Один Современный Автор
Приезжий. Рассказ

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Создай обложку книги бесплатно
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Попытка изобразить "тяжелые стороны" студенческой жизни. Приезжий студент-лимитчик не успевает сдать сессию в своем институте и одновременно получает повестку в армию. Чтобы избежать трудностей, он обращается к врачам, которые кладут его на обследование в психиатрическую больницу. Здесь у него появляется достаточно времени, чтобы вспомнить весь период своего неудачного учения в Москве и кое-что обдумать. Рассказ о проблемах молодежи, в особенности студенчества. Стремление совместить описание объективной реальности с изображением внутреннего мира человека. Достаточно ясный язык. Объем - ~30 стр.


 
 
  ПРИЕЗЖИЙ
 
  (рассказ)
 
 
  Автор задался вполне определенной целью. Представьте: Моск-
 ва; десятки и сотни самых разнообразных институтов, которые пред-
 лагают нашей зеленой молодежи такие разнообразные возможности;
 десятки и сотни тысяч молодых людей, которые съезжаются каждый
 год в столицу, чтобы "штурмовать" эти институты. Они, пожалуй, не
 то чтобы гонятся за этими чудесными возможностями, а скорее желают
 испытать судьбу. Они оставляют свои провинциальные города и слетаются в
 столицу, как мотыльки на свет, чтобы своими талантами ее покорить,
 а может, и с более простой целью - как-то устроиться в жизни,
 встать на ноги.
  И вот они приезжают... сдают экзамены... и тут начинается совсем
 новая и непривычная жизнь. Как-то она сложится? Что ждет здесь
 этих молодых людей? Как протекут для них эти пять долгих лет,
 в которых начало так непохоже на середину, а середина - на конец?
 Да, велика разница между робким приезжим, который, дрожа, сдает
 вступительные экзамены в какой-нибудь ВУЗ, и умудренным выпускником,
 который заслуженно получает дипломную "корочку" и готовится в плаванье
 своей дальнейшей жизни - впрочем, по опыту зная, что там эта корочка
 ему уже не пригодится.
  Вот об этом я веду речь. Вот эти студенты меня теперь волнуют.
 Впрочем, не совсем ясно, как браться за эту тему. Студенческая жизнь - не слишком ли это большая тема, чтоб можно было ее вместить в один рассказ?
 Упрощу себе задачу - из всех ее сторон возьму лишь одну, но в некотором
 смысле достаточно знаменательную. Представлю себе одного студента,
 который так же вот приехал в Москву, два года проучился... и после этого попал в весьма интересную ситуацию. И вот, он теперь в этой ситуации сидит и размышляет, и вспоминает все свое прошлое и всю свою студенческую жизнь - благо времени для этого у него теперь достаточно. Вот эту частную тему и попробую взять. Буду рассказывать как бы от его лица - надеюсь, так будет более ярко.
 
 
 
  I
 
  ...Вот я сижу теперь на своей постели. Скоро будет ужин, и
 нас всех поведут, потом - мастерская, потом снова вернемся сюда -
 а там уж и спать. Тут, правда, еще целый час будет шум, и разго-
 воры, и гитара - но тут уж ничего не поделаешь, с этим приходится
 мириться, когда в палате 15 человек. Я уже привык и смирился. Я
 не знаю, сколько я здесь пробуду, когда меня отсюда выпустят. В
 Москве у меня никого, никому до меня дела нет - так ведь и пропа-
 дет человек, так и сгинет...
  ...Так лежишь иногда в темноте, слушая дыхание больных - и
 невольно начнешь вспоминать... Вся жизнь так и проходит перед
 глазами - и особенно эти, последние годы, Московские. Почему ока-
 зался здесь, да как все начиналось, да как дальше шло, да почему
 к этому пришло... Все как-то особенно в памяти встает... Что ж,
 попробую вспомнить, разобраться, а заодно и... понять.
  Почему я оказался в Москве? Да потому что так надо было, к
 этому все шло, и не могло к другому прийти! Провинция, захо-
 лустье, дыра! У нас половина ребят из класса думала ехать в круп-
 ные города. Чуть отзвенел последний звонок, кончились экзамены -
 у нас все уже навострились - кто в областной центр, кто в Киев,
 кто в Питер, а кто - страшно сказать - в Москву! Подумайте - про-
 учиться десять лет в своем городишке, чтобы потом провести в нем
 всю оставшуюся жизнь, чтобы так и не попробовать, не испытать себя!..
 Конечно, все у нас хотели попытать счастья, поехать покорять
 столицу, а, может быть, и весь мир!..
  Экзамены... Ну тут, положим, я не так много и знал. Даже во-
 обще ничего не знал. Не так-то просто приехать за тысячу километ-
 ров и оказаться на высоте, попасть прямо в мишень. Здесь всегда
 есть элемент случая, лотереи. Ну, сосредоточился, собрался с мыс-
 лями, ну, в нужный момент оказался язык неплохо подвешен, сочине-
 ние неплохо написал. Я до последней минуты не верил, и даже вещи
 собрал, чтобы назад отправиться. И вдруг - в последний день выве-
 шивают результаты, и оказалось, что я зачислен. Я даже не мог по-
 верить сначала, все не знал, радоваться мне или плакать.
  И вот, через два месяца, т.е. ближе к осени я вновь собираю
 вещи и отправляюсь в столицу - уже надолго. На душе у меня было,
 конечно, радостно, я чувствовал некоторый азарт - и в то же время
 одолевали тревожные мысли. Как-то пройдет этот год, как-то все
 сложится?..
 
