки, чего ожидали? Постоянная стрельба, взрывы, огонь, немецкая речь в шаге от хлипкого убежища. Кончились продукты из запаса, они ели ботву с моркови и свёклы, лебеду, что оставались в яме. Всю жизнь Валя не любила салаты: вспоминалось всё страшное, о чём хотелось забыть.
Бабушка думала, что девочек уже нет в живых. На огороде постоянно стреляли. Огород огромный, 50 соток, и оккупанты устроили там стрельбище. В доме стали на постой немцы, но неожиданно их перебросили под Новороссийск. И пришла вторая волна оккупантов. На заборах уцелевшие жители писали: "Тиф". Брезгливые немцы давали автоматные очереди по домам, но заходить боялись.
По полям прятались и люди, и животные - без ног, без глаз - боялись кричать, стонать. Даже кошки и собаки боялись привлечь внимание. Фашисты лютовали.
Так война и жила в ней не парадными датами, а вот этими мелочами: ненавистью к салатам, страхом перед стуком в калитку и тишиной, которая наступала, стоило только вспомнить про огород в пятьдесят соток.
Письма, которые уцелели
Ежегодно 9 мая в 19 часов - минута молчания. Метроном бьёт по сердцу, минута тянется очень долго. В ней спрессовано время.
9 мая - это священная дата в истории страны, самый дорогой для нашего народа праздник. Победа в мае 45-го принесла мир, свободу, независимость нашей Родине, освобождение Европе, которая пытается забыть об этом.
Минута молчания...
Спасибо вам всем, кто позволил жить нам, кто положил свои жизни, кто знал, что идёт в последний бой за нас, за будущее.
В семье моих родителей погибло 16 человек. Мой дед Андрей Гущин погиб в Крыму в апреле 1942 года. Могила не найдена. Только послевоенные воспоминания сослуживцев:
- Поднялись в атаку, несмотря на немецкий артобстрел. Кого не ранили, того убили. Тела засыпала крымская земля. Воины Крыма остались навсегда в дозоре. Ждите, всё равно ждите чуда.
Остались немногочисленные дедовские письма. В них нет страха. И для нас он жив.
Почтовая карточка. Штамп - "Посылается без марки": "Родные мои, очень скучаю и люблю вас, дети мои: Алексей, Валя, Людочка. Большой поклон вам, мои родители. Сегодня был бой. Готовимся к новому. Надели чистые рубахи, написали письма. Подошла полевая кухня. Послал вам аттестат - 100 рублей. Мне не надо. Землю надо вспахать и засеять у яра. Я и мои друзья стоим насмерть за вас, за мою землю, станицу, за свободу. Будем бить проклятых фашистов. Здесь видел страшное горе. Почта идёт долго. Подъём. Жду писем. До свидания. У меня нет бумаги. Ждите меня. А. П. Гущин".
И последнее письмо от деда: "4 апреля. Здравствуйте, Поля, Мила, Валя, Лёня и вы, родители. Я пока на сегодняшний день жив и здоров, чего и вам желаю. Получил от Милы всего 3 письма. От вас с 20 марта не получал, не знаю почему - или вы, может быть, не посылали. Передайте привет родным и знакомым. В письме пропишите, получили ли вы деньги, посланные мной - 100 рублей. Пишите, как живёте. У нас весна холодная. До свидания, Поля, Мила, Валя и ты, сынок Лёня. Буду бить проклятых фашистов. Пишите письма, у меня нет бумаги. А. П. Гущин".
Семья ничего не знала о его гибели. В одном из писем дед упомянул: "Нахожусь на родине нашего председателя. Большой ему привет". Это Крым, там Андрей Павлович Гущин и погиб. Но знакомые сообщили бабушке Поле, что видели деда в степях под Сталинградом в августе 1943-го. С шашкой на белом коне он мчался в бой. Как нам хотелось верить именно в эту сказку!
Дед погиб, но жив в памяти детей, внуков, правнуков.
Погибла на этой войне и моя тётя Людмила. Её письма - аккуратные треугольнички из школьных тетрадок. Она была студенткой мединститута; девочки думали, что война кончится за месяц и они не успеют повоевать. Рвались на фронт, а их заставляли готовиться к экзаменам - обидно.
"Здравствуйте, родненькие: мамочка, Валя и Лёнчик. Письмо ваше получила. Экзамены у нас начинаются с 25 июля. Учим химию. Туфли мне привезите, мои не подходят к платью. От папы я ничего не получаю, часто снится. Я очень беспокоюсь о нём... Валя, это тебе. Ты пишешь, что у меня есть какой-то парень. Не знаю, как ты его назвала. Но я с ним дружу уже два месяца. Он замечательный, только, правда, осетин, но это ничего".
Людмила хотела быть красивой, счастливой, любимой. Но судьба распорядилась иначе. В Армавире в их машину по пути на фронт попала бомба. Никто не выжил, взрывной волной отбросило лишь вещмешок. Бабушка его получила целёхоньким; там были туфли, платье, недописанное письмо и фотография красивого паренька. Он тоже погиб в той машине.
Сопровождало вещмешок извещение о смерти. Доченьку свою Поля больше так и не увидела. "От неё и подруг не осталось ничегошеньки, и на могилке не поплакать". В июне 42-го, когда фашисты рвались к Краснодару и Усть-Лабе, в семье Пелагеи стало на два человека меньше. Но она об этом ещё не знала...
Меня назвали Людмилой в честь тёти, чтобы я сумела прожить жизнь за неё и за себя. Люда была активной и боевой девчонкой. Научилась здорово скакать на коне и даже джигитовать. Посещала краснодарский аэроклуб, прыгала с парашютом. Лихо управляла машиной, получила права. Училась в ДОСААФе вместе с парнем с хутора Болгов - Василием Ободовским. Активная комсомолка, душа компании, заводила и хохотушка. Первая на спевках, первая на танцах. Первая на защиту Родины.
Её младшая сестра Валя после войны вышла замуж и жила на улице Базарной. А с 1965 года эта улица носит имя Василия Ободовского. Василий погиб в 1944 году при форсировании Дуная. Нашему земляку присвоено звание Героя Советского Союза. Людмила об этом уже не узнала.
Бабушкин брат, Федорченко Гавриил Тихонович, призван 22.05.1941 года. Рядовой, красноармеец, 149-я стрелковая дивизия. Воевал, погиб 24.09.1943 года на Украине. И теперь там, под Донецком и Луганском, грохочут пушки и льётся кровь невинных людей. Неспокойно и страшно жить на когда-то мирной, счастливой земле.
Гавриил Тихонович перед смертью успел отправить одно короткое письмо. Его уже не было на земле, а весточка любимой семье только дошла: "Мои родные, воюю за вас, мои дети Виталик и Славик, за мою любимую Родину, за Вас, мамо, за Вас, тату. Не посрамлю земли Кубанской". И до сих пор он воюет. До сих пор обстреливаются могилы военных лет, памятники, обелиски, кладбища на когда-то мирной, мною любимой родной Украине. На войне как на войне. Надолго ли?
Последний приют Гавриила Федорченко - село Жоведь Щорского района Черниговской области, братская могила. С ним рядом лежат ребята из 479-го стрелкового полка 149-й стрелковой дивизии. Вечная память. Вы защитили Родину, нас, потомков. Не знаю, остался ли этот памятник, эта братская могила в круговерти нынешней войны? Или вороги посмели стереть с лица земли очередной приют воинов, спасших мир?
Совсем недавно, в 1989 году, следопыты разыскали погибших ребят, похоронили в братской могиле, установили фамилии и адреса родных. Что же изменилось за последующие годы? Потеряна память народов!
Остались письма и от других родных - треугольники, почтовые карточки. На марках - Сталин, Родина-мать. Что-то в письмах замазано чернилами - цензура. Вымараны названия городов, даты. Выцвели строки, потёрлась бумага, а память о них не умрёт вместе с нами. Об их подвиге знают наши дети, внуки.
Этот подвиг наших родных, жизненный путь ветеранов, их великая любовь к России всегда будут служить примером для новых поколений. Поклонимся им низко и вспомним в минуту молчания. Они все превратились в "белых журавлей" и смотрят на нас, предупреждают нас, любят нас. Нам надо оправдать их надежды. Вечная память, вечная слава, вечная скорбь и боль - минута молчания.
И каждый раз в минуту молчания я шепчу: "Мы помним. Мы не подведём".
Детство, которое оборвалось в один день
Моя мама, Евгения Александровна, увидела войну двенадцатилетней девчонкой в Армавире. Страх, жуткий страх испытала Женя, когда гитлеровцы согнали детей в Детский парк города смотреть на казнь. Вешали партизан. В толпе сновали полицаи, били детей прикладами по спинам, по головам, чтобы не опускали глаза. Маме запомнился морячок с вырезанной на груди звездой. Он сопротивлялся палачам до последнего вздоха, пока на шее не затянули петлю.
А потом пригнали детей из детского дома, выстроили в одну шеренгу. Рядышком стояли испуганные подростки. К ним жались малыши 2-3 лет. Захлебнулся в бешеной злобе пулемётный лай. Дети как подкошенные рухнули на землю.
- Володя, меня зовут Володя, - умирающий мальчик упал к ногам Женьки.
Очнулась она в чьём-то доме. Простреленная нога болела очень сильно. А ещё сильнее болела душа.
Страшно - взрывы на улицах, голод, бомбёжки. Лютовали гестаповцы. Проводились акции по устрашению мирных жителей. Попавших в облаву случайных прохожих, посетителей рынка, магазинов расстреливали на месте без суда и следствия. И беда эта накрыла не только город - она вошла в каждый дом, в каждую семью.
В семье Олиференко было семеро детей. Женя - самая младшая. Старшие сёстры Лида и Нина работали в трудотрядах. Жорик и Стасик учились в танковом училище в Бобруйске. Павла откомандировали на восточную границу. От красноармейца Петра не было известий. Его призвали из Армавира в 883-й стрелковый полк. Позднее пришла весть: Пётр скончался от ран 16.03.1943 года в госпитале ИГ-317. Место захоронения - село Первомайское Краснодарского края.
Когда мы приезжали в Армавир и гуляли по городу, мама говорила: "Только не в Детский парк. Обойдём его".
И вздрагивала от каждого хлопка. Своего единственного сына мама назвала Володей.
Прошлое, которое не хочется вспоминать
Я вспоминаю, как в доме затеяли ремонт. Впопыхах передвигали тётушкин довоенный колченогий стол. И, о ужас, - его хлипкий выдвижной ящик вывалился и раскололся. У него, ко всеобщему изумлению, оказалось двойное "шпионское" дно. А там тетрадка в розовой обложке, в линейку. И аккуратным почерком выведено на обложке: "Товарищу Сталину".
"Я хочу рассказать Вам о зверствах фашистов на моей родной земле. О трёх Алевтинах я знаю не всё, но...". То ли кто-то помешал, то ли передумала писать моя тётушка свою исповедь. Продолжение эта история получила через несколько лет совершенно неожиданным образом.
В начале 70-х приехала из США тётушкина довоенная подруга Алевтина, которую считали пропавшей без вести. Мама и бабушка этой подруги тоже звались Алевтинами и погибли в войну. Худенькая, усталая, молодящаяся дама с грустными глазами. Алевтина привезла с собой два огромных тяжёлых чемодана. Мы не поверили своим глазам: зубной порошок, зубная паста, мыло (хозяйственное и туалетное), стиральный порошок, туалетная бумага, тушёнка. Много фотографий дома, сада, хозяев этого добра. Американская подруга была уверена, что в России по-прежнему нищета, голод, как в сороковые годы.
Опускаю слёзы, воспоминания, прерываемые вздохами подруг. Слушать страшно, не то что пережить это.
