Зимой, после новогодних и рождественских праздников, высшее общество предпочитало съезжаться со своих вилл в южной Франции и с островов Индонезии, с зимних квартир и яхт - хотя бы на непродолжительное время обратно в столицу Матушки-России. Проводить яркий насыщенный марафон окультуренной праздности: в театрах ли, на выставках или за зваными ужинами, когда иные гости встречались чуть ли не каждый день. Это стало славной традицией, признаком хорошего тона. И тем, кто соблюдал предписания - тому сопутствовала удача в делах весь год, ибо с тем дела предпочитали и вести.
Сегодня ужинали в почти домашней обстановке в ресторане на Владимирском бульваре, что в самом центре. Ресторан владельцы Кирьяновы-Тихинен предпочитали именовать "гранд-кафе" для пущей мягкости. Здесь было действительно очень уютно, чувствовалась двойная вложенная душа. У четы Кирьяновых-Тихинен была репутация идеальной красивой пары, они будто даже и находились неизменно один подле другого, точно два лебедя, их и воспринимать нужно было непременно на пару, как двуединую сущность. И фамилия у них была двойная. Их гармония и передалась ресторану.
Живительное место. С большой буквы Ресторан - это же от французского Restaurer, "восстанавливать", "укреплять" тело и дух. Вокруг много живых цветов. Интерьер в викторианском стиле, выполнен в основном из дуба и красного дерева, наполнен намоленными раритетными вещами: здесь огромный старинный голландский глобус XVII века, французский клавесин XVIII века, инкрустированные книжные шкафы с учёными и эзотерическими массивными фолиантами, наряду с художественными томами, хитами прошедших времён, поучительными брошюрами, сатирическими памфлетами последних четырёх столетий.
Столы и стулья арт-нуво, с плавными очертаниями. Пол из полированного известняка. Огромные ореховые часы с боем на стене. Кстати, о часах. Подобные ужины редко начинались ранее восьми - праздная публика зимой поздно просыпалась и разъезжалась отдыхать далеко за полночь, особенно легкомысленные могли засиживаться здесь и до утра.
Преобладали оттенки коричневого, жёлтого, серебристого и белых тонов. Свет давали газовые лампы. И вкус здесь спорил с оригинальностью. Обеденный зал обладал будоражащей L-аурой, вызывавшей искреннее желания жить и есть, хорошо плюсуя к аппетиту.
Да и было чем славно закусить сегодня: угощали императорской имбирной ухой, финским супом с судаком и беломорскими мидиями, фаршированной щукой с трюфелями, малосольной сёмгой на лунном льду, карельской форелью в соусе из раков, камчатским крабом с подливой из медуз, печёной в глине стерлядью с кисликой, тартаром из морских ежей с одуванчиковым соком, рапанами со сморчками и сибирской черемшой, обязательным ритуальным новогодним российским кушаньем - оливье в тарталетках, с раковыми шейками и лососёвой икрой. Да и прочей несчётной съедобицей. Как говорят на Руси: всё что есть в печи - на стол мечи!
- Понравилась ли вам, Эдвард, вчерашняя опера в Большом? Вы любите Пуччини? - мягко и медоточиво поинтересовалась сидевшая напротив Анастасия Рогожская, весьма petite, с точёными чертами лица, стрижкой в стиле томбой, в больших очках, делавших её хрупкие черты чрезвычайно интеллектуальными, успевшими передумать и пережить невероятно многое.
- Ах, опера... - вспомнил Кавон, блаженно задумавшийся было над ароматным бокалом Pauillac начала века, совещаясь с Бахусом о тонкостях фруктово-вяжущих нот вина, но тут ожил своей заразительной энергичностью, глаза его неподдельно вспыхнули. - Я думаю, что опера роскошна! Сам жанр оперы раскошен! Барочный. Романтичный. Мне также любопытны исторические европейские сюжеты.
Кавон был с недружественного Туманного Альбина. Хоть внешне и совсем не походил на классического британца, а скорее напоминал о британском колониальном прошлом. Правды ради, Кавон являлся не столько англичанином, сколько лондонцем, последние лет десять не выезжал в английскую местность дальше Уэмбли. А Лондон, как и подобные ему города, давно уже стали отдельными государствами со своими новыми гражданами.