 
  Первые впечатления, впрочем, были вполне нормальные. Нас по-
 селили в корпусе общежития, в небольших комнатах на 4 человека.
 Нас - я имею в виду, таких же студентов, как я, съехавшихся с
 разных сторон в столицу в поисках счастья. Все мне было внове, я
 ко всему только приглядывался. Товарищи мои вызывали мой интерес.
 Мы даже немного сошлись, познакомились - в те еще, первые дни, до
 начала занятий. Кажется, я вполне освоился, жизнь эта - по перво-
 му взгляду, если не копать глубоко - казалась мне сносной.
  Тут, впрочем, начались и занятия. Помню этот день - 1-е сен-
 тября. Мы рано с утра пришли к институту - но нас не пустили сра-
 зу на занятия, а повели зачем-то во двор. Погода, надо сказать,
 была пакостная. До этого несколько дней было ясно - а тут, как
 назло, холод и дождь. Все небо заволокло, из него непрерывно сея-
 ло. Нас во дворе стали строить в ряды и учить выполнять команды.
 Мне странно было, куда мы попали - но оказалось, что нас всего
 лишь готовят к завтрашнему празднику. Праздник был посвящен нача-
 лу учебного года, и на нем должно было выступать все институтское
 начальство, а нам надо было аккуратно пройти вдоль трибун. "Уче-
 ния" эти тянулись нудно и долго. Мы намокли и замерзли, потому
 что дул резкий, холодный ветер. Я смотрел тоскливым взглядом на
 это серое небо, на серые стены института, на на озябшие лица моих
 новых товарищей, и мной все больше начинало овладевать какое-то
 странное чувство. "Вот Москва, вот моя новая жизнь, - как бы ду-
 мал я, - И в этих стенах, с этими людьми мне предстоит провести
 месяцы, годы..." Чувство было неопределенное и бессознательное,
 но оно было. Я будто уже предвидел, предчувствовал все мое буду-
 щее, всю мою жизнь...
  Кстати, на тот праздник я так и не пошел. Заболел во время
 "репетиции" и на следующий день остался дома. Но в институте в
 тот день я все же побывал.
  ...Вот как вам объяснить? Представьте себе огромный каменный
 мешок, набитый классами и коридорами. По коридорам этим бродят
 люди - вернее нет, _тени людей. Я так и привык на них смотреть как
 на тени. Тоска была страшная. Я вспоминаю уже не первый день, а
 весь первый год. Так приходишь уже где-нибудь зимой на лекцию. На
 улице еще темно, только рассвет пробивается - а надо уже вставать
 к первой "паре". Спать хочется страшно. Прихожу - народ уже по-
 немногу собирается. Все какие-то хмурые, сонные. Никто почти не
 разговаривает - обстановка какая-то нервная, трудно разговари-
 вать. Все кучками ютятся в разных углах большого зала. Приходит,
 наконец, лектор. Он такой самоуверенный, довольный - видно отто-
 го, что занимается таким важным делом. Начинает лекцию. Это - са-
 мая главная тоска. Добро бы еще что было понятно - а то ведь зву-
 чат совсем бессмысленные слова, которые совсем не хочется слу-
 шать. Они разносятся по большой аудитории, проникают в мозг, от
 них никуда не спрятаться, они все капают, капают...
  Хорошо, что я приспособился - ложился где-нибудь сзади, за
 партой, на лавке, и досыпал. Хоть какая-то польза была от этих
 лекций! А то ведь в корпусе у нас ночью не больно выспишься.
  Иногда проснешься где-нибудь к концу и примешься рассматри-
 вать вокруг студентов. Все лица глупые - видно, что тоже ничего
 не понимают. Но кое-кто все же пытается писать - старательно,
 склонившись над тетрадкой, выводя эти дикие формулы. Когда они
 отрываются и вытягивают шеи, чтобы разглядеть что-то на доске,
 глаза их и лица совершенно обессмысливаются. Мне надоедало смот-
 реть на них и я принимался смотреть в окно. Там не было видно ни-
 чего, кроме посветлевшего уже хмурого неба и серой стены соседне-
 го здания. В небе, высоко-высоко кружил голубь. Я только и мог,
 что тоскливо смотреть на него, думая, что вот он - в вышине, на
 воле, а я здесь, должен сидеть в этом каменном мешке.
  Впрочем, у нас многие студенты были умные и этой обстановке
 не поддавались. Одни спали на лавках, как я, другие играли в
 "морской бой", третью - что-то читали, четвертые - рисовали. В
 них одних было что-то доброе и свежее. Я таких уже тогда, в пер-
 вый год, начал невольно уважать.
  Кроме лекций, в институтах бывают перемены. Вот где вроде бы
 можно расслабиться - ан нет, там совсем тошно. Выйдешь после лек-
 ции в коридор - кругом хмурые, чужие лица. Серый свет пробивается
 в окна, и в нем бродят такие же серые фигуры - вернее, нет - те-
 ни. Некоторые особо умные студенты заведут какой-то "высокий" и
 непонятный разговор. С другими из-за напряжения не заговоришь. Я
 уж потом и не пытался разговаривать, а весь перерыв простаивал у
 окна, глядя на улицу и повернувшись к ним спиной. Тоска!.. Не хо-
 чется даже об институте вспоминать. Впрочем, он и не был для меня
 никогда слишком важным, не так уж много и играл в моей судьбе.
 Было место, которое сыграло в моей жизни роль и поважнее. К нему
 сейчас и перехожу.
 
 
  В общежитие меня поселили сразу, как только я приехал - я
 уже об этом вспоминал. Тут же, как сказал я, я и познакомился со
 своими будущими товарищами - с ними я потом провел два года. Зна-
 комство это, как тогда казалось, было довольно добрым и приятным
 - по непривычности впечатлений и новизне. Нас расселили по комна-
 там, мы все привыкли к своим новым товарищам. Но, я бы сказал,
 только тогда это знакомство и было приятным - в первую неделю. Мы
 еще как бы "сидели на чемоданах", ко всему с интересом пригляды-
 вались. Тут еще была романтика, необычность положения - и не было
 _жизни. Жизнь началась позже - тогда-то все и представилось в нас-
 тоящем свете.
  Как бы лучше объяснить? Представьте себе корпус в пять эта-
 жей, и на каждом этаже - длинный-предлинный коридор. По обе сто-
 роны коридоров - двери, все одинаковые, бесконечные ряды дверей.
 За этими дверями - комнаты, тоже совершенно одинаковые, малень-
 кие, на 4-ых человек. Стандартная простая обстановка - четыре
 кровати, стенной шкаф, стол для занятий, еще кое-где полочки по
 стенам. В этих комнатах и коротает свои дни наш брат-студент. Од-
 ной из таких комнат - ничем не отличной от сотен других таких же
 - я и сделался обитателем.
  Как вам кажется - легко ли жить в общежитии? Сойдетесь ли вы,
 уживетесь ли с тремя такими же, как вы, студентами, съехавшимися
 с разных концов страны и оказавшихся с вами в этой комнате слу-
 чайно? Каждый здесь живет, занимается, ест, спит. У каждого -
 свой характер, личность. Каждый хочет самостоятельно жить, своей
 жизнью, расчистить себе место под солнцем. У нас все в это и упи-
 ралось первые месяцы - в необходимость жить вместе, и в то же
 время самостоятельно. Вряд ли в мире найдутся два одинаковых ха-
 рактера. Один непременно хочет спать - а другой заниматься. Один
 - включить магнитофон, а другой - чтоб была тишина. К тому же эта
 привычка, которая как-то сама собой у нас в корпусе сложилась. С
 наступлением темноты жизнь в нем не затихала, как следовало
 ждать, а, наоборот, разгоралась. Апогея это достигало к двум ча-
 сам ночи. Вот и получалось, что у нас в корпусе было совершенно
 невозможно спать. Никакие ухищрения не помогали - как ни закры-
 вайся сверху подушкой, как ни натягивай на уши одеяло - все равно
 от шума никуда невозможно спрятаться. Поэтому все поголовно у нас
 досыпали днем. Из-за этого я, кстати, и на занятия регулярно про-
 сыпал, а если приходил, то спал на лекциях. У меня перед глазами
 так и стоит картина - заходишь как-нибудь днем к нам в комнату -
 а там все спят, будто какое-то мертвое царство.
  Ну как же в таких условиях можно было нормально жить? Ночью
 бедлам, вечное недосыпание, куча незнакомого народу вокруг, а
 главное - учеба, и вагон непонятного, и страх предстоящих экзаме-
 нов!.. Не пожелал бы такой жизни врагу.
  Потом еще - веселая деталь нашей жизни. Корпус-то огромный,
 и множество комнат, и все хоть отдельно живут, но все же как бы
 вместе. Я эту "общность" жизни на себе очень хорошо начал ощу-
 щать. Бывает, вернешься домой а там на твоей кровати уже кто-то
 спит. Да не из твоих соседей, и даже не из ближних комнат - а
 кто-то совсем незнакомый, чужой. Я на это очень часто натыкался.
 Потом - полотенце вдруг пропадет, или носки. Знаешь уже - непре-
 менно кто-нибудь воспользовался. Ну как в таких условиях жить,
 как _сохранить _себя?..
  Так что корпус наш был интересное место. Настоящее испыта-
 ние, которого, наверно, никому бы не пожелал.
 