Алевтина-дочь ушла на рынок обменять своё платье на продукты на Новый год и попала в облаву. Затем - гестапо, публичный дом, пять концлагерей. Алевтина-мать пошла искать дочь у подруг. Нарвалась на полицаев, оказалась в комендатуре станицы. Какие круги ада прошла она, известно одному Богу. Дочь она не нашла. А нашли её в плавнях уже после освобождения станицы нашими войсками - безумную, израненную, истерзанную. О судьбе бабушки рассказал пленный денщик офицера, который квартировал в доме у Алевтин. Бабушка была смолоду подслеповата. В войну ослепла совсем. Гестаповец приказал сделать ему омлет на ужин. Невыполнимая задача для слепой старухи: всю корзину с яйцами она уронила на пол. Наказание последовало незамедлительно. Фашист приказал в назидание выколоть этой коммунистке глаза: зачем они ей вообще? Этот любитель Шекспира всерьёз воображал себя герцогом Корнуэльским из "Короля Лира". Бабушку Алевтину бросили в выгребную яму в огороде.
Три поколения русских женщин в этой семье, три добрые Алевтины сгинули во время войны.
Младшая Алевтина попала в свой пятый по счёту концлагерь, который освободили американские войска. Шантаж, угрозы, запугивания сибирскими лагерями - и вот новая родина. Теперь она парикмахер, стрижёт собак. Муж, поляк по национальности, нашёл её в концлагере, где сам был пленным.
Жизнь прошла, прошлое вспоминать не хочется, о будущем не думается.
Воспитание, забывающее цену подвига
Накануне Дня Победы я ехала в маршрутном такси. Мальчишки лет пятнадцати со смехом приклеивали листочки поверх объявления о стоимости проезда (35 рублей): "В честь 80-й годовщины Победы стоимость проезда 80 рублей для ветеранов! В честь 155-й годовщины со дня рождения Ленина стоимость проезда 155 рублей для коммунистов!"
Сгорбленная старушка, высыпав на ладонь последнюю мелочь, передала мальчишкам для оплаты 155 рублей.
- Бабушка, это глупая шутка. Проезд стоит 35 рублей.
- Я советский человек и коммунистка. Приказам верю!
Шутники со смехом выскочили из маршрутки, прихватив своё объявление и бабкины копеечки. Реакция попутчиков была предсказуемая.
- Дети ума не нажили, а бабка из ума выжила...
Эта сцена будто сжала всё в один горький кадр. И сразу после неё я поймала себя на мысли: а ведь именно из таких мелочей и складывается то самое отношение к памяти.
В очередной политической передаче заштатные демагоги обсуждали людские потери в ВОВ:
- Конкретно подсчитать потери невозможно. Да и надо ли нам, нынешним, это знать?.. Даже если я ошибусь на миллион, ничего страшного...
Ничего страшного? Представь: ты сам, твоя семья, родные и близкие - в этом миллионе потерь. Бредут на расстрел в страшной колонне. Представил? Почувствовал, как зашлось в страхе твоё чёрствое сердце? Миллионом больше, миллионом меньше...
У моей тётушки были закадычные друзья - Бугаёвы Иван и Катерина. Оба работали учителями. Дядя Ваня прошёл всю Отечественную войну, имел награды. Он очень сокрушался, что муж его старшей дочери, украинец по национальности, стоял "за самостийность" Украины. Осуждал победу в Великой Отечественной войне, был ярым националистом.
"Куда катится этот мир? - огорчался дядя Ваня. - Чем плохо ему живётся в Советском Союзе? Откуда появилась эта гниль, как мы её проглядели? Аукнется нам ещё это самостийное мышление".
Сейчас слышу, смотрю, что делается на Украине, в других горячих точках. Люди, сколько ещё крови должна принять Земля, сколько боли, горя, страха, ужаса должно вылиться во Вселенную?
Муслим Магомаев очень убедителен с песней "Бухенвальдский набат": "Люди мира, берегите мир". Жизнь такая короткая. Ведь на этом кубанском берегу могли быть вы и, что самое страшное, любимые вами люди. Возьмите на руки ребёнка, посмотрите на беременную жену, на старых родителей и представьте кубанский правый берег. Берегите мир, люди мира...
Я думаю, что сейчас ещё больше внимания надо уделять патриотическому воспитанию молодого поколения. Четвёртый год предлагаю в своей школе рассказать о Мусе Пинкензоне, показать военные письма, хранящиеся в моей семье. Рассказать, чьими именами названы улицы нашего города, школы и музеи. Слышу один и тот же ответ: "Неформат, у нас другая программа для классных часов". Может быть, мы слишком заформализованы?
Проходя мимо школьного крыльца, случайно услышала спор двух выпускниц, кому принадлежат строки: "Жди меня, и я вернусь..."
- Я думаю, что это Газманов, ну или Баста.
- А по-моему, это Высоцкий. Он что-то про войну сочинял. Прикинь, я помню что-то про короткую маечку, ну или шинельку.
Очень жаль, что моя любимая передача "Ч. Т. Д." Маргариты Симоньян не входит в школьную или внеклассную программу. Широким форматом в дневное время её надо показывать ежедневно. Тогда, возможно, не жарили бы сосиски на Вечном огне, читали бы Симонова и Евтушенко, больше любви было бы на Земле. И памяти человеческой.
Берегите мир. И берегите память. Потому что, когда исчезает память, война получает второй шанс.
Родительский дом
У каждого есть в жизни хоть одно,
Своё, совсем особенное место.
Припомнишь двор какой-нибудь, окно,
И сразу в сердце возникает детство.
В. Тушнова
Дом моей мечты теперь стал домом в моих снах. Он приходит ко мне, улыбается, и отступает всё печальное, грустное. Отступают одиночество, болезни, даже старость. Через годы, через расстояния. Теперь тебя нет на этой Земле, мой Дом, моё гнездо, начало начал. Как я завидую тем людям, которые живут в доме своего детства, или могут навестить его, или хотя бы посмотреть фотографии, дотронуться до них.
Сколько раз я мечтала в долгой жизни своей -
Постоять, как бывало, возле этих дверей.
В эти стены вглядеться, в этот тополь сухой,
Отыскать своё детство за чердачной стрехой...
Вот ведь что оказалось: на родной стороне
Ничего не осталось, - всё со мной и во мне.
Это Вероника Тушнова, её и моя светлая грусть. На всю жизнь я полюбила тебя, мой Дом. Ты продолжаешь сниться мне и в радости, и в горе...
За свою жизнь я умудрилась сменить, по независящим от меня причинам, множество квартир. Время перемен, переездов, перелётов - это трагедия. Сколько потеряно вещей, забыто адресов, номеров телефонов!
Хорошо помню свой первый дом, вернее, хату, где я родилась. Станица Усть-Лабинская, улица Сталина, а потом она же - улица Красная.
Наша хата стояла на пригорке, на правой высокой стороне. Когда-то весь длинный квартал принадлежал прапрадеду. Мы жили в хате папиного деда и прадеда. Эту хату ставили "казацкой помочью". Всем казацким гуртом почти сто лет назад.
Когда-то прочитала чудесный роман русского писателя Г. Немченко "Вороной с походным вьюком". Да, вот оно. Именно так и было...
"Перед самым приездом казаков по Дивееву вдруг пронёсся слух: будут ловить маленьких детишек, брать кровь, чтобы окропить дорогу перед ракою с мощами - у казаков так принято! С кинжалами приедут - увидите...
Приехали с кинжалами. Как раз кубанцы, которых было больше других - на сотню. И наглухо позапирались ворота, позахлопывались двери.
Когда в одном дворе случилось несчастье - сгорела изба, - и казаки наутро пришли чуть не всей сотней, люди покрепче сжимали топоры да выдерги. Недобро спросили: "Зачем пришли?"
- Как это зачем? Головешки будем растаскивать, новую избу ставить. У нас по станицам так это называется - помочь".
Я видела, как "помочью" ставили хату дедушкиной сестре. Обвалилась крыша в её старой хате. Баба Лена - по-свойски бабка Елька - жила с дочкой и внуком по соседству. Был выходной день. К ним с утра на план пришло человек сто, знакомых и незнакомых, со своими инструментами. Кто копал фундамент, кто делал саман. Мы, ребятишки, месили босыми ногами глину с трухой и соломой. Те, кто постарше, набивали формы для саманного кирпича. Всем нашлась работа.
Старушки в саду накрывали обеденные столы, варили душистый взвар из груши - дички. За три дня дом построили "всем кагалом", как говорила бабушка. А в обвалившейся крыше старой хаты, когда её разбирали, нашли икону и царские червонцы. Гуртом пересчитали деньги и отдали в церковь на помин усопших.
Меня удивили червонцы. Маленькие, тоненькие как теперешние десять копеек. Все смотрели, "пробовали на зуб", но ни одна денежка не пропала. Икону Николая Угодника тоже передали в церковь - молиться "за тех, кто с нами сейчас есть, был и будет всегда".
Во многих казачьих семьях осталась, нет, появилась после Гражданской войны родня и на греческом острове "Ломоносе" (Лемносе) - в палаточных лагерях, и в Африке, и в Старом и Новом Свете. Об этих родственниках нельзя было говорить, но их никогда не забывали, помнили.
- Господи, помоги хотя бы их душам обрести Родину, - говорил батюшка на освящении иконы в храме.
Я свободу отдал за надежду.
Надежду - за благоразумие.
Благоразумие - за покой,
Покой - за долг.
Я долг отдал за любовь,
Любовь - за свободу...
Короче стало дыхание,
А жизнь так длинна.
Эрих Фрид
Да, именно так.
Я родилась в этой хате, и для меня, маленькой, она казалась дворцом, замком принцессы. Хата состояла из двух жилых комнат и кухни, главной комнаты для хозяев. И была основательной, уютной, хотя и с глинобитными полами, саманными, камышовыми, "турлучными" стенами. Но зато с громадной печкой, занимавшей половину кухни. Окна были маленькими, подслеповатыми. Вместо межкомнатных дверей - занавески. Двери - роскошь для хаты в степной безлесной кубанской станице.
В девичьей комнате стояла этажерка с книгами. Этажерка "склонялась" под объёмными томами Ленина и Сталина. Неоднократно за ударный колхозный труд ими награждалась моя безграмотная бабушка. Труды "разбавлялись" немногочисленными тётушкиными учебниками по стоматологии.
А тётушкино хобби - вышивка и ришелье - всех устраивало и радовало. Я очень любила покопаться в коробках с нитками мулине или гарусом, что было равносильно преступлению. На стенах и на малочисленной мебели благодаря её хобби красовалось несметное количество красивейших вышитых картин.
Тонконогий старинный фанерный стол для хранения тётушкиных "зубных" инструментов внушал страх своим содержимым. Но и на нём красовалась скатерть - глаз не оторвать. И я мирилась с присутствием этого монстра в хате.
В "зальной" стояла кровать с пятью ярусами подушек разного калибра. Несметные количества огромных метровых красавиц громоздились друг на друга, колыхались, словно были живыми. Пирамида заканчивалась средними, маленькими и, наконец, малюсенькими "полуподушками". А венчалось сооружение вышитыми "думочками". Три необъятные перины помогали поднять гору подушек до потолка. Было вольнодумством даже подумать, что можно убрать с кровати хотя бы одну из них, несмотря на тридцатиградусную жару.
- Э, што надумали, - вскрикивала бабушка. - Не нажили, а выкидають. Сперва птицу вырасти да пух-перья общипай. Тадыть и рот на богатство такэ разевай. Тоби, бисова девка, с малечку две перины сготовила. Ишо скольки будить. А мать твою бесперинную узяли. Уся в мать, сатана...
