Солнце еще не поднялось над горизонтом, но возле коней уже было оживлено. Конюхи, фуражиры, погонщики и кузнецы, все деловито суетились в нелепом нежно-розовом свете, наполненном звуком сотен жующих челюстей. Уильям поднял копыто гнедого мерина и протянул руку за крюком для копыт, который его новый, маленький конюх нервно прижимал к груди.
- Иди сюда, Зеб, - сказал он. - Я покажу тебе, как это делается; в этом нет ничего сложного.
- Да, сэр, - Зебеди Джефферс приблизился на дюйм, опасливо переводя взгляд с копыта на возвышающееся туловище коня. Джефферс не любил лошадей. Особенно ему не нравились вестготы. Уильям подумал, что Зеб, скорее всего, не знает, кто такие вестготы.
- Ладно. Видишь? - он постучал киркой по краю небольшого камня, который ночью застрял под изгибом железной подковы.- Он совсем маленький, но ощущается так же, как камешек в твоем башмаке, и он охромеет, если мы не позаботимся об этом. Вот, он не застрял крепко; хочешь попробовать?
- Нет, сэр, - честно признался парень. Зебеди приехал с берегов Мэриленда и разбирался в устрицах, лодках и рыбе. Но не в лошадях.
- Он не причинит тебе вреда, - сказал Уильям с ноткой нетерпения. Ему нужно будет ездить взад и вперед вдоль колонны дюжину раз в день, развозя донесения и собирая отчеты. Обе его лошади должны быть готовы. Однако его постоянный конюх, Коленсо Барагванат, слег с лихорадкой, и у него не было времени найти другого слугу.
- Нет, причинит, сэр, - сказал Зеб, подумав. - Видите? - Он вытянул тощую руку, демонстрируя загноившийся след от укуса
Уильям подавил желание спросить, какого черта парень делал с лошадью. Вестгот в целом не был скверным конем, но он мог быть раздражительным, а нервные суетливые движения Зеба могли вывести из себя кого угодно, не говоря уже об уставшей и голодной лошади.
- Ладно, - сказал он со вздохом и одним резким рывком выдернул камень. - Так лучше? - сказал он лошади, проведя рукой по ноге, а затем похлопав Гота по боку. Он пошарил в кармане и вытащил связку вялой моркови, купленной накануне вечером у фермерши, которая прошла через лагерь с корзинами продуктов на коромысле.
- Вот. Дай ему, чтобы подружиться с ним, - предложил он, протягивая Зебу морковку. - Держи ее плашмя на руке. Но прежде чем парень успел протянуть эту своего рода оливковую ветвь, лошадь наклонилась и выхватила ее из его пальцев с громким лязганьем больших желтых зубов. Парень тихонько вскрикнул и отступил на несколько шагов назад, столкнулся с ведром, перелетел через него и упал на задницу.
Разрываясь между раздражением и желанием рассмеяться, Уильям подавил и то, и другое и пошел вытаскивать своего конюха из кучи навоза.
- Знаешь что, - сказал он, отряхивая его твердой рукой, - позаботься о моих вещах в багажном фургоне, посмотри, не нужно ли чего Коленсо, и убедись, что мне сегодня вечером будет что поесть. Я попрошу конюха Сазерленда позаботиться о лошадях.
Зеб расслабился от облегчения.
- Спасибо, сэр!
- И сходи к хирургу, пусть он позаботится о твоей руке! - крикнул ему вслед Уильям, перекрывая нарастающие звуки ржания и визга. Плечи парня напряглись, но он пошел быстрее, делая вид, что не услышал.
Уильям сам оседлал Гота – он всегда делал это сам, не доверяя никому – затем оставил его со своей другой лошадью, Мадрасом, и пошел искать конюха лорда Сазерленда. Несмотря на суету, он без труда нашел нужную коновязь; у Сазерленда было десять лошадей, все первоклассные создания высотой в шестнадцать ладоней в холке или около того, и по крайней мере дюжина конюхов, чтобы ухаживать за ними. Уильям как раз заканчивал переговоры с одним из них, когда заметил знакомое лицо среди толпы.
- Черт, - пробормотал он себе под нос, но капитан Ричардсон уже заметил его и шел к нему, добродушно улыбаясь.
- Капитан лорд Элсмир. Ваш слуга, сэр.