 
  Я понемногу присмотрелся к студентам в нашем институте. Ко-
 нечно, все они были разные, каждый - свой характер, своя судьба -
 и все же были у них общие свойства, которые одних объединяли, а
 других, наоборот, разделяли. Важнейшие две группы наших студентов
 были: иногородние, как я, и остальные - "москвичи". Последние от-
 личались тем, что не жили в нашем корпусе, а ездили на занятия
 "из города". Вот что я сумел заметить за два этих долгих года -
 любой иногородний даст сто очков вперед "москвичу". Конечно они,
 т.е. московские, и покультурней, и поинтеллигентнее - но во всем
 остальном полностью пасуют перед нами. Наши, хоть и погрубее, но
 зато и покрепче - т.к. после жизни в нашем корпусе их уже ничто
 не собьет. Те же - "хлюпики", на них ветер дунет - и нет их, я
 это в течение всего первого года замечал. Накатились трудности
 учебы, стала мучать неизвестность экзаменов - и их лиц невозможно
 было узнать. Все они как-то побледнели, осунулись, стали неразго-
 ворчивыми - видно, замучились от постоянных поездок и бесконечно-
 го ночного сидения над заданиями, от которого все равно не было
 толку. Наши как-то спокойнее это воспринимали.
  Я вообще думаю - роль в Москве приезжего особая. Кто, если
 подумать, хозяин Москвы - приезжий или москвич? Кто здесь оказа-
 лись самые известные артисты, банкиры, политики, и даже еще не
 знаю кто? Нет, все-таки есть в нас какая-то сила, заряд - уж не
 из-за этой ли школы жизни, которую мы проходим? Я вспоминаю сей-
 час старшекурсников, которых успел узнать - они уже все твердо
 стоят в жизни, где-то работают... Нет, есть все-таки что-то в
 том, чтобы так вот уехать из родного города, покинуть родных,
 вести здесь жизнь приезжего...
  Другое различие было между студентами простых, и сложных,
 "теоретических" факультетов. Я сказал уже, что студенты нашего
 института были похожи в коридорах на тени - так вот, что же можно
 было сказать в этом плане об этих, вторых?! Такой засушенности и
 отсутствия жизни я больше нигде не видел. Это они вели сложные,
 недоступные разговоры, уединялись кучками и группками и не допус-
 кали в свою, на мой взгляд, вовсе отсутствующую, жизнь никого
 посторонних. Я на тех этажах старался и не появляться, довольст-
 вуясь той тоской, которая была на наших, "обыкновенных" факульте-
 тах.
  Еще разделялись студенты на тех, кто серьезно, и кто несерь-
 езно относится к учебе. Я сказал уже, что последних я с первых
 дней как-то невольно уважал. Но сам я не мог так свободно махнуть
 на все рукой, опасаясь экзаменов - и вот уже через несколько не-
 дель стал смотреть на таких с завистью. Робко стоя где-нибудь в
 углу институтского коридора, я завороженно смотрел, как они соби-
 раются компаниями и после занятий решают пойти куда-нибудь в кино
 или в бар. В них одних, из всех наших студентов, ощущалось ка-
 кое-то биение жизни.
  Так я невольно "делил" окружающий народ, независимо от лич-
 ностей, на группы, в которых мне виделось что-то важное. Были и
 другие такие группы, но именно эти мне как-то бросились сразу в
 глаза.
  Что же касается общежития, то тут разговор особый. Дело в
 том, что тут все представляли собой одну группу - "иногородние
 студенты" - но внутри нее было градаций и подразделений множест-
 во. Я о них потом специально расскажу, а пока вспомню только в
 общем.
  Как-то сразу определились группа студентов, которые держа-
 лись компаниями - и "одиноких". Сам я, скорее, принадлежал к пос-
 ледним. Те, которые составляли компании, жили более яркой и весе-
 лой жизнью, ходили друг к другу в гости, устраивали вечера-чаепи-
 тия, и вообще держались как-то более независимо и свободно. Они
 потом отправлялись в стройотряды и походы, и из них, в основном,
 набирался т.н. "актив курса". Другие - таких, как всегда, боль-
 шинство - держались как-то поодиночке, стремясь наладить в первую
 очередь не общую, а свою личную жизнь. В них как бы не было сил
 преодолеть отчуждение и свою самоуглубленность - и они сами впос-
 ледствии от этого очень страдали. Такие редко отправлялись в
 дальние поездки и на зарабатывание денег, и не занимали общест-
 венных должностей.
  Очень скоро, оттеснив на задний план все прочие различия, на
 первый план вышло одно основное качество - занимался или не зани-
 мался студент спортом. Это стало чуть ли не главным свойством,
 которое рисовало в общих глазах ценность человека. Все как-то
 ощутили, что в этих странных условиях, в которых в полном смысле
 шла "борьба на выживание", это свойство очень ценное, от которого
 во многом зависит исход борьбы. "Хлюпиков" не уважали. Не прошло
 и полгода, как все мои товарищи - и в моей комнате, и в соседних
 - уже занимались каким-нибудь видом спорта. Кто пренебрегал этим,
 не мог почти рассчитывать на достойную жизнь в нашем корпусе. Та-
 кие с течением месяцев и лет слабели, как бы истощались - и в кон-
 це концов скатывались "на дно". Примеры этого были у всех перед
 глазами. Так что заботу о своем здоровье, о своей "физической
 форме" студент должен был проявлять сам.
  Главный вид спорта, который у нас был распространен - фут-
 бол. Площадка для него была перед корпусом, прямо у нас под окна-
 ми. Оттуда в любую погоду можно было слышать стук мяча и крики
 играющих. Я им, честно говоря, немного завидовал - как же, нашли
 себе все же какую-то опору в этой беспорядочной и тревожной жиз-
 ни. Сам я из-за плохого здоровья к ним присоединиться не мог. И
 вообще - безнадежно опоздал с выбором спортивной секции и не про-
 явил должной находчивости в подкреплении своего здоровья. Вместо
 этого я с первых недель взял себе привычку совсем уж вредную -
 часто уходить из корпуса "в город" и подолгу бродить. Уж этого-то
 делать совсем не следовало - занятие расслабляющее и отрывающее
 от людей. Но именно эти одинокие впечатления составляли мою пищу
 в течение первого года, и как знать - может быть, подготовляли
 то, что со мной теперь, этот бесславный финал.
 
 
  ...Вот так пройдешься иногда вечером по нашему коридору в
 корпусе. Тускло горят редкие лампы - половина из них вывинчены
 или разбиты. На полу у подоконника валяются какие-то окурки и бу-
 мажки - бог знает, кто и когда здесь убирается. Краска на стенах
 облупилась, так что кое-где даже висит клочьями, ремонта уже дав-
 но не делали. Редко встретишь здесь какого-нибудь человека -
 большинство стараются здесь не показываться и предпочитают сидеть
 в комнатах. Лишь изредка попадется тебе хмурая фигура студента,
 вышедшего сюда "по нужде" - в самом деле в уборную, или на кухню,
 с чайником. Идут такие как-то обычно понуро, опустив голову. И,
 кроме этого - только длинный коридор и двери, бесконечные двери.
 А за этими дверьми - люди, десятки, сотни людей. Кто они, как они
 живут, что их собрало здесь? Только ли как меня - детская наив-
 ность, надежда в Москве "блеснуть", начать новую жизнь?.. Да, бы-
 ли когда-то мечты, надежды, пылкость молодости... А теперь - вот
 она, суровая жизнь. Этот тусклый коридор, эти тесные комнаты на
 четверых... Были мечты - а теперь реальность. И единственная цель
 осталась - выжить в этой реальности, не сдать, не опуститься, не
 скатиться "на дно". Прощайте все мечты, надежды - теперь суровые
 будни, унылые, скучно катящиеся друг за другом дни.
  Я потому и полюбил надолго уходить из корпуса. В этих про-
 гулках хоть забудешься, на какое-то время отвлечешься от неумоли-
 мых будней, от прозы жизни. Грустный осенний город... Облетевшие
 деревья, несущийся по тротуару от ветра сухой ворох осенних
 листьев... Небо, высокое и чистое, как слеза, какое бывает только
 осенью... Я полюбил одиноко бродить по Москве, глядя на ее при-
 тихшие улицы и дворы. Я выбирал спокойные места, шумных мест я
 избегал - и эти прогулки приносили мне успокоение, душа моя как
 бы в них отдыхала. Но невозможно же вечно бродить - за часами ус-
 покоения и отдыха неизбежно следовало возвращение "домой". И как
 же убийственно действовали на меня эти возвращения - вновь вид
 той же комнаты, того же серого коридора, той же обстановки и лю-
 дей! Вот уж и вечер; вот снова оживляется общая жизнь, чтобы дос-
 тигнуть своего апогея в полночь и потом понемногу стихнуть. Снова
 приходится оставить всякую надежду заснуть, и поневоле участво-
 вать в этой жизни, без всякого удовольствия и желания, лишь в си-
 лу жестокой необходимости. Сколько здоровья я потерял из-за этой
 "ночной" жизни - да и многие потеряли!.. Но вот, наконец, все
 стихает. Жильцы нашей комнаты понемногу ложатся спать. Стелятся
 постели, понемногу утихает возбуждение. Вот уже и погас свет. Я
 лежу в постели, слушая дыхание товарищей. Темно в комнате, только
 бросает полосы света на стену и на постель фонарь, который стоит
 на улице около корпуса, прямо напротив нашего окна. За окном шу-
 мит осенний ветер. За стенами комнаты, в корпусе смолкает послед-
 ний шум. Громко капает вода в умывальной, дверь которой находится
 прямо рядом с нашей. Я уже готовлюсь заснуть - но вдруг какой-то
 звук вторгается в мое сознание, отвлекает от сна. Где-то в корпу-
 се - я пока не знаю, где - кто-то будто тихо скулит, или плачет.
 Всхлипывания раздаются совершенно явственно, они где-то здесь,
 совсем рядом. Да, совершенно ясно слышны сдавленные рыдания. Это
 где-то совсем рядом со мной, в моей комнате. Я открываю глаза. В
 противоположном углу комнаты, на постели как бы что-то вздрагива-
 ет. Там спит мой друг Колька - единственный, может быть, из всех,
 с кем я подружился. Он укрылся с головой одеялом - но рыдания
 пробиваются даже сквозь одеяло. Почему, о чем он плачет? О своих
 ли несбывшихся мечтах? О своей ли молодой жизни, погребенной, по-
 губленной в этом полужилом корпусе, одним из многих таких же в
 Москве, среди тысяч таких же, как он, молодых людей?.. Долго я
 лежу и как-то тревожно вслушиваюсь в это всхлипывание. Да, стран-
 ное место, странная жизнь!..
 