Диван - монумент синий с золотом, с полочкой сверху - был великолепен. На полочке, сколько себя помню, стояли неприкосновенные мраморные слоники: папа, мама и ребёнок. Эти слоники с отбитыми бивнями смотрят на меня сейчас из моего книжного шкафа, соединяя время и расстояние, прошлое и настоящее.
Старенькая старинная кушетка и маленькая детская кроватка дополняли "залу", в которой проживала я с родителями. Через четыре года к нам неожиданно добавился брат Володя.
Лампочка под проволочным каркасом абажура украшена накидкой с тётушкиным искусным ришелье. Виноградные лозы, виноград - любимая кубанская тематика. Красивее люстры я не видела за всю жизнь.
Шкаф под потолок, огромный, самодельный, правда, весь изъеденный короедом, лакирован под красное дерево. Как там у Чехова? Знай наших. Горка с посудой - штофы, стаканы, рюмки - всё из простого стекла: но смотреть - не насмотреться. Очень красивые бутыли, похожие на настоящие вазы, графины и графинчики: зелёные, синие, жёлтые, с вензелями, коронами. Венские стулья, бабушкина гордость, со столетней историей. И над ними поработал короед. Сам же за это поплатился - стулья постоянно протирали керосином для профилактики. Часы-ходики с гирьками, тоже бабушкина гордость. Одни - с осипшей кукушкой, неожиданно вываливающейся из гнезда в часах. Другие с мордочкой кота, который всё время вращал глазищами, смотрел на тебя, куда бы ты ни спрятался. Моей обязанностью было подтягивать тяжеленные гирьки у обоих механизмов. Я очень гордилась этим доверием, но частенько забывала о своём долге.
- Бисова девка, нонче и до время добралась, спортила время, - укоряла бабушка.
Домотканые половики украшали "не баские полы". Бабушка ткала их сама зимой на кроснах. Кросна занимали всю кухню, очень скрипели и убаюкивали. Не было ни лоскутных одеял, ни лоскутных ковриков на стенах. Сейчас это пэчворк, а тогда - признак или призрак бедности. А это была хата зажиточного по тем временам казака.
На узких подоконниках в старых треснутых макитрах ютились огромный алоэ-столетник, "Ванька мокрый" и герань. В красном углу под божницей в деревянных кадках на табуретах высилась "бабушкина забота" - фикус и всегда цветущее и плодоносящее лимонное дерево. Рядом большой сундук с вещами, пересыпанными махоркой, заботливо переложенными ореховым листом.
Как в фильме с Нонной Мордюковой "Чужая родня", эти "необходимые в хозяйстве" вещи периодически просушивались, чистились и опять "хоронились до лучших времён". Бережно хранимый гипсовый бюст Пушкина с отбитым носом, многочисленные фотографии усатых казаков с шашками и красивых задумчивых девушек. В рамках висели фотографии всей родни, далёкой и близкой. Затем добавлялись фотографии Ленина, Сталина и, много позже, Хрущёва на фоне кукурузы.
В войну хату фашисты "присмотрели на постой". Увидели на стене фотографии, рассматривали, смеялись: "О, кацаки. Карашо". И вдруг гогот оборвался. Увидели фотографии заседания правления в колхозе на фоне портрета Сталина. Бабушка, захлопотавшись с повседневными делами, не подумала их спрятать. Резанула автоматная очередь. Посыпались стёкла. Задрожала хата.
В этот раз Смерть прошла мимо, посмотрев задумчиво и только подмигнув. Четырнадцатилетний Лёшка ещё долго заикался от пережитых волнений.
Как много жёлтых снимков на Руси
В такой простой и бережной оправе.
И вдруг открылся мне и поразил
Сиротский смысл семейных фотографий:
Огнём, враждой Земля полным-полна,
И близких всех душа не позабудет...
Николай Рубцов "Русский огонёк"
Не позабудет.
Не должна забывать душа, если она душа Человека. Ничего лишнего в хате зажиточного казака, за исключением бюста. Откуда он взялся, зачем? Всё функционально. Аскетично. Встал, помолился, поел - и работать.
В холодной веранде хранился "металлолом": добротные формы для пасхи, чугунные сковороды, ухваты, набор кочерёжек. И два громадных самовара. Один ведёрный, "свойский", а другой ещё больше - "гостевой". Всегда начищенные оба до слепящего глаз "блеску", с обязательным сапожком для "разогреву", самовары удивительно шли этой хате.
Ещё мне приглянулись два утюга. Один, очень большой и тяжёлый, напоминал корабль. Он открывался, верх с ручкой откидывался, и на дно его клали горящие угли. В просвет по бокам утюга были видны красные языки пламени, всполохи, что очень занимало моё воображение.
Второй утюг был маленький, его грели на печке "для мелкой фактуры". Ещё была ребристая доска "для глажки". Ею пользовалась бабушка. Она наматывала платье на эту доску и била доской о верстак на веранде. Мама называла такую процедуру глажки "и так сойдёт" и была этим возмущена. Бабушка ей выговаривала:
- Побачьтя, барья яки. Гладилка не така, макитры не ндравлются. У сундуке дошку моль потратила. Годами усё копилося, наживалося. А ты на готовое богатство сподобилась, да и оплошала. Тю-ю на вас.
Особенно было обидно, что "тю-ю".
"Копилися и наживалися" также керогаз, примус и лампа "летучая мышь". В них заправляли керосин, чтобы работали. Лампа была красивая, жестяная, с длинным фитильком, который бодро горел. Поверх надевалось стекло. Как мне тогда казалось, изумительной красоты. Эта лампа спасала нас всегда, когда отключался свет.
Конечно, в запасе были и свечи, и каганец - блюдечко с маслом, в которое опускали фитиль, скрученный из нитей. Но ничто не могло сравниться с красавицей-лампой. Её ровный тёплый свет успокаивал, усыплял и убаюкивал.
А все керосинки: керогаз, примусы - казались мне чудовищами. На них готовили обед летом, чтобы не топить печь. Детской коляской, похожей на ящик на колёсах (за ней я училась ходить), я умудрилась ударить по столу, где стояли и что-то варили огнедышащие монстры. Пирамида рухнула на меня. Больше ничего не помню, кроме огня.
На всю жизнь на лбу у меня остался шрам, на веранде обгорелые стены, а примус с керогазом отправились в сарай доживать свой век.
И из глубин далёкой истории в сарае всплыли с десяток чугунных ядер разного калибра - бог знает для каких целей. Нет, одна цель известна: ими придавливались кружки с квашеной капустой в подвале. Остальные - не знаю.
Остатки ржавого железа, оказавшиеся трофейным пулемётом, гранаты с деревянными ободранными ручками образца 1914 года. Солдатские штыки и винтовка-трёхлинейка, которую квартальная - главная по кварталу домов - забрала как будто для музея.
- Нехай подавиться добром ненажитым, - прокомментировала бабушка. - Ишо бричку надоть ей было прицепить, да и нехай бегае.
На бывшем базу доживала свой век изящная бричка с когда-то красивым седлом и ажурными ободьями без спиц. С деревянными колёсами, оббитыми железом, подвода, в неё запрягали уже исчезнувших с подворья быков и лошадей. Множество непонятных орудий труда и приспособлений: соха, орало - чтобы пахать землю; цепы - чтобы молотить зерно; косы и серпы разных размеров - мужские, женские и детские, - чтобы косить и жать всей большой семьёй. Большой котёл, казан - готовить в поле. Вилы, лопаты - все по ранжиру: на взрослую и детскую руку.
К хате примыкал тёплый сарай, разделённый на две части. В одной жили куры - бабушкина радость, в другой было папино "машинное отделение". Нам с братом почему-то казалось, что это "мышиное" отделение.
Насмотревшись картинок в "Щелкунчике" (книгу мне подарила тётушка), я повела брата Володю искать королеву мышей в мышиный сарай. Мы ещё не дошли до мышей, как из другого сарая выскочил петух и набросился на брата.
Этого петуха откуда-то привёз папа. Он был одновременно красивым и страшным: очень яркий сине-зелёный хвост, гребень огромный, малиновый, ноги мохнатые. А сам петух был цвета ржавчины. Папа гордился им, уверял, что потратил на него все командировочные и что петушок породистый, а также имеет свой паспорт. Звали его Дракон.
То ли бабушке имя не понравилось, то ли она не расслышала его, но с той поры она всегда звала его "Гитлер". У Гитлера был всегда презрительный вид: чёрные усы под носом, чубчик, зачёсанный набок, походка вразвалочку и быстрая реакция. Он был очень высок для петуха, и от него плакало всё близлежащее население: "Опять ваш фашист мою козочку заклевал, проклятущий лихоманец!"
И вдруг петух прыгнул сзади брату на плечи и начал зверски рвать его, клевать в голову, шпорами раздирая слабенькую детскую спинку. Сейчас бы такого зверя назвали "людоед" или "чупакабра", тогда он звался просто "лихоманец".
Я схватила лопату и черенком ударила по петуху, досталось и брату. О происшествии никому не сказала, а двухлетний брат перестал говорить и ходить. Его водили к врачам, лечили, а я трусливо молчала, и Володя молчал.
Не выдержала бабушка. Завернула малыша в одеяло и побежала к знахарке. Пришла не скоро. Собрались все взрослые, и я, чувствуя свою вину, спряталась за дверью. Не всё, о чём говорили, поняла: Володе выливали "переполох". Растопили воск, вылили в воду с заговорами - и там показался петух.
Родители и тётушка заохали: "Ну не может древняя старуха знать, от чего болезнь. А как лечить?" Бабушка взяла нож, самый длинный и самый острый, побежала в курятник.
Вышел Гитлер, как всегда, враскачку, страшно заорал, подпрыгнул и бросился на неё. Нож дзинькнул, голова петуха лежала на земле, а сам он ещё сделал несколько прощальных кругов по земле, но уже всадником без головы.
Бабушка - рачительная бабушка, которая не давала колоску пропасть, - взяла тушу петуха и закопала на заднем дворе. Сверху вылила ведро разведённой извести. Не знаю, то ли обычай предписывал сделать это, то ли месть за внука.
На следующее утро брат заговорил, пошёл, попросил есть. И мы с ним, плача и обнимаясь, рассказали всё тётушке. Повинились и признались.
Потом я не раз слышала, как мама ругала бабушку:
- Вы бесчеловечная. Вы не женщина, вы солдат. Нож в вашей руке не дрогнет. Теперь я верю, что вы за ночь порезали сорок овец, чтобы не отдавать в колхоз.
- Тридцать девять. Одну ото у колхоз сдала. В бумаге отписано одну овцу, - неизменно высокомерно отвечала бабушка. - Ихов приказ я сполняла, остатно не ихово ума дело.
Семейное предание гласило: конфисковали всё-таки всех овец, и живых, и мёртвых. Кушать хотелось не только хозяевам отары. Забирали "именем и по поручению...".
Бабушка ловко управлялась и с ножом, и с топором, и с ружьём. Повадился ястреб уносить цыплят с подворья. Только писк стоял, да уменьшалось "поголовье" цыпочек. Папа обещал заняться этим в свободное от работы время, но свободного времени у него катастрофически не хватало. Мама, увидев очередное беззаконие со стороны агрессора, бессильно показывала кулак ненасытному наглецу. Вопрос решили бабушка и папино ружьё.
- Пальнула в лихоимца, - скромничала она, попав ястребу прямо в голову. - Нехай не замае, ворог.
Когда читала Бабеля "Конармию", почему-то вспоминалась бабушка. Повторился случай "почти с петухом" спустя тридцать пять лет. Бабушка уже болела, но мы не сильно к этому прислушивались. Старческое чудачество, считали мы, а было уже слабоумие. Она переставала всех узнавать.
