День выдался не самым спокойным. Видимо, Джейми каким-то образом сохранил вчера вечером достаточно присутствия духа, чтобы написать Лафайету короткую записку – хотя он сам этого не помнил – с объяснением произошедшего и поручением маркизу позаботиться о своих войсках. Он отправил ее вместе с лейтенантом Биксби, приказав оповестить капитанов и командиров ополчения своих рот. После этого он забыл обо всем, кроме Клэр.
Однако все вокруг не забыли о нем. Едва взошло солнце, как к двери миссис МакКен устремился поток офицеров в поисках генерала Фрейзера. Миссис МакКен воспринимала каждого пришедшего как возможного вестника плохих новостей о ее пропавшем муже, и по дому разносился запах подгоревшей каши, просачиваясь в стены, словно запах страха. Некоторые приходили с вопросами, некоторые с новостями или сплетнями: генерал Ли отстранен от должности, находился под арестом, уехал в Филадельфию, переоделся и присоединился к Клинтону, повесился, вызвал Вашингтона на дуэль. От генерала Вашингтона прибыл гонец с личной запиской с соболезнованиями и добрыми пожеланиями; другой прибыл от Лафайета с огромной корзиной еды и полудюжиной бутылок кларета.
Джейми не мог есть и отдал еду миссис МакКен. Однако пару бутылок вина он оставил себе, которые открыл и хранил весь день, делая глотки, чтобы поддержать силы, пока обтирался губкой, наблюдал и молился.
Джуда Биксби появлялся и исчезал, словно услужливый призрак, появляясь и исчезая, но всегда оказывался рядом, если что-нибудь было нужно.
- Отряды ополчения … - начал Джейми, но не смог вспомнить, о чем хотел спросить. - Они ...?
- Большинство из них ушли домой, - сказал ему Биксби, ставя корзину, полную пивных бутылок. - Их служба заканчивается тридцатого числа, то есть завтра, сэр, - добавил он, - но большинство отправляются в путь уже сегодня утром.
Джейми выдохнул, даже не подозревая, что затаил дыхание, и почувствовал легкое умиротворение.
- Полагаю, пройдут месяцы, прежде чем кто-нибудь поймет, была ли это победа или нет, - заметил Биксби. Он откупорил две бутылки и протянул одну Джейми. - Но это точно было не поражение. Выпьемте за это, сэр?
Джейми был измучен тревогой и молитвами, но сумел улыбнуться Джуде и коротко поблагодарить бога за него.
Когда Джуда ушел, он помолился за племянника. Иэн не вернулся, и никто из посетителей Джейми не слышал о нем. Рэйчел вернулась поздно вечером, бледная и молчаливая, и снова ушла на рассвете. Дотти предложила пойти с ней, но Рэйчел отказалась; им нужно было заниматься ранеными, которых все еще привозили, и теми, кто укрывался в домах и амбарах Фригольда.
«Иэн, - с тоской подумал Джейми, обращаясь к своему зятю. - Ради бога, присмотри за нашим мальчиком, потому что я не могу. Мне очень жаль».
Лихорадка у Клэр резко поднялась ночью, а потом с наступлением утра, казалось, немного спала. Она иногда приходила в сознание и могла произнести несколько слов, но большую часть времени лежала в беспокойной дремоте, прерывисто дыша. Иногда забытье прерывалось внезапными глубокими, надрывными вздохами, которые будили ее – ей снилось, что она задыхается, сказала она. Он давал ей столько воды, сколько она могла выпить, смачивал волосы, и она снова проваливалась в лихорадочный сон.
Он начал чувствовать, будто и сам живет в лихорадочном сне: запертый в бесконечных повторениях молитв и воды, прерываемых явлениями какого-то исчезнувшего, чуждого мира.
Возможно, это чистилище, подумал он и слабо улыбнулся, вспомнив себя, очнувшегося на Каллоденской пустоши много лет назад с залитыми кровью веками. Он считал себя мертвым и был благодарен за это, даже если его ближайшей перспективой было пребывание в чистилище. Это было смутное, неизвестное обстоятельство, вероятно, неприятное, но не то, что его пугало.
Он боялся того, что могло быть неминуемо.
Он пришел к выводу, что не может покончить с собой, даже если она умрет. Даже если бы он решился на грех такой тяжести, были люди, которые нуждались в нем, и бросить их было бы грехом еще большим, чем умышленное уничтожение божьего дара жизни. Но жить без нее – он одержимо наблюдал за ее дыханием, считая десять вдохов, прежде чем поверить, что оно не остановилось – это, безусловно, стало бы для него чистилищем.