 
  Правда, теперешнее мое положение еще более странное. Даже
 будущее мое не совсем ясно, и иногда одолевают тревожные мысли -
 а выберусь ли я отсюда? По палатам ходят грустные больные - все
 какие-то одинаковые, в серых одинаковых пижамах. Я сам тоже в
 этой пижаме, и от этого тоже одинаковый со всеми, как бы потеряв-
 ший себя, свою личность. Одежду мою отобрали. Сегодня встретил в
 коридоре паренька - совсем еще молоденький паренек, лет 18-ти. У
 него, правда, своя история, его из армии прислали. Он по подобным
 больницам и отделениям скитается уже 4-ый месяц. У него уже в
 глазах жизни нет, никакой радости, одна тоска - и он только хмуро
 ходит по отделению, подходя к каждому и тоскливо спрашивая:"Вы не
 знаете, когда меня отсюда выпустят?" Не повезло парню, а ведь,
 если подумать, такое может случиться с каждым. Вот уж не дай
 Бог!..
  Меня вообще здешние характеры все больше привлекают. Тоже
 ведь люди, и тоже ведь живут, к чему-то стремятся... Интересно,
 как сюда попадают? Я думал, так же, как я - через военкомат, а
 оказалось, что сюда приходят и другими способами. Вот, например,
 соседа моего прямо из дома забрали - у него были нелады с родс-
 твенниками, и они решили таким образом от него "избавиться". Не-
 которые, как я узнал, сами приходят - хотя вот уж что кажется
 странным!.. Здесь есть один бродяга, который приехал в Москву, и
 у него в Москве никого - так он неведомо какими путями сам при-
 бился к этому отделению и, можно сказать, "живет" здесь уже год.
 Вообще, самое необычайное собрание людей. Я бы даже сказал, что
 здесь своя жизнь, свой мир, и в нем можно жить неделями и месяца-
 ми, даже в каком-то смысле содержательно и полно - если, конечно,
 забыть, что здесь все же неволя, что здесь решетки на окнах и
 ключи от дверей только у санитаров. Я еще постараюсь к этому миру
 попристальней приглядеться. А пока возвращаюсь мыслями к моему
 студенчеству, к моему корпусу.
 
 
 
  II
 
  ...Мне часто не спалось ночью, и тогда я снова выходил в ко-
 ридор. Вся эта нежилая обстановка в ночные часы действовала на
 меня еще более угнетающе. Я при тусклых лампах бродил мимо этими
 длинными рядами дверей, и мог проводить так часами, в каком-то
 странном и болезненном состоянии. Никто почти мне не попадался
 в это время, весь длинный коридор был пуст, и от этого еще более
 неуютен. Так и хочется вроде бы встретить кого-то, поговорить,
 отвести душу - но странная эта обстановка разъединяет людей, и
 поэтому от каждого встречного как-то невольно шарахаешься. И вот
 - в конце коридора, у двери в кухню я в эти часы стал часто заме-
 чать какую-то компанию. Несколько серых фигур, одинаковых в сум-
 рачном свете, расположились на каких-то стульях и табуретках, бог
 весть кем сюда поставленных. Хмурые лица, сигаретный дым, тихие
 ночные разговоры... Я как-то, бродя так по коридору, присоединил-
 ся к ним - к этой компании таких же, как я, полуночников, научив-
 шихся коротать часы бессонницы в долгих откровенных разговорах.
 Не одну ночь провел я с ними в сигаретном дыму, не один рассказ,
 не одну жизненную историю выслушал. Теперь хочу вспомнить пару
 этих историй, чтобы всю нашу студенческую жизнь высветить ярче.
 
