В изумрудной глуши штата Теннесси жил-был Карл - не просто собака, а ходячее кудрявое недоразумение породы лаготто-романьоло. С виду он напоминал итальянского трюфельного детектива, на чьей обаятельной морде застыла вечная, глубоко философская глупость: "Я безупречно понял вашу просьбу, но выполнять её, разумеется, не буду". Пять лет они с хозяином делили одну жизнь на двоих, с тех самых пор, как из их дома навсегда ушёл свет. Вселенский баланс держался на железных правилах: когда человека накрывала тоска, Карл тяжело укладывал тёплый подбородок ему на колено; когда хозяина посещала мимолётная радость, Карл дерзко утягивал под диван самый свежий носок.
Однажды Карл решил, что для равновесия галактики одного носка маловато. Требовался масштаб. Например, 60 метровый крутояр, обрывающийся в никуда. Подойдя к самому краю, кудрявый мыслитель заглянул в бездну и подумал: "А что, если там, внизу, залежи чёрного трюфеля?" Трюфелей на дне каньона не водилось. Зато физика работала безукоризненно.
Шаг. Второй. И вот Карл уже не просто пёс, а аэродинамический объект, рассекающий тёплый воздух Теннесси с высоты шестидесяти метров. Полёт выродился в поэзию: уши развевались крыльями, завитки шерсти трепетали, а посреди этой грации стремительно терялось собачье достоинство. Финалом эстрадного номера стала крошечная скальная полка, где едва вмещалась одна упитанная лаготтовская задница. Карл сел, моргнул, глянул в поднебесье, затем в пропасть и сделал резюме: "Ну что ж, отныне я официально самый высокий пёс в округе. И одновременно самый заземлённый".
Семнадцать часов на бетонном карнизе располагают к глубокой медитации. Карл размышлял о бренности бытия, о дырявых носках и о том, что хозяин наверняка уже отчаялся найти колбасу- а значит, в доме паника. Он попытался подать сигнал SOS, но гордый лай утонул в ущелье, а издевательское эхо вернуло обратно: "Ау-у-у... ну и идиот-от-от..."
Когда отважные спасатели наконец спустились на веревках, Карл встретил их со сдержанным величием древнеримского патриция: "Вы заставили себя ждать. Я успел провести полную инвентаризацию жизненных ошибок. Их оказалось ровно две: "прыгнуть" и "не прыгать". Вторая стратегия выглядела заметно выигрышнее".
Его подняли наверх. Хозяин душил его в объятиях, заливая слезами кудрявый затылок, а Карл философски лизнул его в мокрый нос, мысленно надиктовывая мольбу: "В следующий раз пристегивай меня хотя бы к парашюту. Я всё-таки пёс, хоть и с манией величия".
Через неделю Карл проснулся местной иконой. Его кучерявый лик красовался в придорожном дайнере, ветклинике и на доске почета пожарного депо. Хозяин раскошелился на кожаный ошейник с гравировкой: "Карл - Покоритель Бездны (повторять не рекомендуется)".
Но вирусная слава - ядовитый напиток. Вечером Карл грелся на крыльце, купаясь в лучах заката: "Я смотрел в Тартар. Я приручил высоту. Я..."
- Эй, аэронавт! - раздался сверху язвительный скрип. На заборе восседала соседская кошка Люцифер - воплощение уличного цианида. - Слышала, ты решил сменить профессию на птицу? Я вот с забора прыгаю до завтрака. Хочешь познать настоящий адреналин, макаронина?
Карл навострил уши: "Какой ещё адреналин?"
- Крыша гаража. Три метра до бетона. Без страховочных тросов и слюнявых пожарных. Или кудри мешают?
Карл перевел взгляд с ехидной кошачьей морды на свой сверкающий ошейник, а затем на хозяина, выносившего из дома миску с дымящимся рагу. В этот миг в кудрявой голове вспыхнули две фундаментальные истины: слава дурманит сильнее утащенной со стола грудинки, а сам он, слава небесам, не кошка.
Пёс неропливо поднялся, царственным движением встряхнул роскошной шевелюрой и отчеканил:
- Эпизод с утёсом был триумфом. Повторение станет диагнозом. Моя новая вершина - диван.
И с достоинством лорда перекочевал на мягкие подушки у окна. Люцифер так и осталась сидеть на заборе, приоткрыв пасть от такой наглости.