Южноазиатская внешность, черноглазый, волос тоже чёрный как воронье крыло, лицом не слишком привлекателен, совсем маленького роста, полноватый, округлый и с виду благодушный. Кавон напоминал медвежонка с блескучими глазами-пуговками. Комично неуклюжий, особенно когда куда-нибудь усаживался, тщательно прицеливаясь задом. Но за благодушием и забавной наружностью скрывалась значительная сложноустроенная личность.
У него была некая необычная должность спецпосланника при посольстве. Абсолютно все подозревали в нём шпиона или даже руководителя шпионского гнезда. Вероятно, так и было, но власти и не думали изгонять его из страны. Зачем? Даже если такое и возможно, то вызовет невероятный переполох. Британия, с которой отношения и так крайне натянуты, вышлет точно так же наших дипломатов и шпионов. А взамен Кавона пришлют нового дурака, гораздо хуже и неприятней.
Эдвард же, а для избранного круга и Эд - решительно почти всем нравился, был душкой и звездой на вечерах. Да, публика чувствовала в нём антагонистичную позицию по главным политическим вопросам, идущую вразрез с отечественными геополитическими интересами. Но он излагал эту позицию так, что на него не обижались, а смотрели скорее словно на диковинную птицу с ярчайшим опереньем, чудесным образом впорхнувшую в наш морозный климат.
Гости порой общались с ним на английском, дабы продемонстрировать, что не лыком шиты. Но и Эдвард отменно говорил на русском и охотно переключался на него, демонстрируя свои глубочайшие познания. Помимо латыни, санскрита, пали и древнегреческого, на разговорном уровне он владел двенадцатью языками, пятью из них в полном совершенстве, включая русский. Что опять же нетипично для англичанина, которые с трудом учат иностранные лингвы, а с другими народами говорят на намеренно примитивном английском, только чуть громче, как будто для глуховатых.
На русском Кавон также писал стихи, в романтическом стиле и свободолюбивого содержания:
О, край снегов, где вьюги вечно спорят
С лучами дня, что робко льнут к земле,
Когда ж твой дух, как северное море,
Разломит лёд оков, давая путь весне?
Писал он стихи под псевдонимом, в одном известном блоге. Но прогрессивная политизированная общественность знала, что пишет именно Кавон. Обычно у него всегда интересовались международной политикой, историей. Вот и сейчас то же самое сработало:
- А чьей стороне вы более сочувствуете в историческом произведении, по которому создана опера Пуччини? Марионеточной республике Наполеона в Риме? Или, быть может, Неаполитанцам с Габсбургами? - басовито вопросил Дмитрий Твердохлебов.
Твердохлебов имел тяжелый нрав. Он был неприятен даже внешне. Похожий на commoner"a, слишком простофильный на вид, неухоженный, нездорово красный лицом. И одет был небрежно: галстук болтался далеко ниже ремня, зато брюки казались на нём коротковатыми. Тем не менее, Твердохлебов великолепно разбогател, владел всероссийской сетью ритейла, был склонен к статусному, даже пафосному приобретению дорогих игрушек, а то и целых футбольных команд. Он очень выигрывал от импортозамещения и конфронтации с Европой, не скрывая своего презрения ко всему иностранному. Он намеревался вывести сегодня Кавона на политические пристрастия и спровоцировать на оппозицию собравшимся.
- Решусь сказать... республиканцам, - любезно отвечал Эдвард, легко предугадывая замысел Твердохлебова за несколько ходов, как гроссмейстер читает ходы самоуверенного новичка.
- Но вы же британец! Вы воевали против Наполеона! - возмутился пожилой Ванадий Карпович Ильинский, происходивший из потомственных советских промышленников, ещё сталинских наркомов, как и его знаменитая сестра Палладия Карповна, хозяйка металлургических комбинатов в Сибири. Ванадий Карпович был не слишком изощрён в исторических вопросах, размышляя слишком схематично, по-советски, будто о заранее прописанных точных химических реакциях.
- Я сам не воевал вообще-то, - тепло и обаятельно при всей своей природной неказистости улыбнулся Эдвард, - И в данном случае сошлюсь на неуступчивый характер Георга нашего IV. Да и француз Сарду, создатель пьесы, вполне сочувствует республиканцам. Но исторический фон там лишь для антуража. А опера про человеческие страсти.
- А я не очень люблю оперу, - грубовато встрял наголо обритый щекастый генерал-полковник Мартынов в сером парадном мундире, желая заявить о себе по случаю разговора о культуре.
- А я не очень люблю войну, - изощрённо и колко пошутил Кавон, подражая манере генерала.