 
  ...С ним я познакомился во время этих ночных разговоров. Он
 имел вид мрачный, замкнутый, как бы углубленный в себя. Приходил,
 садился подле на корточках, и слушал, изредка взглядывая на гово-
 рящих. Взгляд имел глубокий и выразительный. Впечатление было,
 что он живет какой-то глубокой внутренней жизнью, быть может,
 высшей, чем у большинства и недоступной многим. Подозреваю, что
 он даже был с талантом. Но грубая жизнь в общежитии, наши неес-
 тественные условия сделали его каким-то ранимым, диким. Во время
 разговоров он все сидел и молчал, и, видимо, чувствовал опреде-
 ленные затруднения в том, чтобы вступить в беседу. Когда говорил,
 очень заметно заикался. Говорили, что раньше этого у него не бы-
 ло. Приехав в Москву тоже, видимо, с какими-то своими надеждами,
 он тоже очень скоро в них разочаровался и погрузился с головой в
 грубую реальность. Никто, однако, не знал, что у него на душе -
 из-за его малой склонности к общению, что, кстати говоря, в наших
 условиях было губительно. Со второго года у него начались новые
 трудности. Программы в институте усложнились, и он перестал
 справляться с учебой. Все чаще его видели в нашей читалке, как-то
 безвыходно и напряженно склонившимся над книгами. Потом он и это
 делать перестал. Третьи свои экзамены он с треском провалил, и,
 чтобы спастись от отчисления, начал обращаться к врачам. У нас
 это был обычный путь для студентов, не справлявшихся с учебой.
 Поскольку большинство из них жаловалось на умственное переутомле-
 ние, они очень скоро, странствуя по врачам, попадали в ту область
 медицины, которая у нас очень непопулярна и с которой большинство
 не хочет встречаться. Здесь же нет других путей "помочь" бедному
 студенту, как только положить его на обследование в известную
 больницу. Это и произошло с нашим другом. В больнице он провел
 месяц, а когда вернулся, стал еще более замкнут и мрачен, чем
 прежде. О том, что было с ним в больнице, никому не рассказывал.
 Освобождение от экзаменов, конечно, получил, а также отпуск на
 полгода, чтобы поправить здоровье. Осенью снова вернулся - но
 учеба у него опять не сложилась. Мрачной тенью ходил он по кори-
 дорам нашего корпуса, наводя тоску на всех, кто с ним встречался.
 Учеба, а также его проживание в Москве потеряли для него всякий
 смысл. И этот корпус, и студенты, которые вокруг живут, явно не-
 навистны ему. Но, как это часто бывает у нас, он не имеет сил
 порвать с этим, ясно оглядеться вокруг, начать какую-то другую,
 новую жизнь. Эта обстановка засасывает. Студенчество, Москва, не-
 померно длинный срок учебы (5 лет, целая жизнь!) застилают все
 вокруг, и не дают видеть иных жизненных возможностей и стремиться
 к ним. Последний раз, когда я его видел, он мне говорил, что если
 снова не сдаст экзамены, то снова обратится к врачам, ляжет в
 больницу и снова отстанет на год. Вот странно - вроде бы ничто не
 должно его держать здесь, вроде ясно, что к нам он попал "не ту-
 да", что он здесь чужой - а он уже старается продлить эту жизнь
 на годы, попав в разряд "вечных студентов". Такова сила притяже-
 ния Москвы, высшего образования - а также привычки, нежелания
 что-то менять, незнания жизни. Это как сети или силки, куда чело-
 век летит и потом запутывается в них.
  Другого я тоже видел по ночам, но также и в любое время дня.
 Он, казалось, вообще никуда не ходил, в т.ч. и в институт, и ни-
 когда не покидал корпуса. Всякий раз, когда я опускался или под-
 нимался по лестнице, уходя или возвращаясь в корпус, я видел его
 на площадке между этажами, на подоконнике, с гитарой. Он тихо на-
 игрывал что-то, как-то особенно заглядывая в глаза проходящим,
 будто стараясь привлечь их внимание или получить оценку своего
 труда. Я слышал, что он действительно, быть может, талантлив, и
 даже сам что-то сочиняет. Я этого не мог оценить, поскольку в
 этих делах вовсе не разбирался. Мне вся фигура его и занятие,
 напротив, казались странными. В этих тяжелых условиях, где каждый
 сам за себя, где идет суровая борьба за существование, предавать-
 ся делам таким необщим и неважным! В этой обстановке, где только
 чуть забудешься, чуть слишком уйдешь в себя - и оступился, и про-
 пал! Конечно, такое излишнее сосредоточение на себе, развитие
 только своих талантов казалось опрометчивым. Он же этого будто не
 замечал - видно, не мог иначе. Говорили, что он что-то все пишет
 по ночам - оттого и по коридору гуляет. Из-за этого же, конечно,
 он на учебу совсем внимания не обращал. Бывает, все готовятся к
 экзаменам - а он все так же в коридоре сидит, на гитаре бренчит.
 Это, конечно, имело свои результаты. В середине второго года он
 не справился с сессией и был исключен. Начались его одинокие ски-
 тания, поскольку домой он, хлебнув Москвы и образования, ехать не
 хотел. Из общежития его выгнали, но он все равно у нас жил, уст-
 раиваясь в разных комнатах. Тут начались трудности с армией. При-
 зыву он подлежал, а "крыши" института у него теперь не было. Ме-
 сяц его тягали по военкоматам - и он вынужден был, наконец, при-
 бегнуть к последнему средству, которым все до того не хотел поль-
 зоваться - бежать в родной город. В этом захолустье от него, ка-
 жется, отвязались - но через несколько месяцев, ближе к осени он
 вновь оказался у нас. Действовали все-таки притяжение вольной
 студенческой жизни и столицы! У нас почти все этому подвластны,
 никто не мог противостоять! Так он теперь продолжает учебу - но
 снова все больше ходит и бренчит на гитаре, или по ночам что-то
 пишет - видно, скоро все повторится опять.
  Вот таких людей встретил я у нас в коридоре, во время моих
 ночных прогулок по этажам. Рассказы эти (и другие подобные)
 как-то расширили мой горизонт, отвлекли меня от себя самого. Пер-
 вые полгода я как бы ушел в себя, оставался наедине со своей тос-
 кой - а тут будто глаза мои открылись. Вот, оказывается - вокруг
 полно людей, и у каждого - характер, судьба, и судьбы некоторых
 сложились гораздо труднее моей. Я с этого времени начал обращать
 гораздо больше внимания на людей вокруг. Собственная личность
 почти перестала для меня существовать. И сколько же увидел и уз-
 нал я, глядя на эту пеструю толпу вокруг, на моих товарищей-сту-
 дентов!..
 
 
  ...Где-то в середине декабря нас всех потрясла весть. Сту-
 дент, с одного из старших курсов, которого некоторые знали у нас
 в корпусе, упал из окна и разбился. То есть это все только так
 говорили, что "упал" - на самом деле внутренне почти все были
 уверены, что он сам выбросился. Об этом тихо переговаривались в
 комнатах и на лестничных клетках - как у нас в корпусе, так и в
 институте. Те, кто его знал, припоминали подробности его жизни и
 характер. Оказалось, он был с одного из сложных факультетов -
 "теоретических". Там студенты вообще отличались большей сухостью
 и "заученностью". Сложность и "высота" получаемых знаний приводи-
 ли к некоторой оторванности их от остального студенчества и вере
 в свою "исключительность". Этот, впрочем, говорят, был не из та-
 ких. Более чувствительный и ранимый, он прилагал все усилия, что-
 бы освоить эти знания - но душа его, видно, жаждала иного, и он
 задыхался в этой мертвящей атмосфере. По внутреннему складу он не
 подходил к большинству своих товарищей - но, по уже замеченному
 человеческому свойству, не мог вырваться из этой атмосферы, найти
 какие-то иные возможности - и вынужден был в ней задыхаться. Ко-
 нец таких людей известен - истощившись душевно, а, может быть, и
 телесно, они, наконец, перестают справляться с учебными требова-
 ниями, и жизнь их совершенно приходит к бессмыслице и тупику. Не
 все только доходят при этом до последнего шага - ужас ситуации,
 как всегда, проявляется на самых чувствительных и слабых. Также и
 этот студент - гибель его наверняка всколыхнула в сотнях голов
 ту же мысль - что на его месте мог бы быть я. Жизнь была общая,
 проблемы были общие. Эти единицы, которые гибли, только проявляли
 ясно проблему - но на самом деле она была свойственна всем.
  Вспоминали, кстати, всвязи с этим случаем, и другие подобные
 случаи, происшедшие полгода, год, два назад. Память студентов яс-
 но хранила истории о товарищах, бросившихся из окна, или повесив-
 шихся в своих комнатах, умерших в больнице или утопившихся в ре-
 ке. Так, слышал я историю об одном студенте, который, тому назад
 уже два года, повесился в туалетной комнате на третьем этаже.
 Причин, конечно, ясно не передавали - трудно упомнить за три го-
 да, да и всегда в таких случаях они остаются в чем-то неясными.
 Видимо, снова были неувязки с учебой, плохое здоровье, очевидная
 тягость условий, трудности общения. Известно только, что его од-
 ним холодным утром, осенью, нашли висящим в туалете на трубе.
 Кто-то рассказывал о студенте, бросившемся под поезд. Причиной,
 говорят, были его отношения с девушкой. Особую статью в этом
 грустном счете составляли студенты, которые, истощившись физичес-
 ки и духовно, попадали в больницу и там умирали. Конечно, таких
 было немного. На последний шаг решаются и к последней черте под-
 ходят всегда единицы. Но то, что это составляло как бы неотъемле-
 мую черту нашего института и происходило регулярно, конечно, в
 чем-то влияло на его атмосферу. Такие случаи можно было вспомнить
 и год назад, и три, и пять лет, и десять. Речь шла о вполне опре-
 деленной, постоянной черте. Поэтому-то и призадумывались студен-
 ты, услышав о таких случаях, и поэтому же после, когда первое
 впечатление угасало, избегали о них говорить. Последнее, впрочем,
 могло быть и с тем связано, что среди "нормальных" студентов в
 этих условиях естественно возникал культ уверенности и силы, а
 эти, которые подошли к последней черте и ее перешагнули, как-ни-
 как, показали себя существами слабыми.
 