Он не думал, что отводил от нее взгляд – может, и нет – но, очнувшись от своих раздумий, увидел, что ее глаза открыты. Размытые темные тени на белом лице. Дневной свет практически померк, и все цвета в комнате растворились, оставив ее в светящейся пыльной дымке, которая уже не была дневным светом, но еще не ночью. Он увидел, что ее волосы почти высохли и разбросаны кудрями по подушке.
- Я … решила … не умирать, - произнесла она почти шепотом.
- О, хорошо, - он боялся прикоснуться к ней, опасаясь причинить боль, но не мог не сделать этого. Он легонько положил свою ладонь на ее руку, чувствуя, как она прохладна, несмотря на жару, царящую на маленьком чердаке.
- Знаешь, я могла бы, - она закрыла один глаз, а другим с упреком посмотрела на него. - Я хочу. Все это … чертовски ужасно.
- Знаю, - прошептал он и поднес ее руку к губам. Ее кости были хрупкими, и у нее не было сил пожать его руку; пальцы безвольно лежали в его ладони.
- Нет, - он подумал пошутить насчет того, что ей необходимо записать рецепт приготовления эфира, но ее тон был очень серьезен, и он не стал.
- Потому что, - сказала она и замолчала с гримасой боли, которая заставила его сердце сжаться. - Потому что, - произнесла она сквозь сжатые зубы, - я знаю, что ты будешь чувствовать … как я … когда думала, что ты мертв, - Слабая попытка вздохнуть, и ее глаза, уставившиеся на него. - И не поступлю так с тобой. - Ее грудь опустилась, и она закрыла глаза.
Прошло много времени, пока он смог заговорить.
- Спасибо, сассенах, - прошептал он и, держа ее маленькую холодную руку в своих ладонях, наблюдал за ее дыханием, пока не взошла луна.
*.*.*
Я могла видеть луну через крошечное окошко; мы находились на чердаке дома. Это был первый день после новолуния, но она была видна целиком – идеальный шар фиолетового и индигового цветов, обрамленный серпом света, сияющий среди звезд. Новая луна со старой – называли это в Англии сельские жители.
Лихорадка оставила меня. Она также оставила меня истощенной с головокружением и слабой, как новорожденная мышь. Мой бок распух от бедра до подмышек, горячий и болезненный на ощупь, но я была уверена, что это всего лишь хирургическая травма. Серьезной инфекции не было, лишь небольшое воспаление у поверхности разреза.
Я чувствовала себя почти как эта молодая луна: тень боли и смерти мне еще была ясно видна, но только потому, что яркий месяц проливал на нее свет. С другой стороны, оставались еще мелкие унизительные проблемы, с которыми нужно было разобраться. Мне нужно было в туалет, и я не могла сама сесть, не говоря уже о том, чтобы присесть над ночным горшком.
Я понятия не имела, который час, хотя при такой луне это не могла быть середина ночи. Однако в доме было тихо. Лейтенант МакКен благополучно вернулся ближе к вечеру, приведя с собой еще нескольких человек, но они были слишком измотаны, чтобы праздновать, и снизу доносилось лишь слабое похрапывание. Я не могла разбудить всех, зовя на помощь Лоретту МакКен. Вздохнув, я осторожно перегнулась через край кровати и откашлялась.
- Сассенах? Ты в порядке? - кусочек тьмы на полу внезапно двинулся и превратился в темный силуэт Джейми.
- Да. А ты?
- Хорошо, сассенах, - тихо сказал он, и я услышала шорох его движений, когда он встал на ноги. - Рад, что ты чувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы спросить. Тебе нужна вода?
- Э-э ... скорее наоборот, - ответила я.
- О? Ах, - он наклонился, бледный, словно размытое пятно в рубашке, и полез под кровать. - Тебе нужна помощь?
- Если бы была не нужна, я бы тебя не разбудила, - сказала я немного раздраженно. - Не думаю, что смогу дождаться миссис МакКен или Дотти. - Он тихонько фыркнул и, взяв меня под мышки, поднял в сидячее положение.
- Давай-ка, - пробормотал он. - Можно подумать, ты не делала этого – и много чего похуже – для меня.
Хотя это было правдой, легче от этого не стало.
- Теперь можешь отпустить, - сказала я. - Можешь выйти из комнаты.
- Может, нет, - сказал он кротким тоном, но дававшим понять, что он не отступит. - Если я отпущу тебя, ты упадешь, и ты это прекрасно знаешь, так что перестань болтать и займись своими делами, ладно?
Это заняло некоторое время – все, что давило на живот, включая мочеиспускание, причиняло невыносимую боль – но дело было сделано, и я, задыхаясь, снова опустилась на подушку. Джейми наклонился и поднял ночной горшок, явно намереваясь выплеснуть его содержимое в окно, как это принято в Эдинбурге.