С тех пор Карл окончательно завязал с авиацией. Лишь иногда он бросал задумчивый взор на синеющий вдали утёс и тихо фыркал себе в усы: "Один рамочный полет делает тебя легендой. Второй - кандидатом на премию Дарвина. А я, чёрт возьми, абсолютная легенда".
И в тот же вечер из прихожей опять пропал правый шерстяной носок. Потому что легенда легендой, а вселенский порядок требует жертв.
Слава - штука, конечно, приятная, но чрезвычайно шумная. Через две недели после знаменитого "летаргического полёта" Карла местный ажиотаж спал, оставив после себя лишь ламинированный портрет пса в пожарной части да гордую гравировку на ошейнике.
Городок вернулся к своей привычной,сонной жизни. Хозяин, которого позвали обратно в офисную рутину, с утра застегивал сорочку, пил горький кофе и погружался в тоскливое мещанство. Карл наблюдал за этим с дивана и скорбел. Скорбел не о пролитом кофе, а о катастрофическом упадке эстетики в отдельно взятом доме.
Дело в том, что хозяин обладал удручающе скучным гардеробом. Серые, синеватые, строго черные носки - одинаковые, как кирпичи в фундаменте. Карл, в чьих жилах текла пылкая кровь итальянских трюфельных эстетов, смотрел на эту парную симметрию с глубокой тоской. "Два одинаковых носка на одном человеке, - размышлял пёс, лениво почесывая за ухом, - это не просто отсутствие фантазии. Это визуальное преступление. Это подрыв устоев высокой моды!"
И Карл взялся за дело. Он объявил себя верховным кутюрье и приступил к созданию концептуальной коллекции "Постмодерн".
Каждое утро в доме разворачивалась спецоперация высшей категории секретности. Стоило хозяину отвернуться к кофеварке, как кудрявая тень бесшумно проскальзывала в спальню. Метод Карла отличался математической строгостью: он никогда не брал весь комплект. Он похищал строго правый носок из свежевыстиранной пары. Левый оставался лежать на паркете как немой укор человеческой серости.
В теневом архиве за диваном закипела жизнь. Там, в полумраке, Карл бережно сортировал трофеи: классический шерстяной, дерзкий в ромбик, махровый домашний и жемчужина коллекции - ядовито-салатовый носок с принтом из мелких желтых уточек.
Утренний финал каждой операции был достоин Бродвея.
- Да где же второй?! - раздавался из спальни отчаянный вопль хозяина, опаздывающего на важную встречу.
Шкафы хлопали, паркет трещал, а Карл в это время восседал в кресле с видом бесстрастного судейского арбитра. В конечном итоге человеческий разум сдавался перед неизбежным. Хозяин в безысходности натягивал на правую ногу строгий деловой трикотаж, а на левую - тот самый авангардный экземпляр в ромбик.
Когда человек, спотыкаясь, выбегал за дверь, Карл провожал его длинным, исполненным гордости вздохом:
"Ну каков стиль! Какая смелость! Ты только что переступил порог как обычный провинциальный зануда, а войдешь в офис как авангардный икона высокой моды. Дерзко, свежо, с легким оттенком бунтарства. Коллеги умоются слезами зависти. Скажи спасибо, что я пока придержал вариант с уточками - к такой высокой эстетике твой начальник еще морально не готов".
Вечером, правда, наступал момент расплаты за искусство. Заметив торчащий из-за дивана махровый хвост очередного шедевра, хозяин вздыхал, садился на корточки и строго смотрел на пса:
- Карл. Ну заче́м? У меня же серьезная работа. Я сегодня на совещании нога на ногу сидел, а у меня из-под брюк один носок синий, а второй - в красную полоску. На меня главный бухгалтер смотрел так, будто я сбежал из цирка.
Карл медленно подходил, укладывал тяжелую, кудрявую морду человеку на колено, смотрел прямо в душу искрящимися карими глазами и мысленно отвечать:
"Эх, темнота... Это не цирк. Это концептуализм. И вообще, бухгалтер просто завидует твоей внутренней свободе. К тому же, пока ты искал этот носок, ты опоздал на пять минут - а значит, пропустил утреннюю пробку. Баланс вселенной снова спасен. С тебя кусочек сыра за стилистическое сопровождение".
Хозяин смеялся, трепал кудрявый затылок и уходил на кухню за сыром. А Карл провожал его взглядом и философски фыркал: покорить утёс - это, конечно, подвиг. Но перековать обычного бухгалтера в икону постмодерна - вот это действительно настоящее искусство.