 
  Я вообще успел заметить, что у нас студенты делились на три
 группы. Первые - самые сильные и крепкие, так сказать, "хозяева
 жизни". Они всегда и во всем были впереди, и больше всех занима-
 лись спортом, и всегда держались своей компанией. Они же и в по-
 ходы чаще ездили, и в стройотряды, и вообще, из них в основном
 было все наше курсовое начальство.
  Другие попроще, "середнячки". Эти жили потише и не поднимали
 вокруг себя такого водоворота. Они не составляли компаний, жили
 как бы поодиночке - но, в общем, тоже неплохо. К ним я и себя от-
 ношу. Таких всегда большинство, это так называемые "средние лю-
 ди", но на них-то, может, все и держится. В самом деле, не всем
 же "заводилами быть"! Простая тихая жизнь, дань за днем, год за
 годом тоже, может быть, кое-что значит.
  Третья группа была самая грустная. Это всякого рода "опус-
 тившиеся", "скатившиеся", оказавшиеся "на дне". Я таких у нас
 часто встречал. Это они тоскливо бродили по коридорам или сидели
 по ночам в углу, будто не зная, чем заняться, куда себя деть. Это
 их истории, таких людей я слушал по ночам в коридоре. Уж не знаю,
 в чем тут было дело - в плохом здоровье или отчасти в характере.
 Факт оставался фактом - они не справлялись с этой жизнью, она бы-
 ла непосильна для них. Это из их числа люди вечно проваливали эк-
 замены, отправлялись в академки, подвергались отчислениям, высе-
 лениям, попадали в больницы, вешались на трубе или выбрасывались
 из окна. Впрочем, последнее было крайней ступенью этой неприспо-
 собленности.
  Почему они сюда попали, как их занесло к нам? - я об этом
 часто размышлял. Ведь ясно же было, что они неспособны, что они
 не выдержат! Лишь позже этот ответ стал представляться мне.
  Конечно, отправляясь в Москву, никто из них не предполагал,
 что окажется в этой, третьей группе, что скатится "на дно". Все
 ехали сюда как обычные студенты, со своими надеждами, планами,
 уверенные, что для осуществления их у них хватит сил. Но жизнь
 повернула все по-своему. Трудности учебы, условия общежития пос-
 тавили все на свои места, каждый занял то место, которое ему в
 жизни полагается. У некоторых оно естественно оказалось внизу,
 "на дне". Происходило это подспудно, незаметно, так, что человек
 даже сам не замечал. Просто живет-живет, пытается как-то справ-
 ляться, а потом глядь - он уже занял в жизни свое собственное
 место, и поправить нельзя. И где те первые надежды, где гордые
 горячие планы - вокруг только совсем другая, суровая и непригляд-
 ная жизнь.
  Я думаю, между этими группами нет каких-то твердых, опреде-
 ленных граней. "Заводила" может забросить свою яркую жизнь и
 стать вдруг "середнячком". Средний студент, сойдясь с какой-то
 компанией, может на время зажечься их энергией и стать одним из
 заводил. Обе эти группы, при несчастном стечении обстоятельств,
 могут со временем пополнять третью - я несколько раз видел приме-
 ры таких печальных "переходов". Вот только чтобы "снизу", "со
 дна" кто-то выбирался "наверх" - такого что-то я за все время не
 припомню.
  Я сам поначалу вращался среди "средних", иногда забираясь и
 "наверх". Уверенность и здоровье меня тогда все же больше привле-
 кали. Но прошло время - и я стал все больше обращать внимание на
 третьих, тех, которые "на дне". Что-то чудилось мне в них важное,
 быть может, более глубокое, то, чего не мог я найти в первых двух
 группах. Там была поверхностность, бравада - а здесь жизненный
 опыт, даже страдание. Здесь часто была опущенность, разочарование
 - но за этим как-то ярче проступала жизнь. И я полюбил не шумные
 сборища, не бурную деятельность и походы, а одинокие комнаты, ти-
 хие, неторопливые разговоры, эти грустные ночные сборища в полу-
 темном пустом коридоре. С чем это было связано, какую причину
 здесь можно назвать? То ли, что в этих опустившихся, оказавшихся
 "с самого краю", как мне казалось, содержится что-то важное, бро-
 сающее некий особый, беспощадно яркий свет на всю жизнь вокруг? С
 тем ли, что я видел в них воплощение тех проблем, которые, кото-
 рые на самом деле всех касались, но просто другие к ним еще не
 пришли? Или просто с тем, что я уже нечувствительно, незаметно
 сам для себя все опускался, выпадал из деятельной, здоровой жиз-
 ни, сам со временем все больше принадлежал к этим, последним,
 "упавшим"?.. Не знаю, но факт остается фактом - к концу второго
 года своего злополучного пребывания в Москве я совершенно перес-
 тал быть "деятелем", энергичным молодым человеком со своими чес-
 толюбивыми планами и как-то незаметно превратился в совершенно
 другое существо, нездоровое и замкнутое, принадлежащее скорее к
 внутреннему типу "наблюдателей".
 
 
  В сущности, я и сейчас продолжаю те же наблюдения. В нашем
 больничном отделении три палаты. Две из них днем запираются, а в
 третьей, похожей больше на коридор, можно гулять. Про замки на
 дверях и решетки на окнах я уже сказал. В сущности, единственное
 место на улице, куда мы можем выходить - это внутренний двор. На
 днях нас для разнообразия выпустили туда, чистить снег. Полчаса я
 провел на свежем воздухе и солнце, любуясь на голубое небо и на
 сугробы - и эти полчаса, надо сказать, были одним из счастливей-
 ших моментов моей жизни. Здесь такое место, поневоле начинаешь
 довольствоваться малым. А если говорить о том, что внутри, то лю-
 ди здесь тоже представляют порядочный материал для наблюдений. В
 прошлый раз я обратил внимание на тех, кто попал сюда несправед-
 ливо. Теперь попробую описать тех, кто по делу попал сюда,на "тя-
 желых" больных. Их здесь немного, но такие тоже есть. Они обычно
 тихо лежат, и почти не поднимаются, и в разговоры не вступают.
 Скучным и равнодушным взглядом скользят они по другим больным,
 т.е. по нам, которые попали сюда ненадолго, которые через недол-
 гое время выйдут и которых они уже не увидят. Среди этих, тяже-
 лых есть здесь и "завсегдатаи". Некоторые лежат здесь по нес-
 колько месяцев, некоторые и больше года. Я иногда пытаюсь предс-
 тавить себя на месте этих давних "постояльцев". По-моему, они
 считают уже это место своим домом. Здесь есть один человек, он
 лежит в коридоре, в углу - так он, по-моему, уже совсем забыл о
 воле и даже уверен, что он здесь умрет. О салагах из армии или
 наших бедных студентах я потому и не говорю, что в них нет этой
 обреченности, глубины. Но больше всего меня поразила картина в
 другом отделении, соседнем с нашим, куда нам разрешают иногда
 прогуляться. Вот там действительно "тяжелые" - и,быть может, без
 всякой надежды выйти отсюда. Кровати там стоят вплотную, раза в
 три чаще, чем у нас, и такой запах, что не хочется даже заходить
 к ним в коридор. Вот где с первого взгляда видно, что люди боль-
 ные. Здесь кто-то бьется, кто-то плачет, кто-то уже ни на что не
 отвечает и ни с кем не разговаривает, а только лежит и бессмыс-
 ленными глазами смотрит в потолок. Говорят, здесь и умирают чаще.
 Только в прошлом месяце, говорят, двоих увезли. Я в это отделение
 стараюсь все же не показываться. Достаточно мне и нашего, с моими
 грустными товарищами, тоскливо ожидающими выписки, которая поче-
 му-то все откладывается. Вернусь лучше снова к моим студенческим
 впечатлениям.
 