Я приехала в гости с годовалой дочкой. Отпуск прошёл. Сборы в дорогу. Бабушка Пелагея играет с правнучкой на веранде на диване: "А вот гусёк полетел!" Я на кухне укладываю груши в корзину. Год на груши урожайный - мама заставляет взять с собой. И вдруг слышу:
- Бабочка, кладь груши взад, бо прибью.
Смеюсь шутке. Что-то пискнуло над ухом. Комары? На пол упала прядка волос. В сантиметре от меня в двери вибрирует и тоненько дзинькает тридцатисантиметровый нож. Им кололи свиней. Потом он пропал - вернее, никто и не хватился его. Бабушка метила мне в лоб. С семи метров. В восемьдесят лет промазала на один миллиметр.
- Иш-шо ружо замаю, тикай отседова, девка, - радостно сообщила она и пошла в гараж на поиски своей дряхлой, как и она сама, берданки.
Что ещё интересного, загадочного мы с братом видели на базу? Множество уже одичавших кошек. Они проживали в сарае, и в хату их запрещалось приводить. Самые наглые из них умудрялись бить и пить и куриные, и даже утиные яйца. И бабушка, обходя владения, кричала на них:
- Вот ужо я вас, нахлебники, посадю на хлеб и воду!
Воду и им, и многочисленному птичьему двору наливали в старые каски. На одной из них была на макушке какая-то шишка. Эта каска хорошо вдавливалась в землю, и вода из неё редко переливалась. Играть нам с ней не давали, а папа называл её "кайзеровской" - трофей Первой мировой войны. Чудес было много.
Это казачий быт, быт когда-то зажиточного, а потом обнищавшего казацкого семейства. Что вспомнилось и помнится до сих пор?
Земля - основное казачье богатство. Когда продали эту хату, с ней отошли и пятнадцать соток земельного участка из пятидесяти. Старички Нюра и Осип оказались замечательными соседями. Между участками поставили, как положено, забор, но с калиткой - чтобы теснее общаться. Совместные будни и праздники, горе, радость - всё пополам.
И вдруг всё рухнуло в один миг. Чьи-то буряки залезли на межу, и понеслось. Оказалась перекопана и тропинка между соседями. Ладно бы мало земли было или росло что-то нужное, необходимое на этой меже: щерица, да лебеда, да и конопля попадалась.
Но земля - это золото, это жизнь, это свобода, это будущее. Не уступить ни пяди, даже добрым соседям.
Самое ценное в казачьей хате - иконостас, божница. Они всегда перед глазами. Иконы сохранились на деревянных дощечках, изъеденных временем: медный оклад, восковые цветы - обрамление. Такие же свадебные цветы хранились в семье со свадьбы дедов, прадедов. Эти восковые букеты считались символом неумирающей любви, крепкой семьи. Чудом сохранился у меня один букет, теперь уже не знаю, чей. На счастье потомкам.
Лампадки зажигали часто, бывало, что иконы загорались. Скорбно смотрели строгие лики святых: Богородица, Николай Угодник - покровитель казаков.
В выходные дни и по праздникам с ночи цокали по мостовой копыта, громыхали подводы, брички. Зимой - сани, розвальни. Это с хуторов и станиц тянулся рыночный обоз: торговля начиналась рано. Бабушка вставала затемно, топила печку.
Мне очень нравилось смотреть, как бабушка одевается на базар. Она надевала ситцевое лёгкое платье, потом бумазейное "помазёвое", потом шерстяное. Потом фартук. Меховая жилетка - душегрейка.
На довоенных фотографиях все казачки - в кофтах и юбках. Но после войны они ходили почему-то только в платьях. И бабушка, и её подруги одевались одинаково.
Затем на лоб надевался ситцевый платочек, сверху плотный цветастый кашемировый. Потом пуховый платок. Затем надевала полушалок: одним концом накидывала на голову, а вторым обматывала шею. На ногах - джурабы: цветные длинные носки всегда весёлой расцветки. Потом - ноговицы, это "прощай, молодость" по-кубански. Глубокие резиновые галоши. Потом - дошка из плюша. Сверху - клетчатая шаль. Если в дорогу, то и полушубок.
Я просыпалась и опять засыпала, а она всё одевалась. Надёжно, добротно.
- Хоть по степу итить, - степенно объясняла бабушка, - хоть калмык подуе.
- Мама, какая степь? Какой калмык? Базар три квартала ходу, - кричала "в сердцах" невестка из соседней комнаты.
Но бабушка тщательно соблюдала обряд одевания. Как ни странно, она выглядела изящно - несколько фольклорно, но величественно, - и мне очень нравилась своей индивидуальностью и житейской мудростью.
Стены хаты были из турлука - связки камыша, обмазанного глиной. Когда дул ветер из калмыцких степей, приходилось много топить. Не лучше было, когда дул "новороссийский бора". Однажды кусок стены от сырости зимой обвалился - из проёма стены выпал кинжал.
Самодельная деревянная шероховатая ручка и обоюдоострый клинок - очень тяжёлые. Бабушка не помнила, чей это кинжал, но курицу им лихо забила и сказала:
- Востёр, и кровушка ладно тэче. Нехай, мне ото в хозяйстве ладно будя.
Но спрятала почему-то себе под перину.
Бабушке вообще надо было родиться мужиком. Она ничего и никого не боялась. Если среди ночи дворовые собаки лаяли и бросались на кого-то, она всегда выходила одна во двор с ружьём, даже если папа был дома.
Из ценных вещей в 20-е годы в доме считались самовары, цинковое корыто, разномастные макитры. Гордостью станичной хаты была труба из оцинкованного железа, хотя и на соломенной крыше, и водосток. Большое зеркало, часы-ходики с визгливой, скрипящей металлической кукушкой - это всё отобрали большевики первой волны.
- Самый ленивый пастух, работать не хотел, коров терял, а за чужим добром шашкой махать прибежал. Да мешок барахла забрали: шубы-овчинки, да дошки, да платки пуховые, да шали, да прялку. (Одну прялку и кросна бабушка спрятала, и они служили верой и правдой ещё много лет.) А уж живность-то всю со двора свели, последнего курёнка не оставили. Бабка твоя только и успела приданое своё спрятать у соседей: машинку швейную зингеровскую, - рассказывала бабушкина кума про обидчика. - Евойная жёнка посля в бабкиных самосшитых нарядах хорохорилась.
В последующих вариантах швейная бабушкина машинка то закапывалась на огороде, то хранилась на базу, а то и у говорливой соседки. Мы с братом, воспитанные на пионерско-комсомольских принципах на примере Павлика Морозова, бабку Маньку не любили, считали врагом советской власти и лично нашим врагом. Порывались унести в комитет комсомола и эту старую ножную машинку, и древний, порядком помятый неработающий самовар - пользуйтесь все!
- Тю-ю на вас, сказилися зовсим, - вздыхала бабушка. И обращалась к соседке:
- Э, што об энтим гутарить, кума. Хватит ото брехать. Будя, будя. Жисть прожисть - не полюшко пройтить.
Светлый мой Дом
Мне было четыре года, когда папа решил строить Дом. Свой Дом.
Новый Дом, построенный папой, был большой и светлый. Я его полюбила с первого взгляда. Он возник из ниоткуда, как в сказке.
Дом строился, но меня с братом не пускали на стройку. Подъезжали машины, стояли леса, шумели люди. И мы даже не связывали этот "восточный базар" с нашей жизнью.
И вот, наконец... В заборе сделали калитку. Она открылась, и мы увидели чудо.
Дом огромный, белый. Блестела крыша из оцинкованного железа. Солнечная веранда с чудесными резными наличниками, с матовым узорным стеклом. Трубы, водостоки - произведение искусства. На коньке крыши - охотник, олень, зайцы, ажурная резьба. В два маленьких красивых колодца-водостока стекала вода с крыши.
Большая деревянная лестница просто манила подняться на крышу, с которой видна синяя извилистая лента Кубани, блюдце озера Копытца. Открывались такие просторы, как с колеса обозрения: жёлтые пшеничные поля, редкая линейка тополей, огромное синее-синее небо. Левитан отдыхает.
Всё прозрачно, глубоко, ёмко. Воздух дрожит, звенит, вибрирует.
В доме пахло деревом, краской, лаком.
Огромные окна, двойные рамы. Между рамами проложена вата и стояли стаканчики с солью, чтобы не запотевали стёкла в непогоду.
Наличники, ставни - резные, с деревянными кистями. Металлические полосы поперёк ставен оканчивались длинными болтами, чтобы ночью закрываться изнутри на "заложки" от плохих людей.
В старой хате было всего четыре узких окна, а здесь - целых восемь огромных, чистых, ясных окон и настоящие двери с блестящими ручками. Это была солнечная сказка.
На кухне печка, и вся стена возле неё одета в белый красивейший кафель. Широкие подоконники - вершина чистоты, удобства.
Мы с братом бегали по всему Дому, сидели на полу, гладили его, нюхали, танцевали, топали счастливо и радостно. Дом был такой светлый и воздушный, что не надо было никакой мебели. Дом - мечта, Дом - счастье, Дом - сказка.
Бабушка пригласила старушек и отца Петра, чтобы освятить Дом, чтобы жить в нём долго и счастливо.
Отец Пётр в углах всех комнат нарисовал большие кресты святой водой. И они ещё долго проявлялись после каждой побелки комнат. Таинственно и непонятно, но детскую фантазию будоражили основательно.
"Кумочки", "сеструшки", как называли друг друга бабушкины гости, пели: "Любо, братцы, любо".
А папа с отцом Петром уединились на кухне и, как оказалось, "вдрызг напились, попозорились да оскоромились".
Нам этот батюшка очень нравился, его любили и старушки, и молодёжь, и дети. Высокий, красивый, молодой, чернобровый, с бархатным баритоном.
Когда они с папой "обмыли Дом", то начали петь тоже: "С нашим атаманом не приходится тужить", а потом перешли на светские песни, а потом и танцы. Батюшка заправил рясу за пояс и пошёл вприсядку.
Папа кричал: "Ходи-ходи, шибче!" - и бил ложками по столу.
Мы с братом дорвались до праздника по-настоящему. Начали подтанцовывать и подпевать папе и батюшке. Нам было очень весело.
Мама кинулась спасать ситуацию.
Приехал папин кум Миша, он работал на такси и увёз батюшку домой.
Старушкам надарили подарков. Они унесли с собой носовые платочки, полотенца, полушалки в память о весёлом освящении нашего светлого Дома.
Но бабушка ещё долго "пилила" отца за то, что он подбил батюшку на непотребные действия. "Так мы с кагора начали церковного. Причастились, а потом чачи решили попробовать. Можно ли ей причащаться. Может, закуска жирная была", - оправдывался смущённый папа.
В новом Доме всё было новое. У всех новые красивые кровати с никелированными спинками и классными панцирными сетками. Остался старый тётушкин стол, источенный короедом. Но он хранил многочисленные секреты, и с ним не получалось просто так расстаться.
В его недрах хранились разные страхи: молотки, свёрла, металлические зубы и гипсовые челюсти. А за дверью стояла ножная бормашина. Это были самые ужасные вещи в Доме. Что тётушка - зубной врач, мы ещё с этим мирились, но с её приложением - нет.
И в этот Дом можно было приносить кота. В этом Доме уже не жили цыплята, козлята, ягнята. У них тоже было новоселье. Просторный тёплый хлев, сарай для птицы. Все-все были необычайно счастливы.
Дом был светел и радостен. Я спала под божницей, и бабушка каждый вечер стояла возле моей кровати на коленях и долго молилась за "здравие" и за "упокой". А я, как нахалёнок (видно, все дети одинаковы), в момент бабушкиного поклона стучала щёткой по подоконнику. Она удивлённо оглядывалась, что меня очень веселило.