Мартынов сверкнул глазами, хотел возмутиться, но тут вмешалась громкоголосая тициановолосая Злата Беляева, такая обворожительная в любом наряде, что могло её всегда простить, а в ярком платье цвета "электрик", как назвали бы французы, а русские - васильковым, тем более:
- Простите что встреваю, господа, - воскликнула она, своим звенящим хрустальным голосом, дополнительно осмелев от вина. - Но я слышала прелестный анекдот, как некоторая часть зрителей была уверена, что опера называется "ТоскА", а не "Tosca", по имени девушки. И оттого усиленно истосковались в зале!
Собравшиеся разразились дружным смехом. Так часто было в компании с Эдом, острые темы с ним постоянно оканчивалась шутками и смешными разрядками. Оттого его и любили. Его классическую британскую остроумную иронии, сочетание сарказма и манерной учтивости. И в мыслях не могли допустить его высылки из страны, несмотря, что он несомненный тайный страшный шпион! Жутчайший! Но симпатичный и загадочный. Экстравагантный. Этакие черты неизменно привлекают, чем отталкивают.
Все страстно хотели обсудить с Кавоном волнующие вопросы. По текущей напряжённой обстановке в мире, по конфликтам, торговым войнам, по наилучшему общественному устройству. А также прошлись по европейским монаршим домам, тонкостям придворного этикета, божественному праву королей и даже по церковных догмам. Внимательно выслушивали ответы британца, пробовали высказывать свои мнения, иногда аккуратно критиковать.
Живые угольные глаза Эдварда светились почти инопланетным инаковым взглядом на, казалось бы, общепринятые разжёванные и навсегда уложенные понятия. На всё-то у него имелся свой интересный взгляд! Эти разведывательные глаза (ну, точно, шпион!) - скользили, изучали и, одновременно, успокаивали присутствующих. Ленивые размеренные интонации Эдварда убаюкивали и обнадёживали. Невольно повышая общий градус настроения и гармонии.
- Но разве демократия ныне не терпит повсеместный кризис на планете?
- Не более чем век назад, когда Европу накрыло свинцовой безнадёгой. История движется, мне кажется, волнами, по спирали. Но в целом тренд идёт на повышение свободы. Да, ныне, как ни жаль, плачевная эпоха обострения конфликтов. Но всё пройдёт, уверен совершенно. И скоро будет вспоминаться досадным наваждением. Главное сейчас не натворить непоправимых глупостей в злосчастный час. Здесь я оптимист. Тучи непременно вновь рассеются, уж мы, британцы, в тучах понимаем толк.
- Сейчас все отгородились друг от друга. Все эти санкции, запреты. Визы и границы...
- Good fences make good neighbours. Бывает так, что чем исправнее заборы, тем лучше отношения с соседом. И надо иногда держать священную дистанцию, дабы не навредить друг другу.
- А что вы скажете о Глобальном Юге?
- Немного пустоватый новодельный термин. Глобальный Север, Глобальный Юг... Заместо старых и недобрых Запада с Востоком. По мне, так мир велик, глобален, бесконечно сложен, без грубо разделённых половинок.
Впрочем, так примирительно обстояли взаимоотношения скорее с нейтральной и в общем-то аполитичной столичной публикой, которая хотела лишь удостовериться, что Запад не замышляет уничтожении России. И, успокоившись на том, намеревалась вернуться к привычным разговорам про капиталы, браки и развлечения. Большинству, как и в любые времена, были ближе примирительные измышления общечеловеческого тона, мол, "все мы люди, всем нам нужно одного и того же: достатка, счастья, мирного неба над головой".
После ужина, дамы возжелали играть в популярную в этом сезоне игру "Псы и шакалы" и сплетничать в своей компании. А падкие до политики мужчины продолжили свои любимые дебаты, удалившись в лаунж для курения сигар. Высказывания сделались жёстче и прямолинейней.
Не унимающийся Твердохлебов, известный своим нелюбезным характером, и примкнувший к нему гораздо более опасный Шмаргович, известный лукавым характером ещё более, атаковали Эдварда с повесткой доминирующего в их кругах дискурса:
- Но вы же не станете спорить с очевидными вещами, что Запад постоянно замышляет против нас злодейства? - вновь доставал Твердохлебов. - А мы лишь защищаем собственные интересы!