 
  III
 
  Вот вы спросите по поводу того, что я описал - как, неужели
 все так мрачно? Неужели от всего этого времени, которое называет-
 ся "студенческая жизнь" и в котором многие видят так много прив-
 лекательного и заманчивого, у тебя не осталось ни одного доброго,
 светлого впечатления?! Но я ведь уже написал, что далеко не все
 было мрачно. Я уже привел наряду с бедными студентами, которые
 оказывались "на дне", и вполне обычных, добропорядочных студен-
 тов, и даже тех, которые оказывались "на вершине", жизнь которых
 текла даже очень разнообразно и ярко. Я даже сказал, что был бли-
 же к ним, что был, пожалуй, один из них. Да, и меня коснулась эта
 студенческая жизнь, эти походы и театры, это сидение по вечерам и
 выпивки в компании, даже отчасти отношения с девушками. И я чувс-
 твовал себя временами "на вершине жизни", в самой сердцевине об-
 щества, мысленно благословлял студенчество и тот счастливый мо-
 мент, когда я покинул родной дом и отправился в Москву. И я был
 иногда душой компании, и за верчением окружающей студенческой
 жизни, особенно весной и летом, не знал, когда мне скучать. Но
 странно - теперь, когда я вспоминаю и окидываю взглядом все это
 время, эти моменты почему-то мне не приходят. В них есть будто
 что-то напускное и ненатуральное, увлекающее на миг, но не касаю-
 щееся глубины, сути. Ну взять хотя бы эти походы. Конечно, это
 здорово - вырваться вдруг из Москвы, уехать за тысячу километров,
 забраться куда-то в горы. Это как-то взбадривает, вдыхает новые
 силы, поднимает. Но вот стоишь ты где-нибудь на вершине, огляды-
 вая кругом сотню километров - и вдруг тебя охватывает мысль, что
 все это не настоящее, что это не сама жизнь, а только бегство.
 Это всего лишь краткий миг, на который удалось вырваться и сбро-
 сить все с плеч - а дальше что? А дальше все то же - возвращение,
 снова Москва, и это общежитие, и скучные занятия. Вот настоящая
 жизнь, реальность, а это - так, случайное состояние, перерыв,
 "антракт"!.. И как подумаешь это, перестанут радовать и горы, и
 стокилометровая окрестность. Потом все равно придется жить лишь
 воспоминаниями, но воспоминания - не реальность, и это - не
 жизнь.
  То же и с театрами. Спору нет, это было приятно (я имею в
 виду не только театры, но и все городские увеселения) - но толку
 то! Все равно это была не жизнь, а только видимость жизни. На
 время спасало - а за этим разверзалась пустота. Я потому и перес-
 тал туда ходить, что они только показывали отсутствие у нас под-
 линной, реальной жизни. Ну, на вечер сходил туда (или в кино, или
 в ресторан) - а дальше-то? Дальше - снова общежитие, та же обста-
 новка, серость и тоска нашей жизни.
  Нет, все это была иллюзия, суррогат реальности, которая
 только еще сильней обнажала нашу пустую жизнь. Поэтому я и гово-
 рить о ней не хочу. Пусть восхищаются этим те, которые ничего не
 видят и не понимают, которые рады клюнуть на все блестящее, а __су-
 __ти _.не хотят знать.
  Но, - скажут мне, - с домашними же какие-то отношения сохра-
 нились у меня? Поддерживала же меня как-то мысль, что когда-то я
 увижу их, вернусь в родной город, как-то применю там то, что уз-
 нал за годы в столице? Прямо я отвечать не буду, а вместо этого
 приведу эпизод, который был со мной в середине второго года, ког-
 да я во время зимних каникул решил съездить домой. Вот я двое су-
 ток трясусь в поезде. Мелькают реки, знакомые города, станции.
 Все ближе, ближе... Вот уже и подступы к моему городу, знакомые
 поля, деревни, заснеженный шлагбаум... Вот и перрон, и станция.
 На перроне меня встречают те, которых я столько лет знал, с кото-
 рыми провел всю жизнь - и мать, и отец, и бабушка, и еще некото-
 рые близкие люди, и младший брат. Первая радость, приветствия
 после долгого расставания... Мы все вместе едем домой. Вот и мой
 дом, и знакомые стены, и обстановка, и следы каких-то моих давних
 занятий и увлечений... Все, вроде, такое близкое, родное, такое
 дорогое и единственное. Но что это? Почему так напряженно и не-
 ловко за столом? Почему нам как бы не о чем говорить, как бы не-
 понятно зачем вообще общаться? Почему эти стены и комнаты кажутся
 мне какими-то странными,чужими, и пребывание здесь не радует ме-
 ня, а, наоборот, наводит какие-то грустные, тяжелые чувства? Все
 ясно - я слишком давно не был здесь. Я слишком надолго покинул
 свой дом, и разорвалась какая-то связь. Та жизнь, другая - в том
 шумящем городе, среди незнакомых людей, с трудностями самостоя-
 тельности и одиночества - она-то и стала моей настоящей, она-то и
 заполнила меня теперь всего, вытеснив из меня эту, прежнюю .жизнь.
 Мой дом теперь там - в огромной Москве, в этом диком корпусе,
 среди моих новых товарищей-студентов. Они теперь моя родня. И я с
 удивлением смотрю на эту прежнюю, давно забытую обстановку, как
 на что-то постороннее и чужое, и на прежних, столь когда-то близ-
 ких и родных людей - почти как на чужих. Москва, студенчество ли-
 шили меня дома. Я теперь взрослый, самостоятельный человек -
 один, совсем один... Помню, я тогда так и не добыл там срока -
 уехал через три-четыре дня.
  Единственное, что меня иногда развлекало - это общение с
 природой. Уж не знаю, почему мне это так сильно полюбилось. Я
 иногда выбирался один в подмосковные поля и леса - и только тут
 получал полное облегчение. Я непременно любил, чтоб один. Так уе-
 дешь иногда на какую-нибудь незнакомую станцию, отойдешь, выйдешь
 в поле - и тут, что называется, можно только рот раскрыть. Золо-
 тятся кругом хлеба, рядом стоит стог. Из ржи синими глазками
 смотрят на тебя васильки. Зеленеет на горизонте дальняя полоска
 леса. Над всем этим, в бездонном синем небе кружит жаворонок. И
 небо - огромное, от горизонта до горизонта, и клубящиеся облака в
 нем, и ослепительное, так жарко греюшее солнце... И видя это, я
 как-то отходил, и глаза мои открывались, и душа моя распахива-
 лась. И бродя часами в полях, я иногда замирал от странного, но
 очень твердого чувства. Я вдруг вспоминал город, и то, что там
 было со мной - и вдруг ощущал, что вот оно - то, что со мной сей-
 час - настоящее. А то, что со мной было там, все эти месяцы и го-
 ды, вся эта жизнь, которой мы все вместе живем, все это студен-
 чество и институты - так, обман, мираж. И все, что было со мной и
 этот год, и прошлый - и со мной, и со всеми моими товарищами -
 ненастоящее, какое-то _нереальное. И, расправив плечи и дыша пол-
 ной грудью, я шел все дальше и дальше, в каком-то особом волнении
 - конечно, все же для того, чтобы к вечеру снова повернуть к
 станции и вернуться в Москву. Конечно, это чувство тоже было
 что-то вроде миража.
 