Вычислила меня мама, и я заняла свой привычный пост - в зале, в углу, на коленях. Да ещё на рассыпанном горохе, чтобы осознание физической боли переросло в душевную боль и покаяние. Стенка всегда согревала: за ней находилась печка. И я, опираясь на пятки, обычно засыпала, стоя на коленях.
Мама не спала и ждала от меня покаяния. Она не была злой, но родилась в бедной многодетной семье. Всё своё детство провела в наймичках, где её наказывали и били хозяева, как Ваньку Жукова. И на своих детях она вымещала свою детскую обиду.
Дом скрипел, вздрагивал, утешал и убаюкивал меня. Я была принцессой, которую заточил в своём замке Чахлик Невмирущий, ну, Кощей Бессмертный. И я ждала из рейса принца-освободителя - папу. И он приплывал ко мне издалека, как Крыгалан, ну, Ледокол.
Папино профессиональное шофёрское заболевание - "где-то продуло, стреляет в спину" - бабушка лечила пышками. Раскатывала пышку тоненько, как на лапшу, и намазывала её скипидаром. Папа ходил обёрнутый огромной пышкой, как простынёй. Мама звала его "гусь лапчатый в лапше". Было весело всем, кроме бабушки: "Бисовы дытыны. Тады хвороба вас визьмёт, анчиболы".
Бабушка считала себя знахаркой. Когда-то в молодости её лягнула в голову корова. Головные боли мучили бабушку всю её жизнь; она лечила и себя травками, "цитромоном" и сном сидя, опираясь на огромные подушки.
Красивее всех комнат была кухня. Горку со стеклянной посудой перенесли в летний домик. Рядом с Домом папа построил дом поменьше - летний домик. Почти как у Петра Первого. Он был тоже красив.
В нём поместилась огромная кухня с монументальной печью и духовкой, где всегда пекли хлеб, и две новинки, которые всех очень радовали. На кухне появилась газовая чудо-печь какого-то иностранного производства, а рядом, в этом же летнем домике, появилась баня: огромный титан, который топился дровами, и голубая чугунная ванна.
Думаю, что на Кубани в те годы не было культуры пользования личными банями. Я не видела ни одной бани у своих друзей и знакомых. Все пользовались цинковыми корытами, эмалированными тазиками и металлическими ковшиками. Вот и вся баня. А тут такое чудо из чудес. Маяковский отдыхает.
Правда, было одно неудобство, которое мы, дети, не замечали. Летний домик стоял в отдалении от Дома, и надо было бежать по морозцу после горячей бани. Да ведь шуба дедовская есть, огромные валенки, бабушкина шаль.
Детская память избирательна. Забывается всё мелкое, не очень важное. А запоминается на всю жизнь счастье, чудеса, Новый год.
Дом, и сам высотой четыре метра, и ёлка под потолок. С клейкими шишками, которые висят гроздьями и сами по себе уже праздник. А ещё гирлянды. Их много, и они все мигают.
Вначале висели картонные игрушки: петушки, собачки, снеговики. А потом появились огромные красочные блестящие шары, сосульки, игрушки на прищепках. Необыкновенно нарядные бусы, дождики, флажки, звёздочки из фольги, снежинки.
Сказка к тебе пришла в Дом. Под мирное мурлыканье кота она приходит к тебе и во сне. Не сравнится та настоящая, естественная и сказочная красота с веткой ели в вазе или искусственной ёлочкой в нашей квартире.
То был Новый год для тебя. Настоящий. Волшебный. На всю жизнь.
Были невзгоды, беды, трагедии. И я всегда вспоминала мой Новый год. И я поднималась с колен, я оживала вновь.
Когда заканчивался новогодний ёлочный праздник, наша ёлка опять дарила незабываемые ощущения, простояв некоторое время в сугробе во дворе, словно в лесу.
К весне её поленья и лапы звонко трещали в топке титана, сыпались из печи малиновыми искрами. Что-то взрывалось радостным фейерверком, загоралось бенгальскими огнями, пахло смолой и лесом. Мгновенно согревалась баня.
От жары, необычного запаха, какой-то сказки и нереальной красоты кружилась голова. Ты сливался с космосом, с природой, ты становился самой природой. Наступало такое успокоение, умиротворение, просто растворение, - тебя просто не было здесь и сейчас. Ты уже не понимал, где ты, что с тобой. Только блаженство.
Бабушка заваривала зверобой, душицу, череду, лапник. Делала настой в ванну. Каждый раз настой был разный. "Штобы голова не свербела, штобы щекотун не брал, штобы косточки помягчели". Не сравнится с нынешними химозными шампунями.
Это был праздник запахов, воспоминания на всю жизнь. Нельзя было бесконечно лежать в ванне, ощущая тихое светлое блаженство. Приходила мама, приносила чистое бельё, верхнюю одёжку. Все купались по расписанию в определённое время. Праздник не длится бесконечно.
"Задуреете от травок-то, скисните, лихоманка всё одно к вам ужо ни пристанется", - убеждённо говорила бабушка. И мы с братом знали с детства, что "сильно чистых сороки унесут".
После бани ритуал - горячий узвар с мёдом. Узвар или взвар - это целое искусство, круче японских чайных традиций. Сушёные фрукты, компот, но всё не так просто. В наборе должна быть и целая грушка садовая, и дикая, и айва, и райское яблочко, и жердела. Всё на липовом или гречишном мёду. Терпко, горчит, пахнет дымом, полем, летом. Хочется спать, спать.
И ты опять сливаешься с космосом, растворяешься в нём. Спишь без снов, но с полным ощущением счастья, блаженства. А наутро всё забыто, какое там блаженство. Ты опять сгусток энергии, ты само движение, само нетерпение.
Купаться? Ну уж нет. Никогда. Здоровья нет больше на это. Но приходит опять суббота, и ты ждёшь мгновения чистого счастья.
Не обходилось и без весёлого хохота после бани, иногда чинный ритуал чаепития прерывался. Мама по ошибке меняла бабушкино и папино чистое бельё. Папа появлялся, обиженный, в бабушкиной ночной рубашке в кружевах и её белом ночном платочке-чепчике, держа в руках остальные предметы гардероба. В этот момент он был похож на графиню из "Пиковой дамы".
И, отказываясь переодеваться, видимо, маме в назидание, садился в таком виде пить узвар. И, к ужасу и неудовольствию бабушки, заедал этот божественный нектар яичницей с салом.
Яичницу папа делал непременно из двадцати яиц - куда там итальянцам с их темпераментом. Благо куры были не считаны. Бабушка плохо знала счёт, и после двадцати у неё было "много".
В новом Доме было всё новое. Появился огромный резной красавец-буфет, как в старинных английских замках. Сам по себе - произведение искусства. А его содержимое, несколько сервизов, в том числе и непонятный кофейный, заставляло замирать сердце. Вся эта красота была выставлена словно музейные экспонаты.
Этот буфет был сделан на заказ для моей тётушки местным Левшой, столяром-краснодеревщиком, с большой благодарностью за вставленные зубы, которые он потерял в пьяной разудалой драке. Поскольку для Левши все выходные и праздники проходили в драках, где он терял свои вставные челюсти, при помощи тётушки он восполнял недостающие зубы. А мы пополняли новую мебель в новом Доме.
Левша творил чудеса: венские стулья, раздвижной стол, опять-таки в английском стиле. У него имелся трофейный английский журнал "MY HOUSE", и он любил при случае щегольнуть английским языком. Английский стиль и кубанский Левша совпали на сто процентов. Всё, что мог, он подписывал на ломаном английском. По подписям на его мебели я учила английский язык. На некоторые вещи Левша вешал таблички, на других писал химическим карандашом.
Бабушке буфет очень понравился. На каждой полке буфета было написано трогательное пожелание "по-аглицки". И когда в школе мы с братом начали изучать английский язык, то удивляли преподавателей вопросами, интересовались поговорками. Это придавало нам вес и значимость.
"There is no accounting for taste". - "О вкусах не спорят". Гласила верхняя полка.
"Christmas comes but once a year". - "Праздник бывает не каждый день". На этой буфетной полке стояли красавцы-блюда для тортов, пирогов. А по-русски на торце полки было дописано химическим карандашом: "А то объешься". Справедливо и поучительно.
"Never put off till tomorrow what you can do today". - "Не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня". На этой полке всегда хранились конфеты и печенье.
На буфетной полке, где стояли банки с мёдом, было написано: "That is a matter of taste". - "Это дело вкуса".
На шкафчике-аптечке Левша прибил табличку: "Good health is above wealth". - "Доброе здоровье дороже богатства".
Над книжной полкой висела строгая табличка: "Live and learn". - "Век живи, век учись". Что я перевела самостоятельно как "жизнь Ленина". И очень огорчалась, что, кроме группового портрета кудрявого мальчика с большой семьёй, ничего на этой полке не говорило о жизни Ленина.
На столе была прибита табличка: "All men can't be first". - "Не всем дано быть первыми". Я перевела это как "Всегда будь впереди" и поэтому повесила над столом фотографию Гайдара "Всадник, скачущий впереди". И, конечно, хотела быть похожей только на него. Поэтому я зачёсывала волосы назад и прищуривалась, как он.
Полка с грязной обувью для огорода, бабушкиными калошами для птичьего двора тоже была выделена призывом: "After rain comes fair weather". - "После дождя наступит хорошая погода". В наблюдательности Мастеру не отказать. Иностранную мудрость сопроводил рисунком гусеницы в шляпе. Бабушка воспринимала её как живую: "Фу, нечисть клишоногая!" - и хватала своими заскорузлыми пальцами, пытаясь выкинуть.
Левша прикрутил красивую табличку и на дворовый туалет. Глубокая философская мысль билась в эту дверь.
"Don't be in a hurry". - "Не спешите".
"All is well that ends well". - "Всё хорошо, что хорошо кончается".
Собаке Левша сделал отличную красную будку в английском стиле. Крыша и стены были испещрены надписями:
"It is difficult to live without tinned meat". - "Трудно жить без мясных консервов".
"It is a pity that we have no butcher's shop". - "Жаль, что у нас нет мясного магазина"
"You are wrong". - "Ты не прав!"
На сажке для свиней написал: "Waste". - "Отбросы производства".
Но больше всего мне и брату нравилось кресло, которое Левша подарил бабушке. Папа где-то купил кресло-качалку и попросил его усовершенствовать для устающей к вечеру старушки.
Левша приладил к креслу деревянную голову лошади. Полозья усовершенствовал так, что у кресла появилось шесть степеней свободы. На нём невозможно было не только сидеть, но и даже взобраться на него. Кресло брыкалось, как мустанг.
На кресле висела табличка, как всегда, на "аглицком": "Don't look a gift horse in the mouth". - "Дареному коню в зубы не смотрят".
Бабушка подвела итог: "Тьфу ты, идолище поганое!" - и кресло-конь перекочевало во двор на радость детям. Когда брат упал с него, выбив передний зуб, а я сломала руку, кресло попало в дровяной сарай и окончило свою жизнь в топке титана.
Я старательно переписывала все эти изречения в тетрадку. И, когда в начальных классах изучали иностранные слова - кот, собака, лампа, - я обязательно уточняла у учительницы, что означает одно из переписанных мною изречений. Добрую, милую учительницу, владевшую немецким языком, я доводила до истерики.
Бабушка повесила над буфетом иконы Николая Угодника, и они всегда топорщились ветками вербы (вербохлёст, бей до слёз) или пучками высохших коробочек мака. Сухостойные ветки были освящены в церкви, и выбросить их было бы святотатством. Можно было только сжечь на костре на Рождество, что мы с братом с радостью и делали.