- Мирная торговля и сотрудничество являются наилучшим интересом. И это всё, что нужно и Британии, и остальному цивилизованному миру. Вражда невыгодна, причём взаимно.
- Как будто речь идёт о грубой выгоде, - но теперь подключился и Евгений Шмаргович. - Речь о том, что победитель забирает всё. Всё целиком, сгребая фишки со стола. Кто будет диктовать в текущем веке правила, кто станет гегемоном.
Его слова, его манера говорить - до чрезвычайности ледяные. Да и сердце холодное, как змеиная кожа. И сам он какой-то готически мрачноватый. Светлые неподвижные злые глаза на худощавом ромбовидном лице, с седеющей бородкой клином - глаза те были проницательными, походя пронизывающими тебя, считывающими, будто лазерный сканер.
Поговаривали, Шмаргович употреблял нечто ноотропное, стимулирующее мозговую деятельность, или просто надо было чем-то объяснить его особую умность. Он был "системным" человеком и успешным карьеристом, психотип social climber. Начинал с кафедры самопровозглашённого шарлатанского института, по сути - продувной бездельник. А ныне Шмаргович был вхож. В высшие круги. Вознёсся к власти гораздо ближе нарочито патриотического дельца Твердохлебова, хотя оба они были парвеню и выскочками, но разной масти.
Он и внешне был похож на немножко чокнутого профессора, творителя академических трудов и созерцателя метафизических глубин. Шмаргович занимался стратегическим планированием, считался авторитетным интеллектуалом, властителем дум. Среди государственных вельмож и олигархов встречались сплошь обыкновенные балбесы, которые сколотили должности и гигантские активы, но которые остались внутри тугими заурядностями, коим и одной книжки некогда прочесть - Шмаргович говорил в своих выступлениях именно то, что эти высшие классы и желали услышать, умел высказать правильным языком, местами умными, местами даже заумными словами, когда надо научными терминами, когда надо мистическими. Так что вельможи страшно проникались его геополитическими теориями, постоянно ссылались на любимого мыслителя в разговорах.
Так он и стал идеологом непубличной, но вполне сложившейся группировки Алой Зари при правительстве и среди магнатов, их ударным think tank"ом. О его политических взглядах можно было заметить и по деталям одежды - зажим для галстука и запонки несли небольшую, но приметную инкрустированную эмблему стилизованного восхода солнца. Светло-красный полукруг. Навроде флага, это говорило о принадлежности к Алым - интеллектуальным кругам вокруг военно-промышленного концерна "Система". В официальной сфере они зарегистрировали и продвигали Партию Государственных Основ, которая быстро набирала влияние в чиновничьем аппарате и заметность в медиа. Шмаргович в партию вступать не собирался, так как слыл за философа, а не политикана. Но определённо лоббировал интересы.
Не так давно Шмаргович выгодно женился на генерал-полковничьей дочке владельца электронного холдинга "Неотех", занимающегося госконтрактами по перевооружению армии. Сразу прибавив к своему аналитическому таланту ещё и солидное состояние, а значит и возможности для интриг. И стал вести ещё более arrogant, надменным, каверзным, сплетающим в себе цинизм и фанаберию. С ним в любой момент нужно быть начеку, а то можно и заиграться, зевнув коварный выпад.
Эдвард переключился в своей речи в высокий регистр поэтического символьного языка. Глянем, как этот наглый милитарист себя покажет:
Кавон: Война - есть ultima ratio, крайнее средство, не лучше ли испробовать сперва другие?
Шмаргович: Наилучшим способом деланья истории всегда являлось грубое насилие. Не мы такие, так уж повелось.
Кавон: Основа воинского дела - предугадать, что на другом склоне холма. Возможно, там войска союзника.
Шмаргович: При малых возможностях державы - она отчаянно храбра. При средних возможностях в стране преобладают робость и нужда в союзниках. И только при большом потенциале - снова у державы смелость, вместо союзников у неё протектораты.
Кавон: Эпоха уж не та, мир стал сложнее на порядок. Сегодня всё является не тем, чем кажется. И сильному смотреться выгоднее слабым, и слабому - казаться сильным.
Шмаргович: У вас вокруг одна лишь выгода! Но цель возможно обрести единственно в победе! Нам нечего терять, и нам доступно вероломство. Мы обернемся к вам своею евразийской рожей!
Кавон: Военный клич пугает только мух. И в криках проку никакого. Самые важные вещи говорятся негромко, решаются вполголоса, и договоры заключают лично.
