Глава 85. ДОЛГАЯ ДОРОГА ДОМОЙ

     Джейми сидел у маленького окна в рубашке и бриджах, наблюдая, как сохнут волосы жены.

     В крошечной гостевой комнате, которую им предоставила миссис МакКен, было жарко, как в кузнице, и пот покрывал его крупными каплями, которые под собственной тяжестью стекали по его телу при любом движении. Он старался не загораживать ни малейшего дуновения ветерка, которое могло просочиться в комнату; в воздухе стоял запах сыра рокфор и крови.

     Он смочил ее волосы водой из кувшина, который принесла миссис МакКен, и также смочил ей сорочку. Она прилипла к ее телу, и округлая ягодица розовела под высыхающей тканью. Сквозь ткань также проглядывал толстый слой повязки и кровавое пятно, которое медленно пропитывало ткань.

     «Медленно». Его губы сформировали это слово, он страстно подумал о нем, но не произнес вслух. «Медленно!» Было бы гораздо лучше, чтобы кровотечение остановилось совсем, но сейчас он был бы согласен и на медленное.

     Восемь пинт. Именно столько крови, по ее словам, было в человеческом теле. Хотя, должно быть, цифра немного варьировалась. У мужчины его размеров крови было, явно, больше, чем у женщины ее размера. Из мокрой массы на ее голове начали пробиваться отдельные волоски, которые, высыхая, завивались, тонкие, как усики муравья.

     Он хотел бы дать ей хоть сколько-нибудь своей крови; у него ее было предостаточно. Она сказала, что это возможно, но не в этот раз. Что-то связанное с вещами в крови, которые могли не совпадать.

     Ее волосы имели дюжину цветов: каштановые, цвета патоки, сливок и масла, сахарные, соболиные с проблесками золота и серебра там, где их касался угасающий свет. Широкая белоснежная прядь на виске, почти того же оттенка, как и ее кожа. Она лежала на боку лицом к нему, одна рука прижата к груди, другая лежала, повернутая так, что была видна внутренняя сторона запястья, чисто-белая, с душераздирающими синими венами.

     Она сказала, что подумывала перерезать себе вены, когда полагала, что он мертв. Он не думал, что сделает так, если она умрет. Он видел это: Тоби Куинна с порезанным до кости запястьем, вся его кровь стекла на пол, в комнате воняло мясницкой, а на стене над ним кровью было написано слово «teind»^[1] - его признание. Десятина в ад, вот что это означало, и он содрогнулся, несмотря на жару, и перекрестился.

     Она говорила, что, может быть, из-за крови все дети Молодого Иэна умирали – его кровь и кровь его могавской жены не подходили друг другу – и может быть, с Рэйчел будет иначе. Он быстро прочитал «Ave», чтобы это было так, и снова перекрестился.

     Волосы, лежавшие на ее плечах, теперь высыхали, завиваясь кудрями и медленно увеличиваясь в объеме, как поднимающийся хлеб. Стоит ли ему разбудить ее, чтобы она снова напилась? Ей нужна вода, чтобы усилить кровообразование, чтобы охладить ее с потом. Но пока она спала, боль утихла. Еще немного времени.

     «Не сейчас. Пожалуйста, не сейчас.»

     Она зашевелилась, застонав, и он увидел, что она теперь другая, беспокойная. Пятно на ее повязке изменило цвет, потемнело с алого на ржавое, высыхая. Он мягко положил ладонь на ее руку и почувствовал жар.

     Кровотечение остановилось. Началась лихорадка.

     *.*.*

     Теперь с ним говорили деревья. Он хотел, чтобы они замолчали. Единственное, чего сейчас хотел Иэн Мюррей – это тишина. Он был один, но в ушах гудело, а в голове все еще пульсировал шум.

     Так всегда происходило некоторое время после боя. Сначала ты так напряженно прислушивался к звукам врага, направлению ветра, голосу святого позади тебя, что начинаешь слышать голоса леса, как на охоте. А потом ты слышишь выстрелы и крики, и в моменты, когда они затихают, ты слышишь, как кровь бьется в твоих ушах, и требуется какое-то время, чтобы шум утих.

     У него были короткие вспышки событий, произошедших за день: толпящиеся солдаты; глухой удар стрелы, поразившей его; лицо убитого им у костра абенаки, вид Джорджа Вашингтона на большом белом коне, мчащегося по дороге и размахивающего шляпой, но эти образы то появлялись, то исчезали в тумане, словно высвеченные на мгновение ударом молнии.

     Ветер шептал в ветвях над ним, и он чувствовал его на коже, словно ее касались наждачной бумагой. Что скажет Рэйчел, когда он расскажет ей о том, что сделал?

     Он все еще слышал звук, с которым томагавк проломил череп абенаки. Он все еще чувствовал его в костях рук, в разрывающей боли от раны.

     Смутно он осознал, что ноги его больше не следуют по дороге; он спотыкался о пучки травы, наступал на камни. Он оглянулся, чтобы найти дорогу, и увидел ее, четкую, колеблющуюся черную полосу … Почему она колеблется?

     В конце концов, ему не нужна тишина. Ему был нужен голос Рэйчел, что бы она ему ни говорила.

     Он смутно осознавал, что не может идти дальше, и ощутил легкое удивление, но не испугался.

     Он не помнил падения, но обнаружил себя на земле с прижатой к прохладным сосновым иголкам горячей щекой. С трудом он поднялся на колени и подгреб толстый слой опавших иголок. Затем лег на влажную землю, наполовину укрывшись одеялом из иголок. Больше он ничего не мог сделать и коротко помолился дереву, чтобы оно защитило его ночью.

     И, падая головой вперед во тьму, он услышал в голове голос Рэйчел.

     «Твой жизненный путь пролегает по своему собственному пути, Иэн, - сказала она, - и я не могу разделить твой путь, но могу идти рядом с тобой. И я пойду». Его последней мыслью было то, что он надеется, что она все еще будет думать так, когда он расскажет ей о том, что сделал.