В родительской спальне появился огромный красавец-корабль - трёхстворчатый шкаф того же Мастера. Он был срочно изготовлен Левшой после очередной пьяной драки, когда ему немедленно потребовались услуги тётушки. Шкаф выглядел величественно. Английский стиль, журнал тот же, английский. Нравоучительные надписи на каждой полке, всё те же таблички.
"East or West, home is best". - "В гостях хорошо, а дома лучше".
"Men make houses, women make homes". - "Мужчины создают стены, а женщины - атмосферу дома".
Когда папа приходил "о, выпимши, ладно не нажравшись в стельку", он нравоучительно говорил: "Такие шкафы для англичанок: любовников хорошо прятать". Нам было непонятно и смешно, а мама махала руками. Правда, когда в наше время смотрю "Чисто английское убийство", понимаю, что он был прав в чём-то.
Дополняла спальню в английском стиле кровать королевских размеров. С никелированными спинками, с немыслимо прочной сеткой, на которой мы прыгали со всеми ребятами квартала, пока дома никого не было. Опять-таки благодаря тётушкиным умелым рукам нашим достоянием стали кровати высокого класса.
Напросились на экскурсию к "кроватных дел мастеру" - опять же не без протекции тётушки. И он показал своё крутое производство. По тем временам технологии были космические. Я по профессии гальваник, но не могу объяснить, как в ведре умудрялись никелировать детали. Неразрешимая и уже не разгаданная тайна.
А потом для Дома, а значит, и для всей семьи наступили горькие дни. На досках пола появился грибок. Видно, освятили стены, а про пол забыли.
Когда сняли весь пол, мы с братом заплакали. Нам жалко было Дом. Он был такой больной и несчастный. Папа паяльной лампой обжигал снятые с пола доски, смазывал дёгтем, бабушка помогала и молилась. И Дом ожил. Он тоже нас любил и был благодарен за заботу.
На радостях родители решили полностью поменять интерьер. Это была нескончаемая сказка, "Тысяча и одна ночь". Чудеса сыпались на нас ежедневно. И наш Дом на глазах превращался в сказочный дворец.
Оранжевый уютный абажур сменила пятирожковая люстра с пластмассовыми жёлтыми плафонами. Свет люстры осветил зал невозможно ярко, неправдоподобно театрально, светло. Во всех углах сразу стала видна скопившаяся пыль, мутные окна с пыльными разводами. Чёрная буря из Калмыкии стабильно приносила пыль, грязь и холод на Кубань. Для всего семейства уборка стала хобби на целый месяц.
Мне не все перемены нравились. Большая радиола сменила патефон. Две коробки пластинок Апрелевского завода дополнили культурный скачок. Утёсов, Мордасова, Зыкина сменились Кристалинской, Миансаровой, Хилем, Магомаевым, Пьехой.
Позже я, брат и бабушка оценили плоды прогресса. Появлялись новые и новые пластинки, и голос Утёсова был одинаково хорош "на всех видах техники". А когда бабушка сумела сама, без посторонней помощи, включить "энто радиво", её изумлению не было предела: "Нехай ваша одоробла живе!"
Началась эпоха нового казачьего быта.
Основательную тумбочку сменил хлипкий журнальный столик. Резную ручной работы начала века этажерку, которая долгие годы являлась хранительницей монументальных наградных книг, заменил покупной шкаф-сервант со стеклянными витринами.
Капитально изменилось качество книг. Синие тома Ленина и Сталина ушли в сундук в сарай. Туда же последовал и нелюбимый мною толстенный двухтомник Теодора Драйзера, а также тётушкины умные медицинские книги.
Благодаря маминой куме, работающей в "Союзпечати", шкаф заполнился подписными изданиями. Тома Пушкина, Лермонтова, Куприна, Толстого, Островского, Некрасова, Чехова - это был нескончаемый светлый праздник для меня и светлого Дома. Всё читалось и перечитывалось, а Дом вздыхал и хранил новые тайны.
Книги - это главное богатство Дома. В книгах можно было оставлять закладки, доставать их из серванта ежедневно, ежечасно. Но неизменно должны были выполняться требования: чистые руки, бережное отношение к книге. И одно, ежедневно повторяемое: не сметь читать под одеялом с фонариком. Бабушка очень не любила, когда заставала кого-то с книгой.
- Бисовы дытыны, читаки. А што исты зимой будымо, книжки ваши? - причём эти причитания, призывавшие нас к совести, мы слышали от неё в любое время суток и в любую погоду.
А Дом продолжал обновляться, хотя всегда красота внутренняя была для него важнее внешней. Тем не менее тряпичные полосатые домотканые половики заменил жёсткий немецкий палас. "Немец" оказался очень живучим. Пятьдесят лет с нами, а потом перекочевал к наследникам брата.
Плюшевый или плисовый, как называла его бабушка, ковёр с оленями был снят со стены под её горестные причитания. Его сменил громадный, опять-таки немецкой работы, красавец-ковёр. Я всегда думала, что именно такие ковры были в покоях султана или падишаха. Птица Сирин - неземная красота. Он тоже оказался долгожителем.
На ковре периодически висели то папины сувенирные кинжалы (казак да без оружия?), то мамины бусы и мои амулеты, которые я старательно развешивала для ещё пущей красоты. От этого он хуже не становился и всё выдержал. Ковёр жил своей и нашей жизнью, нашими мечтами и украсил жизнь целого поколения.
Не знаю, мещанство ли это, но он был членом нашей семьи. Младшим по сравнению с Домом. Именно этот ковёр перечёркивал своим появлением голодное нищее детство родителей и воплощал сказку будущего. Мама верила, что скоро все мы будем жить при коммунизме лучше, красивее.
- Ну вот, купили же мы ковёр, дальше будет всё ещё лучше, - говорила мама мечтательно.
- Немчуру на постой привели, - дополняла мамино восхищение бабушка. - Ото усем отрыгнётся, - развивала она свою мысль. Хотя плисовый ковёр с оленями был уже подарен очередной "сеструшке" и возврату в Дом не подлежал. Надо было смириться с постояльцем.
Кровать брату купили деревянную. Это был переворот в наших мыслях. Оказывается, нет незыблемых истин и постоянства. По требованию бабушки все остальные кровати оказались неприкосновенными. Панцирные сетки, металлические спинки с никелированными шариками - это наше всё. Так же, как и перины, подушки, стёганые атласные одеяла всех цветов и пикейные покрывала, всегда туго накрахмаленные. Не дай бог сесть на кровать днём, да ещё и на покрывало. Сразу заступали и я, и брат на свой обычный пост за дверь на колени.
Потёртый старый диван - золото с синью, с жёсткими подушечками-валиками, с полочкой для слоников - уступил место хлипкому низкому дивану. Нас с ним мирило только то, что на нём был набит рисунок из виноградных лоз. Как живой, как настоящий кубанский виноград.
Тихонько вышли из обихода и унесли с собой красоту и тайну вышитые крестиком и гладью картины, которые в рамках под стеклом в больших количествах украшали стены Дома. Тётушка вышивала так красиво, что хотелось верить в реальность её картин. Узкие речки окружали замки, отражались в воде шпили соборов, скользили гондолы. Кивали головами цветы по берегам рек, склонялись в поклоне кавалеры перед дамами в огромных прекрасных шляпах. Где-то здесь присутствовали сам Андерсен и его прекрасные сказки.
Тётушка вышивала, как шведский король. Где-то в воспоминаниях Коллонтай упоминалось, что на обратной стороне вышивок короля не было ни одного узелка.
Тётушкины шедевры заменялись то портретами Есенина, то Лермонтова, то Хемингуэя, то Высоцкого. Время провозглашало новых кумиров. Затем всех вытеснили прекрасные пейзажи на безобразных репродукциях - подделках мастеров-пейзажистов всех времён и народов.
Затем фото: пейзажи, закаты, рассветы. Космические дали, звёзды, галактики, всё неведомое и неизведанное.
Став старше, мы с братом стали стесняться висящих икон, громадного фикуса, цветущих лимонов в кадках. Тётушка завела финиковую пальму: "Она умрёт, и я умру вместе с ней". Так и получилось.
Не прижился и аквариум с разнообразными рыбками. То сомики помирали, то гуппи, то петушки оказывались без хвостов. Папа привозил аквариумы всё больше и больше, рыбок - всё красивее и дороже. Но за ними ухаживала исключительно мама. И, наконец, последний дорогущий аквариум со всем содержимым был подарен знакомым к всеобщей обоюдной радости.
Бабушка долго подсчитывала убытки этого рыборазведения и обзывала всех "анчутками", "анчиболами", иногда ещё и "оглашёнными".
Холодная комната, кладовка, бабушкина очередная гордость, всегда была полна продуктов. До самого потолка стояли деревянные ящики с разным салом. Толстым, тонким, с мясной прослойкой. А сало с двумя мясными прослойками называлось "мармеладом".
На черенках с лопат свисали кружки начинённых варёных колбас. Отрезали, сколько надо, поджаривали. Хочешь - кровяную, хочешь - по-украински, с чесночком, хочешь - рис со шкварками. "Сальтисон" - громадный свиной начинённый желудок. И окороков пять-шесть копчёных. Подходи с ножом, отрезай, сколько душе угодно.
Три трёхлитровые банки чёрной икры обязательно имелись в ассортименте. Я её ненавидела, эту чёрную икру. Надо было ежедневно, перед походом в садик, а потом и в школу, съедать ложку этой икры и ложку рыбьего жира. А она, проклятая, никогда не кончалась. Папа с тётушкой "поставляли" новые и новые банки с завидным постоянством. "Белое солнце пустыни", Верещагин, мы бы поняли друг друга.
Брат выменивал икру у одноклассников на брикеты сухого киселя или какао втайне от домашних. Я обменивала тоже удачно баночку икры на сказочный пакетик супа вермишелевого со звёздочками. И с братом тайно поедали его вместе с солью и специями, запивая водой, заедая сухим киселём, чтобы не видела бабушка.
- Анчиболы, ото усю жисть кладовочку энту помянать будетя, - пыталась вдолбить нам бабушка в головы эту аксиому.
Вспомнила, написала, наелась. Бабушка, ты была права. Видимо, спокойная, сытая, добрая жизнь в детстве была авансом, подготовкой к жизни взрослой, полной самых разнообразных проблем. Об этом я помню всю жизнь.
Я прощаюсь с тобой, мой светлый, солнечный Дом. Моя опора, тыл, надёжа на всю мою жизнь на этом свете и, думаю, на том. Дом снесли, теперь на нашем квартале "типовая застройка" с выставкой мусорных баков посреди двора. Не стало цветущего сада, громадных ореховых деревьев, сказочных абрикосовых, вековых вишнёвых. Я больше не хожу мимо этого кладбища. Прости меня, мой Дом. Прости и прощай, моя Усть-Лаба. Свидимся, но уже не в этой жизни. Ещё немного, и свидимся.
Недавно с пятого раза я всё-таки осилила роман Габриэля Гарсиа Маркеса "Сто лет одиночества". Роман и писатель были давно "на слуху", культовыми, и не знать об их существовании, не познакомиться было бы удивительно. "Роман - это поэтическое воплощение моего детства", - говорит Маркес. Критики утверждают: роман трагичен, но не оставляет тягостного чувства безнадёжности. Меня это произведение удивило, обрадовало. Колумбийский "Тихий Дон"? "...наихудшее, что может случиться с человеком (или с человеческим обществом), - это потеря мужества, воли, забвение прошлого, смирение перед злом".
Знаете, Габриэль Гарсиа Маркес, я с вами полностью согласна, хотя и с пятого раза. Надо помнить...
