ГЛАВА 102. POSTPARTUM^[1]

     Ночь дрожала. Дрожало все. Земля и озеро, небо, тьма, звезды и каждая частица его собственного тела. Он растворился во всем и стал частью всего. И частью их – камней. Наступил миг восторга, слишком огромного, чтобы бояться, а затем он исчез, его последняя мысль была лишь слабым «Я есть…», произнесенным скорее с надеждой, чем с утверждением.

     Роджер стал смутно осознавать себя, лежа на спине под ясным черным небом, и яркие звезды на нем теперь казались отчаянно далекими точками. Он тосковал по ним, тосковал, что уже не был частью ночи. Тосковал с кратким раздирающим чувством одиночества по двум мужчинам, которые разделили его душу в тот пылающий миг.

     Звук рвоты Бака вернул его к ощущению своего тела. Он лежал на холодной, мокрой траве, наполовину промокший, пахнущий грязью и старым навозом, продрогший до костей и с ушибами в нескольких местах. Бак произнес какое-то ругательство по-гэльски, и его снова вырвало. Он стоял на четвереньках в нескольких футах от них, проявляясь в темноте пятном.

     - Ты в порядке? - прохрипел Роджер, перекатываясь на бок. Он вдруг вспомнил, как у Бака болело сердце, когда они проходили через Крейг-на-Дун. - Если тебя снова беспокоит сердце …

     - Если так, что ты можешь сделать с этим? - сказал Бак. Он отхаркнул комок чего-то отвратительного в траву и тяжело опустился, вытирая рукавом рот. - Боже, как я это ненавижу! Не думал, что мы почувствуем это так далеко.

     - Ммфм … - Роджер медленно сел. Он подумал, не чувствовал ли Бак то же самое, что и он, но сейчас, похоже, был неподходящий момент для метафизических рассуждений. - Значит, он ушел.

     - Хочешь, чтобы я пошел и проверил? - недовольно сказал Бак. - Боже, моя голова!

     Роджер поднялся на ноги, слегка пошатываясь, подошел и, взяв Бака под мышки, помог ему встать.

     - Пошли, - сказал он. - Поищем лошадей. Мы отъедем немного, разобьем лагерь, накормим тебя.

     - Я не голоден.

     - А я, черт побери, голоден.

     На самом деле, он был просто зверски голоден. Бак покачнулся, но, похоже, мог стоять самостоятельно. Роджер отпустил его и обернулся, чтобы посмотреть на далекое озеро и стоячие камни. На мгновение он вновь ощутил себя частью их, но тут же это ощущение исчезло; сверкающая вода и камни стали лишь частью скалистого пейзажа.

     Невозможно было определить, который час, но к тому времени, когда они добрались до лошадей, нашли укрытие под скалой и воду, развели огонь и поджарили несколько лепешек к вяленой соленой сельди, ночь все еще была непроглядной.

     Оба измученные, они молчали. Роджер отогнал от себя очевидное «И что теперь?» и позволил мыслям течь как попало; времени для планов на завтра будет достаточно.

     Через некоторое время Бак резко встал и исчез в темноте. Он отсутствовал какое-то время, а Роджер сидел, глядя в огонь, и прокручивал в голове каждый момент, проведенный с Джерри МакКензи. Он страстно желал, чтобы сейчас был день, чтобы он мог увидеть лицо отца лучше, чем те краткие проблески, что мелькали в луче прикрытого фонаря.

     Однако какими бы ни были его сожаления, и какое бы холодное знание не говорило ему, что Джерри не вернется туда, откуда начал (Боже, что, если он затеряется в еще одном незнакомом времени? Неужели такое возможно?), была одна маленькая, теплая мысль. Он сказал это. И куда бы ни ушел его отец, он унесет это с собой.

     Он завернулся в плащ, лег у углей костра и унес эту мысль с собой в сон.

     *.*.*

     Когда Роджер проснулся утром, с заторможенной головой, но чувствуя себя относительно неплохо, Бак уже развел огонь и жарил бекон. Запах заставил Роджера сесть, протирая глаза от остатков сна.

     Бак подцепил лепешкой толстый ломтик бекона со сковороды и протянул ему. Казалось, он оправился от последствий ухода Джерри. Он был взъерошенным и небритым, но с ясным взглядом, и бросил на Роджера оценивающий взгляд.

     - Ты цел? - вопрос не риторический, и Роджер кивнул, взяв еду. Он начал что-то говорить в ответ, но горло сжалось, и из него вырвалось лишь слабый звук. Он с силой прочистил горло, но Бак покачал головой, показывая, что ему не нужно прилагать никаких усилий.

     - Думаю, мы снова направимся на север, - без предисловий заявил Бак. - Ты, наверное, захочешь продолжить поиски своего сына, а я хочу отправиться в Крейнсмуир.

     Роджер тоже, хотя, вероятно, по другим причинам. Он пристально посмотрел на Бака, но его предок избегал его взгляда.

     - Джейлис Дункан?

     - Ты против? - тон Бака был воинственным.

     - Я просто спросил, - сухо ответил Роджер. - Конечно, отправляйся. - Это не стало неожиданностью. Он медленно жевал свой импровизированный бутерброд, размышляя, сколько рассказать Баку о Джейлис. - Твоя мать, - начал он и снова откашлялся.

     Когда Роджер закончил, Бак некоторое время сидел молча, моргая на последний ломтик бекона, подсыхающий на сковороде.

     - Иисусе, - произнес он, но не шокировано. Скорее, с глубоким интересом, подумал Роджер, с некоторым беспокойством. Бак взглянул на Роджера, и в его зеленых, как мох, глазах мелькнуло задумчивое выражение. - А что ты знаешь о моем отце?

     - Больше, чем я смогу рассказать тебе за несколько минут, а нам пора отправляться в путь, - Роджер встал, отряхивая крошки с колен. - Не хочу пытаться объяснить наше присутствие этим волосатым ублюдкам. Мой древнеанглийский уже не тот, что прежде.

     - «Sumer is icumen in, - сказал Бак, бросив взгляд на безлистные, обдуваемые ветром деревца, шатко укоренившиеся в расщелинах скалы. - Lhude sing cuccu»^[2]. Ага, едем.