- Нет, подожди! - остановила я его. - Оставь до утра.
Он помолчал.
- Зачем? - осторожно спросил он. Он явно полагал, что я еще не в себе из-за лихорадки и обдумываю какое-то совершенно безумное использование содержимого горшка, но не хотел об этом говорить, подозревая, что у меня есть что-то логичное, пусть и странное, на уме. Я бы рассмеялась, но было слишком больно.
- Когда будет светло мне нужно проверить, убедиться, что нет крови, - сказала я. - У меня очень болит правая почка; я хочу убедиться, что она не повреждена.
- А-а, - он осторожно поставил горшок на стол и, к моему удивлению, выскользнул за дверь, двигаясь бесшумно, словно лис на охоте. Я услышала тоненький скрип, когда он ступил на ступеньку лестницы, но больше ничего не слышала, пока мерцание свечи не возвестило о его возвращении.
- Тогда смотри, - сказал он, беря горшок и поднося его ко мне. - А то ты будешь переживать из-за этого, если придется ждать рассвета.
Эта его маленькая забота довела меня до слез. Он услышал, как у меня перехватило дыхание, и, встревоженный, наклонился ближе, освещая мне лицо свечой.
- Ты в порядке, сассенах? Тебе плохо?
- Нет, - ответила я и поспешно вытерла глаза уголком простыни. - Нет … все … все хорошо. Я просто … О, Джейми, как я тебя люблю! - Я все же дала волю слезам, шмыгая носом и хныкая, как идиотка. - Прости, - сказала я, пытаясь взять себя в руки. - Я в порядке, все в порядке, просто …
- Да, я прекрасно понимаю, - сказал он и, поставив свечу и горшок на пол, лег рядом со мной на кровать с краю.
- Ты ранена, a nighean[1], - тихо сказал он, убирая волосы с моих мокрых щек. - У тебя лихорадка, ты истончилась до нитки. От тебя почти ничего не осталось, бедняжка.
Я покачала головой и прижалась к нему
- От тебя тоже почти ничего не осталось, - выдавила я, влажно бормоча ему в рубашку.
Он с улыбкой издал тихий звук и очень нежно потер мне спину.
- Меня хватит, сассенах, - сказал он. - Меня еще осталось достаточно. Пока.
Я вздохнула и пошарила под подушкой в поисках платка, чтобы высморкаться.
- Лучше? - спросил он, садясь.
- Да. Но не уходи, - я положила руку ему на ногу, твердую и теплую. - Не мог бы ты полежать со мной минутку? Мне ужасно холодно. - Хотя по влаге и соли на его коже я поняла, что в комнате довольно жарко. Но потеря крови заставила меня мерзнуть и задыхаться; я не могла произнести фразу, не задыхаясь, а руки постоянно были покрыты мурашками.
- Хорошо. Лежи, я обойду, - он обошел кровать и осторожно протиснулся ко мне сзади. Кровать была узкой, едва хватало ширины, чтобы мы могли уместиться, прижавшись друг к другу.
Я осторожно выдохнула и медленно расслабилась, наслаждаясь ощущением его тепла и уютом его тела.
- Слоны, - сказала я, делая поверхностный вдох, позволяющий говорить. - Когда слониха умирает, самец иногда пытается с ней спариться.
Позади меня повисло напряженное молчание, а затем большая рука опустилась мне на лоб.
- Либо тебя снова лихорадит, сассенаах, - прошептал он мне на ухо, - либо у тебя очень извращенные фантазии. Ты же не хочешь, чтобы я …
- Нет, - поспешно сказала я. - Не сейчас, нет. И я не умираю. Эта мысль просто пришла мне в голову. - Он издал насмешливый шотландский звук и, откинув волосы с моей шеи, поцеловал меня в затылок.
- Раз ты не умираешь, - сказал он, - может быть, пока этого хватит?
Я взяла его руку и положила ее себе на грудь. Постепенно мне становилось теплее, и мои озябшие ноги, прижатые к его голеням, расслабились. Окно теперь было полно звезд, подернутых дымкой от влажности летней ночи, и мне вдруг стало не хватать прохладных, ясных, черно-бархатных ночей в горах, огромных звезд, сияющих так близко, что до них можно было дотянуться с самого высокого хребта.
- Джейми? - прошептала я. - Можно нам домой? Пожалуйста?
- Да, - тихо ответил он. Он взял меня за руку, и тишина наполнила комнату, словно лунный свет. Мы оба гадали, где же может быть наш дом.