Рыжий
Помните рыжего удивительного кота из мультфильма "Шрек"? А дело было так...
Вся семья собралась за праздничным столом. У главы семьи день рождения. В открытую дверь проскользнул солнечный зайчик, и вместе с ним на пороге появился он - крупный рыжий котёнок, словно сошедший с телеэкрана. Он стоял на задних лапах, умоляюще сложив передние лапы на груди лодочкой, и в них держал мышь. Рыжий церемонно подошёл к главе семейства и преподнёс подарок. Разве что не щёлкнул каблуками и не поцеловал руку главе.
Мышь пискнула и по длинному краю скатерти метнулась на праздничный стол отобедать, несмотря на то, что сама чуть было не стала обедом. Гости замерли. Всё это было похоже на спектакль или на сказку.
- Как тебя зовут, подарок? - спросил глава семейства Рыжего.
Кот нагло и бесцеремонно запрыгнул на колени к главе семейства, признав в нём господина и хлебосольного хозяина. Он был, видимо, хорошо воспитан и приступил к трапезе с хозяйской тарелки. Удивительно, но папа, не очень жаловавший котов в доме, вдруг воспринял его как подарок судьбы. Праздник продолжился.
У кота, рыжего, наглого, с квадратной физиономией, появилось имя - Рыжий. Он смотрел пристально своими умными круглыми глазами, как бы спрашивая: "Ну, я слушаю. Это достойно моего внимания?"
Если это был запрет, он презрительно ухмылялся. Если похвала, ласковые слова - кот смотрел недоумённо: "С чего бы это вы? Смущаете!"
Корни у него были, видимо, французские. Он обожал гонять виноградных улиток. Идёт по их блестящему следу, собирает в кучку, составляет из них сложную композицию. Или несёт в подарок другу - собаке Кузе, настолько старой, что та забыла собственное имя и пол.
Кузя когда-то был комнатной болонкой. Потом - дворовой. А со временем и вовсе превратился просто в коврик. Идёт, идёт - и вдруг, словно подкошенный, падает посреди дороги. Притворяется ковриком и тут же засыпает. Через него переступают, на него наступают, но сон не отпускает Кузю - крепко держит в своих цепких лапах.
Мама обоих не жаловала. Кузю дразнила Ведмедик клишоногий, что означало "Мишка косолапый". А если Кузю вымыли, причесали и облагородили, величала Его ворсейшество. Рыжего приёмыша называла тоже по-доброму: "Опять, Крыгалан, явился". Это имя ему удивительно подходило. Крыгалан - это Ледокол.
А он вырос в матёрого котищу, наглого и вороватого, с безразмерным желудком и отменным аппетитом. Для него не существовало запретов. Кот мог отсутствовать по нескольку дней, но неизменно появлялся:
- Не ждали?
На него жаловались соседи ближние и дальние. Он безобразничал в их владениях. Мало того, сколотил банду, в которой состояли коты и собаки, и верховодил ими. Маме приходилось извиняться, а иногда и возмещать ущерб, нанесённый Рыжим и его сообщниками, - явно преувеличенный хозяевами.
У одной очень жадной дальней соседки пропал телёнок, и она выставила маме лживый счёт:
- Это точно ваш мордатый со своими бандюками съел. И ножков с рожками не оставили. И мне неча будя кушать. Платите удвое за сожратого бандой телятю. Всех крыс переели, до коров добралися.
- Нехай жируют, кума, - неожиданно вступилась за Крыгалана бабушка. - Бог велел делиться. Убиенному таперича всё одно: ты бы его съела, ишо больше поправившись, или другий хто. Смотри, и до тебя таперича доберутся, ежели усе крысы скончалися.
Даже когда у КамАЗа, вечно газующего под нашими окнами, спускало колесо, хозяин грозно орал: "Я знаю, это проделки Рыжей Банды, больше некому". Кот же в отместку не оставлял без внимания ни колесо КамАЗа, ни самого хозяина. И тогда в дороге соседа неизменно сопровождал терпкий мускусный аромат - куда уж тут до отдушек!
Когда мамины наставления и проработки становились для Рыжего в тягость, он переходил к запрещённым приёмам. Норовил поднырнуть ей под ноги, чтобы мама неловко оступилась или резко съехала со ступенек, натыкаясь на мирно спящего Кузю. Тот вскакивал, растерянно озираясь:
- Где я? Кто я?
А завидев Рыжего, стремительно бросался в ближайшую лужу, будто там было безопаснее:
- Я у друга в гостях!
Проходя мимо маминых тапочек, они неизменно оставляли в них свой совместный "сувенир" - тёплый и красноречивый. Когда же вконец разъярённая мама хваталась за веник, швабру или даже грабли, оба искали защиты у папы.
Папа звал кота Рыжим подарком, а Кузю просто и ласково - Облезлым. Обоим позволялось лежать на его тапочках и под кроватью. Кузя не ценил такого отношения - что с него взять, он же коврик, а Рыжий был искренне благодарен. Он почитал папу и как босса, и как родного отца, и как господина. Когда удавалось поймать крупную крысу, он первым делом нёс её своему султану - папе, пока добыча была ещё свежая и шевелила усами.
Однажды после ночной охоты кот торжественно сложил горку трофеев под кроватью хозяина: пять мышей, одну крысу, воробья, соседских цыплят (явно не подаренных) и старую калошу - в ней как почётный трофей покоилась давно уже неживая жаба. Телёнка, правда, не хватало - видимо, не по зубам. Похвалы кот не дождался, но и нагоняя не получил.
За соседских цыплят папа слегка пожурил кота:
- А по наглой рыжей морде? - строго, но с усмешкой произнёс он.
"Ты, наверное, прав, - подумал хитрый кот. - Но по чьей конкретно, позволь спросить?"
Для рыбака, живущего по соседству, день, когда он ударил Рыжего удочкой, заподозрив в краже рыбы вместе с куканом, стал последним спокойным днём. Рыжий немедленно внёс соседа в свой чёрный список "особо ценных друзей" - с пометкой "месть обязательна". У рыбака оказались сильно объедены его любимые сапоги - предмет особой гордости. От них остались одни голенища. Резиновая лодка, словно по волшебству, продырявилась сама собой, а рыбацкий комбинезон обзавёлся аккуратной дыркой в самом неподходящем месте. Когда мама с соседом пришли к папе искать справедливости, тот лишь развёл руками:
- Да кто ж его знает, сосед. Может, это сом озёрный или щука с Кубани прокусили твою и без того дырявую лодку.
- Все вы тут один за всех и все за одного, - буркнул сосед и стал избегать Рыжего. Потом всё же попытался задобрить его - отдавал самую крупную рыбину. Но та неизменно оказывалась возле его кровати: "Ешь сам свою подачку". Как Рыжий попадал в дом - загадка. Кошачья тайна.
Мы всегда поддерживали Рыжего и защищали, создавали ему алиби. У него была широкая душа, лужёная глотка и безразмерный желудок. Но однажды он показал себя чемпионом по поеданию хозяйских припасов в ограниченное время, чем сильно огорчил маму.
Это было время тотального дефицита. Маме удалось достать для нас, приехавших гостей, "на обратную дорогу" две палки копчёной колбасы, связку сосисок и огромную копчёную курицу. Это предполагалось съесть в поезде в течение двух суток поездки - и добрым словом вспоминать сытую, хлебосольную Усть-Лабу.
Воспоминания остались, а продуктов не было. Мама сложила всё в кухонный необъятный буфет и закрыла на защёлку - чтобы не соблазняться видом дефицитных продуктов. А может, чтобы никто не спёр: желающих было предостаточно, ведь дефицит имел такой волшебный запах...
Два часа спустя, когда пришло время собирать многочисленные сумки, сетки и чемоданы, буфет торжественно распахнули. И тут же из его недр вывалилось нечто необъятное - остро пахнущее колбасой, а точнее, колбасными объедками! С оглушительным грохотом это рухнуло на пол.
Все замерли: перед ними лежал Рыжий - точнее, теперь уже Жиртрест! Впору было выдать ему каску: морда такая раздутая, что вот-вот треснет. От глаз остались лишь крошечные щёлочки. Кот подчистил всё, до чего смог дотянуться: колбасу, сосиски, курицу, даже старые сухари!
Как он туда пробрался? Загадка! Продуктовая тайна века! Настоящий иллюзион!
Не дожидаясь заслуженной расправы, Рыжий удивительно шустро для столь объевшейся туши метнулся к двери. На бегу он великодушно бросил другу Кузе крылышко: "На, дружище!"
Час спустя мы нашли возле буфета фирменный "рыжий" набор: хвост ящерицы, крысу, горсть майских жуков и даже соседского цыплёнка. По мнению кота, это была равноценная замена исчезнувшим деликатесам (по калорийности, разумеется).
Вот она, кошачья порядочность: "Я у тебя взял - теперь бери у меня всё, что найдёшь!"
Иногда наступали для кота постные дни: в миску ему наливали борщ или макароны по-флотски. Но Рыжий и тут находил выход. С методичной терпеливостью он лапой сортировал содержимое: картошку из борща аккуратно откладывал в сторону, отдельно - макароны по-флотски.
Картошку кот ел сам, при этом неизменно морщился и чихал, будто совершал подвиг. А "флотское" великодушно отдавал своему беззубому другу и вечному прихлебателю - Кузе. На крайний случай оставался борщ без картошки: своеобразный деликатесный десерт на чёрный день.
Да, Рыжий - сердце у него золотое! Верный друг, настоящий хозяин в доме и умелый добытчик. А колбаса? Пустяк: съел - и забыл. Ведь жизнь, как знал Рыжий, состоит не из одной колбасы.
В один из наших приездов на родину Рыжий нас не встретил. На вопрос: "Где?" мама ответила уклончиво:
- Да кто ж его знает... Шкодит где-то, наверное.
Вечернее небо полыхало рыжими облаками, подсвеченными заходящим солнцем. И одно из них, словно сотканное из золотистых нитей, поразительно походило на огромного наглого рыжего кота - с горделивой осанкой и изогнутым хвостом.
- Смотрите, - тихо сказала мама, смахивая непрошеную слезу, - вот и наш Рыжий пришёл поздороваться с вами. Здравствуй, Рыжий...
Внезапно грянул раскатистый гром. Неожиданно для летнего вечера с неба посыпал крупный град - градины размером с вишню. Они заметали соседние дворы, стучали по крышам, но наш двор словно оказался под невидимой защитой: ни одна градинка не упала на землю. А над домом всё кружило то самое "рыжее кошачье" облако, будто оберегая нас.
- Ну вот, - сквозь слёзы улыбнулась мама, - я же говорила: шкодит где-то...
Кот-скворец
У самого крыльца нашего дома приютилась красавица-черешня. Крошечное деревце, аккуратное и скромное, но с удивительно крупными ягодами - жёлто-красными, медового оттенка, на длинных изящных черешках. Они висели гроздьями, будто сказочные украшения: казалось, чуть тронь - и они тихонько зазвенят, как ёлочные игрушки. А внутри, просвечивая на солнце, поблескивали тёмные косточки - словно драгоценные камешки.
Черешня, она же воробьиная вишня, полностью оправдывала своё прозвище. Едва облетали нежные лепестки и появлялись первые завязи, как на дерево слеталась целая стая станичных воробьёв - шумных, бойких, наглых.
- Чьи вы? Чьи вы? Живы? Живы? - весело перекликались они, приветствуя друг друга после долгой полуголодной зимы.
Мы почти никогда не успевали собрать урожай: каждая спелая ягодка, задержавшаяся на ветках, оказывалась обклёванной до самой косточки. Но однажды всё изменилось.