Шмаргович: Конфликт глобальный предрешён. Всё подготовлено. Как говорят китайцы, не достаёт лишь восточного ветра... Самих китайцев мы тоже добавим.
Кавон: Вам мало имеющихся войн? И кто оплачет мировую скорбь?
Шмаргович: Топор не вздумает оплакивать срубленное дерево.
Кавон: Но дерево цивилизации не гибнет, когда теряет лишь дурную гнилостную ветку. Быть может, даже станет лучше, здоровей.
Шмаргович: Судьба проявит, кто из нас прогнил. Судьба - вот торжествующая истина!
Кавон: Пока мы следуем предназначению и различаем зло с добром, тогда бессилен случай.
Их обмен неимоверно изысканными выпадами продолжался ещё с некоторое время. Разговор приобрёл вид фехтовального поединка равных мастеров дестрезы или рубки великих теннисистов в решающем гейме.
Твердохлебов сперва кипятился, что мало чем может поучаствовать, быстро осознал свой скромный дискурсивный предел. Как фанерный аэроплан, не предназначенный для высоты и скорости сверхзвуковых истребителей. Недовольный, он сперва бубнил в сторонке низким голосом, а позже вообще пересел к другому кружку джентльменов, где обсуждали расцвет отечественной промышленности и выпуск металлов на экспорт. Как известно, мы снисходительно прощаем тех, кто нам скучны. Но недовольны теми, кто кому скучны мы сами.
Однако хитроумный Шмаргович держался боевито, слова его были словно смертельный яд. В нём чувствовался этот новый, а отчасти просто хорошо забытый старый-недобрый Zeitgeist, что обуял ныне весь мир: нет более правил и договоров, кто сильнее - тот и прав, нет ни бога, ни чёрта, правды тоже нет, точнее правда теперь лишь в силе оружия. Грубая сила наступательной идеологии, новомодная, и одновременно древняя варварская справедливость захватчика, агрессора, добытчика.
Но... Внезапно, Шмарговичу поступил звонок о чём-то важном, ему резко наскучило виртуозно злопыхать - он налёг на коньяк, задымил сигарой, крепко задумавшись о своём. У него вообще была своеобразная привычка иногда замирать и смотреть в пустоту, словно изучая там что-то.
А Кавона, в сущности, это всё лишь увлекало. Глаза горели живым огоньком, на губах гуляла тонкая улыбка. Восторженный, но хладный ум. Он вёл себя раскованно, ибо привык к жёстким московитским нравам, стилю дискуссий и к необычному обычаю испытывать иностранцев на прочность. Кто сдюжит - того они принимают если не за своего, то за равного. Его дух был крепок, мысли собраны. Шутки перемежались с замаскированными политическими манифестами. Он умел играючи одним изящным жестом возвести непробиваемую стену, а мог привлечь к себе всеобщее внимание. Оne man army.
Там, где основным методом политики стали интриги и покровительство, и все закованы в броню светских приличий - там основным боевым кодексом становится этикет. А самый важный компонент действия есть самоконтроль. Время рубак и хапуг закончилось. Все, кто мог и хотел, сколотили себе имя, набрали статусную мощь, поделили крупную собственность. Настало время льстивых придворных, фаворитов, интриганов, предугадывателей слов и намерений. Их единственная битва - намёки и колкости меж слоями смыслов.
Подобные же зимние вечера должны были продолжаться безостановочно. Стартом сезону отгремел традиционный грандиозный новогодний бал-маскарад у Тихановских в Летнем дворце, именовавшемся так, поскольку там царило вечное лето и буйство растений, то был настоящий тропический лес посреди лютой русской зимы. Правда, теперь у Тихановских уже много лет не появлялись все те, кто был завязан на Шамаевых, разлад между домами ничуть не сглаживался, поляризация лишь нарастала.
Но это компенсировалось другими бесчисленными собраниями. У Кавона была запланирована целиком ближайшая неделя. Вторник - у Беклинишиных. Четверг - у Нисельроде. В пятницу намечалась свойская выставка по художникам Серебряного века в музее импрессионизма, собственно, лишь повод для дальнейшего фуршета в богемной артистичной компании. А в воскресенье предстоит на банкет на сто гостей в "Метрополе", куда приглашал знаменитый кутила и шоумен Арсений Слива.
Фуршеты, банкеты, приёмы, балеты. Так далее и сулил пройти ближайший месяц.