- Ваш слуга, сэр, - сказал Уильям как можно любезнее. «Чего же негодяй хочет сейчас?» - задался он вопросом. Не то что бы Ричардсон действительно был негодяем, или не обязательно был им, несмотря на предупреждение Рэндалла. В конце концов, негодяем мог быть Рэндалл. Но он держал на Ричардсона обиду, как из-за матери Клэр, так и из-за себя. Мысль о матери Клэр неожиданно пронзила его, и он выбросил мысль из головы. Во всем этом не было ее вины.
- Я удивлен, что вижу вас здесь, ваша светлость, - сказал Ричардсон, оглядывая бурлящий лагерь. Солнце взошло, и золотые полосы пронзили облака пыли, поднимающейся от мулов. - Вы ведь должны быть с армией, подписавшей договор о капитуляции, не так ли?
- Да, - холодно ответил Уильям. Ричардсон, конечно, знал об этом, и Уильям чувствовал себя обязанным защищаться, хотя от чего, он не был уверен. - Я не могу сражаться. - Он слегка развел руки. - Как видите, у меня нет оружия. - Он вежливыми жестами показывал, что ему срочно нужно куда-то идти, но Ричардсон продолжал стоять на месте, улыбаясь своим самым обычным лицом, таким непримечательным, что его собственная мать, вероятно, не смогла бы выделить его из толпы, если бы не большая коричневая родинка на подбородке.
- А, конечно, - Ричардсон немного приблизился, понизив голос. - В таком случае ... Мне и интересно ...
- Нет, - решительно сказал Уильям. - Я один из помощников генерала Клинтона, и долг призывает меня. Извините меня, сэр; меня ждут.
Он развернулся на каблуках и пошел прочь с колотящимся сердцем и немного запоздало осознал, что оставил своего коня. Ричардсон все еще стоял на месте, разговаривая с конюхом, который снимал пикет, наматывая веревку на одно плечо. Толпа лошадей и мулов быстро уменьшалась, но их все еще было достаточно около Вестгота, и это позволило Уильяму наклониться и сделать вид, что он возится со своими седельными сумками, дожидаясь, пока Ричардсон уйдет.
Разговор оставил ему тревожный образ его бывшей мачехи, какой он видел ее в последний раз, растрепанной и en déshabillé[1], но лучезарно сияющей, какой он никогда ее не видел. И она больше не была его мачехой, но она ему нравилась. С опозданием ему пришло в голову, что Клэр, теперь Фрейзер, и все еще оставалась его мачехой … от другого отца ... Черт.
Он стиснул зубы, роясь в седельной сумке в поисках фляги. Теперь, когда этот шотландский ублюдок вернулся из своей водной могилы, повергнув всех в смятение ... Почему он не мог утонуть и никогда не вернуться?
Никогда не вернуться.
«Ты вонючий папист, и твое имя при крещении – Джеймс». Он застыл, как будто получил выстрел в спину. Он чертовски хорошо это помнил. Конюшни в Хелуотере, теплый запах лошадей и солома, которая кололась сквозь его чулки. Холодный каменный пол. Он плакал ... Почему? Все, что он помнил, это огромный поток отчаяния, полная беспомощность. Конец света. Мак уходит.
Он сделал долгий, медленный вдох и сжал губы. Мак. Это слово не вернуло ему лицо; он не мог вспомнить, как выглядел Мак. Он был большим, вот и все. Больше дедушки, любого из лакеев или других конюхов. Безопасность. Чувство постоянного счастья, как мягкое, изношенное одеяло.
- Черт, - прошептал он, закрывая глаза. И это счастье тоже было ложью? Он был слишком мал, чтобы понимать разницу между почтением конюха к молодому хозяину и настоящей добротой. Но ...
- Ты вонючий папист, - прошептал он, и дыхание прервалось на чем-то, что могло быть всхлипом. - И твое имя при крещении - Джеймс.
«Это было единственное имя, которое я имел право дать тебе.»
Он осознал, что его пальцы прижаты к горжету на груди, но не в нем он искал утешения. Это были маленькие выпуклости простых деревянных четок, которые он носил на шее годами, спрятанными под рубашкой, где никто не мог их увидеть. Четки, которые дал ему Мак ... вместе с его именем.
С внезапностью, которая его потрясла, он почувствовал, как его глаза увлажнились. «Ты ушел. Ты бросил меня!»
- Дерьмо! - сказал он и сильно ударил кулаком по седельной сумке, так что лошадь фыркнула и отшатнулась, а вспышка раскаленной добела боли пронзила его руку, уничтожая все.