Рядом, в нескольких шагах, возвышалось огромное старое абрикосовое дерево. На его могучей ветви папа прикрутил скворечник. С годами дерево постарело, покрылось сухими сучками - острыми, колючими, точно вбитые в ствол гвозди. Глядя на него, невольно хотелось улыбнуться: "Ну и кактус же ты, абрикосовый!"
- Только самолётом можно долететь до скворечника! - весело смеялся папа. - Вот уж действительно очень безопасное жилище.
Семейство скворцов быстро освоилось в новом доме, появились птенчики - мы искренне радовались их семейному счастью. Но над идиллией нависла угроза: злобный, избалованный домашний кот, любимец бабушки.
Она ласково называла его Масенькой и Чахликом, баловала без меры и позволяла всё - вплоть до возлежания на своей подушке. При этом остальным членам семьи даже присаживаться на бабушкину кровать строго запрещалось.
Мы же, глядя на его проделки, окрестили Масеньку Чахликом Невмирущим - то есть Кощеем Бессмертным. И правда: кот, будто сказочный злодей, совершенно игнорировал нас и промышлял набегами - воровал всё, что плохо лежало, опустошал кладовку и хозяйский стол. Он громил курятник и папину голубятню, пил сырые яйца, дрался с петухом и выдирал из его хвоста самые красивые перья.
А бабушка лишь умилённо покачивала головой, смотрела на его художества сквозь пальцы - и ещё увеличивала кошачий рацион, добавляя к нему омлет и яичницу. Что удивительно, в целом бабушка котов не жаловала. Так чем же этот плут сумел вызвать у неё столь бурные приступы нежности - оставалось для всех загадкой.
Ради бабушкиного спокойствия, чтобы не огорчать её, Маське-Чахлику прощали всё: и разбитый аквариум, и съеденных гуппи, и даже золотых рыбок.
На всём квартале этого кота не просто знали - его боялись. Сородичи не уважали Маську за подлость и коварство: стоило ему подать свой трубный гнусавый голос - и окрестные коты тут же разбегались, опасливо поджимая хвосты. Они знали: этот не станет драться по правилам, не признаёт кошачьих законов чести. Он нападает исподтишка, кусает в спину, отбирает добычу. И потому никто даже не пытался ему противостоять - лучше уступить дорогу, чем потом зализывать раны.
Однажды, плотно пообедав (как, впрочем, всегда), кот ощутил острую нехватку приключений. Скука заела! Надо было срочно разнообразить культурную программу - и заодно меню.
Заплывшими от сытости глазами он огляделся, насколько позволяла раздутая шея, и тут заметил на абрикосовом дереве весёлых, беззаботных скворцов. "А почему у них всё хорошо, а у меня скучно?" - пронеслось в его сытой голове.
Обычно кот даже мяукнуть толком не мог - только сипел, как прохудившийся насос, и пыхтел от одышки. Спортсмен из него был никакой: толстый, с короткими лапками и животом размером с арбуз. Но тут азарт взял верх!
Обдирая пузо об колючки и возмущённо шипя, кот полез на дерево. Он не карабкался - он плыл, как огромный надувной матрац, подхваченный штормовым ветром: его качало, крутило, цепляло за каждый сучок.
Возможно, ему почудилось, что птицы пересмеиваются над ним, обсуждают его неповоротливость. И тогда, собрав остатки сил и гордости, он рванул вперёд с новой энергией.
Скворцы замерли, тревожно переглядываясь. Они хорошо знали: этот кот не играет по правилам, он всегда идёт до конца. Скворчата, почуяв беду, жалобно закричали. Их мать, охваченная тревогой, запричитала, метаясь над гнездом.
А отец-скворец поступил решительно. Словно боевой дятел, он спикировал прямо на жирного захватчика и яростно начал клевать его в голову. Посыпались шерсть и редкий пух. Кот, растеряв всю свою наглость, повис на ветке, прижав уши к голове. Его трубный голос зазвучал жалобно: он взывал к своей защитнице - бабушке.
Бабушка, услышав отчаянный зов, бросилась на помощь:
- Масенька, Чахлик! Сейчас я тебя сниму! Сейчас дам колбаски! Спускайся скорее!
Но кот словно окаменел. Либо охотничий азарт взял верх, и он всё ещё мечтал о дичи, либо страх парализовал его - он намертво вцепился в ветку, слившись с деревом, будто был его частью.
Скворец снова и снова пикировал на врага, сопровождая атаки победным криком. Его клюв то и дело вонзался в голову и толстый затылок Чахлика Невмирущего, а до жирного брюха так и не доставал. Шерсть летела клочьями, цеплялась за колючки абрикоса и даже залепила крошечные глазки кота - те самые, что и так едва виднелись.
Кот, не привыкший к поражениям, дрогнул. Под натиском неумолимого противника он не выдержал - взвизгнул и рухнул на землю. Отскочил, будто резиновый мяч, вновь упал, издавая жалобное, минорное "мяу". Всё случилось так стремительно, что никто не успел и глазом моргнуть.
И тогда мы услышали нечто удивительное: скворец смеялся. Он кричал "мяу" - звонко, победно, с насмешкой. Его голос тренькал, как расстроенная струна, скрипел, словно несмазанный ворот колодца. Птица подлетела к ошеломлённому коту и, почти касаясь его уха, громко выкрикнула: "Мяу!"
Кот растерянно крутил головой, бил хвостом, то и дело падая на спину в поисках невидимого противника. "Что за чудеса? - словно говорил его взгляд. - Летающие коты - это ещё куда ни шло, но мяукающие скворцы?!" Он притворился глухим, потом даже помирающим - лишь бы это безумие прекратилось.
А семейство скворцов, собравшись неподалёку, с явным интересом и даже гордостью наблюдало за своим главой, который в порыве торжества заговорил на чуждом кошачьем языке.
Бабушка, конечно, тут же уложила "бедного, несчастного котика" на свою подушку и принялась сетовать: виноват абрикос - колючий, скворцы - наглые, погода - нелётная. Мы с этим не согласились и, недолго думая, выдали коту заслуженных тумаков за его интервенцию.
А тем временем скворец, торжествуя, распевал свою победную песню: "Мяу! Мяу!" - и выписывал лихие круги над абрикосом, будто чемпион после триумфа. Абрикос, казалось, одобрительно кивал ветвями: "Молодец, скворушка, так его!"
А когда скворец перелетел на черешню и снова запел: "Мяу, мяу!", воробьи, как спелые грозди, посыпались на землю. Скворец-победитель был, конечно, сер и на вид невзрачен, но теперь-то мы знали: он - красавец и умник! Он гордо расправлял крылышки, надувал горлышко, внутри тренькало и булькало - и наружу вырывались не просто звуки, а целые слова! Грозные, победные, на "иностранном кошачьем языке".
Скоро о его подвигах знала вся округа: громкоголосого скворца боялись теперь все коты. По кошачьей почте разлетелась весть: даже Чахлик Невмирущий, гроза района, чуть не поплатился за свою наглость, померившись силой со скворушкой Абрикосовым!
С тех пор скворцы Абрикосовы стали для нас почти родными - мы ждали их каждую весну. А Чахлик окончательно капитулировал. Бабушка устроила ему "подробную разборку" (так она это называла) и долго бранила любимчика, поглядывая на черешню и абрикос и вспоминая его позорный провал.
"Не всё тебе, Чахлик Невмирущий, Масленица!" - решили мы. Черешня щедро одаривала нас ягодами, а воробьи теперь облетали её и абрикос стороной. А Маську мы в шутку стали звать Матрацем или Фруктом - бабушка только улыбалась и сама подхватила эти прозвища.
Прошло несколько лет, и в старом скворечнике, том самом, над которым когда-то развернулась великая битва, поселился молодой скворушка. Куда подевался наш герой-пересмешник - неизвестно. Может, отправился в турне по округе с сольной программой "Мяу-шоу", а может, просто решил уйти на покой, устав от славы.
Но вот однажды утром мы услышали знакомый звук: молодой жилец, едва освоившись, громко и радостно поприветствовал округу криком "мяу!". Мы переглянулись и дружно расхохотались. Так вот оно что: пугать котов - это у них семейное! Передаётся из поколения в поколение.
Послесловие
Ч. Т. Д. (что и требовалось доказать), как говорит математика и мой любимый журналист Маргарита Симоньян. Я верю ей, верю в неё, верю в могущество и процветание России. Такую страну нельзя сломить, победить, уничтожить - никогда.
По годичным кольцам дерева можно прочитать историю эпохи, Земли, Вселенной - каждое кольцо хранит свой след времени. Так и родословная одного человека - это "годичные кольца" нашего поколения, наших дедов и прадедов, всей нашей необъятной Родины.
Жалею, что не успела накопить столько воспоминаний о своей семье, сколько могла: теперь дверь в прошлое уже закрыта. Не упускайте возможности узнать как можно больше у своих родителей, бабушек и дедушек об их жизни, о том времени.
Память человека - ценный подарок от Бога. Память - это не просто слова и письма, не просто старые фотографии. Это нравственный выбор: помнить и передавать дальше. Сейчас особенно важно не растерять эту связь поколений. Не откладывайте разговоры с родными: любая, даже самая короткая история, записанная вовремя, бесценна.
Спасибо, мои дорогие, что нашли время прочитать. Желаю всем удачи, долгих и продуктивных лет жизни - и памяти, которая будет бережно хранить самое дорогое.
![Обложка []](/img/n/nikolaewa_l_a/mojaustx-laba/mojaustx-laba-01.jpg)
![[]](/img/n/nikolaewa_l_a/mojaustx-laba/mojaustx-laba-02.jpg)
![[]](/img/n/nikolaewa_l_a/mojaustx-laba/mojaustx-laba-03.jpg)
![[]](/img/n/nikolaewa_l_a/mojaustx-laba/mojaustx-laba-04.jpg)
![[]](/img/n/nikolaewa_l_a/mojaustx-laba/mojaustx-laba-05.jpg)
![[]](/img/n/nikolaewa_l_a/mojaustx-laba/mojaustx-laba-06.jpg)
![[]](/img/n/nikolaewa_l_a/mojaustx-laba/mojaustx-laba-07.jpg)
![[]](/img/n/nikolaewa_l_a/mojaustx-laba/mojaustx-laba-08.jpg)
![[]](/img/n/nikolaewa_l_a/mojaustx-laba/mojaustx-laba-09.jpg)
![[]](/img/n/nikolaewa_l_a/mojaustx-laba/mojaustx-laba-10.jpg)
![[]](/img/n/nikolaewa_l_a/mojaustx-laba/mojaustx-laba-11.jpg)
![[]](/img/n/nikolaewa_l_a/mojaustx-laba/mojaustx-laba-12.jpg)
![[]](/img/n/nikolaewa_l_a/mojaustx-laba/mojaustx-laba-13.jpg)
![[]](/img/n/nikolaewa_l_a/mojaustx-laba/mojaustx-laba-14.jpg)
![[]](/img/n/nikolaewa_l_a/mojaustx-laba/mojaustx-laba-15.jpg)
![[]](/img/n/nikolaewa_l_a/mojaustx-laba/mojaustx-laba-16.jpg)
![[]](/img/n/nikolaewa_l_a/mojaustx-laba/mojaustx-laba-17.jpg)
![[]](/img/n/nikolaewa_l_a/mojaustx-laba/mojaustx-laba-18.jpg)
![[]](/img/n/nikolaewa_l_a/mojaustx-laba/mojaustx-laba-19.jpg)
![[]](/img/n/nikolaewa_l_a/mojaustx-laba/mojaustx-laba-20.jpg)
![[]](/img/n/nikolaewa_l_a/mojaustx-laba/mojaustx-laba-21.jpg)
![[]](/img/n/nikolaewa_l_a/mojaustx-laba/mojaustx-laba-22.jpg)