 
  Но как же так, спросите вы, - разве можно так отзываться о
 целой области жизни, о жизни всего студенчества? Ведь таких людей
 миллионы, и для города это обычное дело - по крайней мере, поло-
 вина именно таким образом входит в жизнь! Неужели объявить жизнь
 всех этих людей ложной - и, в конце концов, куда же все-таки деть
 те добрые воспоминания, которые во многих этот этап оставляет?
  О добрых воспоминаниях я уже сказал. Что же касается мно-
 жества людей, то это-то, по-моему, и самое ужасное. Ну я бы мог
 понять, если бы такое делали с одним, специально в виде наказа-
 ния, или уж, по крайней мере, с немногими. Это было бы тяжело, но
 по крайней мере можно понять - человек провинился и за это стра-
 дает, иначе в этом мире нельзя. Но массовость явлений, их "узако-
 ненность", включенность даже как нечто естественное и неизбежное
 в определенную область жизни!..
  Я невольно чувствовал, когда писал, что это похоже немного
 на Достоевского с его "Мертвым домом". Но Достоевский-то знал, о
 чем писал, и что там иначе и нельзя. Это ведь было одно такое
 место, или, по крайней мере, несколько мест, где людей специально
 собрали, чтоб наказать, и не каких-то людей, а особых, нечто пло-
 хое совершивших - так что понятны все эти ужасы. Но здесь, здесь,
 в центре культуры и цивилизации! Столица, и множество приезжих, и
 эти "корпуса", общежития - в т.ч. и студенческие, и целая область
 жизни этих иногородних, рядом с которой другая область жизни, от-
 части с ней связанная - образование. Приехать за тридевять зе-
 мель, с надеждами и мечтами, чтобы потерпеть в жизни крах, под-
 линное крушение, или потратить уйму сил на изучение вещей пустых
 и непонятных, чтобы потом убедиться, что они не нужны тебе в жиз-
 ни - не вещи ли это одного порядка? А нам их еще пришлось в себе
 соединить.
  У Достоевского, когда читаешь, находишь то, что и ожидал, к
 тому же знаешь, что это далеко, в особых местах, которые специ-
 ально для этого и предназначены. Здесь - весь эффект в неожидан-
 ности, ибо как же ты можешь предполагать, что приезжая в столицу
 и пробираясь к вершине образования ты такое здесь встретишь! К
 тому же впечатляет и неограниченность, ибо все это не собрано в
 одном месте, а раскидано по Москве, везде, где по ней стоят эти
 корпуса-общежития и высятся здания институтов.
  Я знаю, многие со мной не захотят соглашаться, скажут, что я
 смотрю предвзято, что меня сбили с толку, быть может, случайности
 или обстоятельства моей собственной жизни. Что ж, может быть и
 так, я о себе судить не могу - может быть, случайности жизни или
 качества характера наложили свой отпечаток; но в одном я пок-
 лясться могу. Как бы ни были искажены и предвзяты мои взгляды - я
 искреннен. То, что я решил записать сейчас - мой опыт, опыт двух
 с половиной лет, когда я жил этой жизнью и видел все это своими
 глазами. И пусть кто-то говорит, что это не может быть так, что я
 гляжу мрачно, что в жизни этой гораздо больше света и радости. Я
 не буду с ним спорить. Точнее, я не буду доказывать ему что-то
 доводами и логикой. У меня перед глазами просто стоит тот сту-
 дент, который в середине второго года у нас покончил с собой,
 выбросившись из окна.
  Другие, может, и согласятся со мной, но скажут, что это все-
 го лишь эпизод - студенческая жизнь, что это всего лишь несколько
 лет, так сказать, дверь, за которой все и начинается. Что ж, я
 согласен, что это дверь. Но я не в состоянии назвать "эпизодом"
 целых пять лет. Вернее сказать, что это как раз наоборот, целая
 жизнь, быть может, даже более глубокая и яркая, чем все остальные
 годы, судя по возрасту, на который она пришлась. И потом - если
 такая дверь, то что же можно ожидать за этой дверью? Будет ли у
 вас желание входить туда? Я иногда пробовал говорить со студента-
 ми старших курсов, которым уже приоткрылось краешком, что будет
 дальше, и с некоторыми выпускниками - картина, честно говоря, та-
 кая, что меня что-то туда не тянет. Эти годы учебы имели по край-
 ней мере один результат, который я ясно в себе ощущаю. Я стал бо-
 яться жизни. Я вовсе не стремлюсь окончить и как-то начать дальше
 жить, я не хочу узнать, что там, за дверью.
 
 
  Но я должен вспомнить, наконец, почему я здесь, как я здесь
 оказался. Вот уже месяц, как я лежу в палате и наблюдаю жизнь
 больных, и, кажется, уже начал привыкать к этой жизни. Иногда да-
 же кажется, что так всегда было и будет, и странно - меня послед-
 няя мысль даже не очень пугает.
  А началось все просто. Два с половиной года я учился спокой-
 но, и только наблюдал все эти ужасы и странности, которые бывали
 у нас в институте и общежитии, пока, наконец, не пришло время
 этим тучам сгуститься и надо мной. Началось, как обычно, с того,
 что я не сдал экзамены. Я и сам не заметил, как эта опасность ко
 мне подкралась - видимо, решил после двух лет, что все в порядке,
 перестал заниматься - ан, тут это и произошло. Я кинулся на пе-
 ресдачи, пробовал учить - но все уже было без толку. В феврале
 меня отчислили из института по неуспеваемости - и тут же, через
 несколько дней, выселили из общежития. Но перед тем, как меня вы-
 селили, на мой адрес пришла повестка. Они в месяц призыва обычно
 присылают, и всякий раз надо им предъявлять бронь, т.е. что я
 студент института, и у нас с первых курсов не забирают. Но на
 этот раз брони у меня уже не оказалось. Я туда, сюда ткнулся -
 все без толку, потому как я несколько дней уже вовсе не студент.
 Пришлось идти в военкомат. Там меня сразу стали записывать, ос-
 матривать, так что чую - плохо дело, вот-вот заберут, к тому все
 идет. Стал с ребятами советоваться. Ребята подсказали, что единс-
 твенный путь - через здоровье, т.е. освобождение по медицинским
 мотивам. Тут я забегал. Потому что это только говорится так, что
 "доблестные вооруженные силы", и что служить в них для каждого -
 большая честь, а по правде-то туда не больно рвутся, особенно из
 студентов. Обошел несколько поликлиник, в одной из них мне, нако-
 нец, дали нужную справку. Тут еще тоже вопрос - какая справка
 нужная. У нас, студентов, есть целая система о том, по каким бо-
 лезням освобождают, а по каким нет. Если, например, жаловаться на
 живот, или на то, что нога болит - не освободят. Я выбрал нужную
 болезнь и получил справку. Но тут оказалось, что этого мало, что
 не верят так, по справке, и что нужно проходить обследование. Нас
 прямо от военкомата, прямо с комиссии погрузили в их "воронок" и
 повезли. Приезжаем, я оглядываюсь. Какая-то заснеженная террито-
 рия, на ней - домики, раскиданные то тут, то там, вокруг каждого
 домика и вокруг всей территории - заборы. Нас ввели в один из
 них, водитель открыл дверь, я не понял как, мы вошли и он сразу
 же за нами закрыл. Я сразу понял, что больница. Вокруг люди в бе-
 лых халатах и стены больничные. Нас сразу раздели, отвели в душ,
 забрали одежду и документы и одели в какие-то костюмы, одинаковые
 и синие. Это у них такая общая форма для больных. Я сразу, как
 надел этот костюм, так почувствовал себя каким-то каким-то дру-
 гим, будто не я, а другой человек. Точно говорю. что-то с того
 момента во мне изменилось. Врач отпер другую дверь - и мы вошли
 уже внутрь, в главное отделение. Дверь за нами снова закрылась. Я
 огляделся...
 
 
  Вот я здесь уже больше месяца, и все продолжаю оглядываться.
 Некоторые впечатления от этого места я уже описал. Я бы с удоволь-
 ствием привел их и больше - но уж больно они скучны и однообраз-
 ны. В один и тот же час - подъем. Застилаем постели и уборщица
 моет пол - и тут же сразу на завтрак. После завтрака палата зак-
 рыта, нас туда не пускают - вот и приходится до обеда слоняться
 по коридору. Так и вижу этот коридор, полный одинаковых синих фи-
 гур. Кто-то сидит на скамейке, кто-то у стены на кровати (они у
 нас даже и здесь стоят), кто-то без цели слоняется между ними.
 Лица у большинства какие-то потерянные, замкнутые, люди будто уш-
 ли в себя, так что не встретишь открытого взгляда. Разговоры ка-
 кие-то краткие и напряженные. Редко с кем удается спокойно пого-
 ворить - таких здесь всего несколько человек. Наконец, эта пытка
 кончается (а это действительно пытка, такое времяпровождение,
 лучше, чем в одиночной камере) - нас ведут на обед. После обеда
 вновь тоска, но тут нам разрешают разойтись по палатам. В эти
 спокойные часы я обычно и пишу на этих листках. Что делать - за-
 нятий здесь никаких, книг мало, никто меня не навещает - вот и
 попробую научиться связно излагать свои мысли, а заодно кое-в-чем
 в жизни разобраться. Так время идет до ужина, после которого мы
 снова не можем попасть в палаты, а идем в комнату для игр, где
 стоит также телевизор, или остаемся в столовой, где происходит
 что-то вроде лечения, состоящего из склеивания конвертов и соби-
 рания розеток. (Монотонная эта работа, как предполагается, спо-
 собствует укреплению психики больных.) В игровой комнате мы сидим
 за нардами и шашками, и одновременно смотрим телевизор - а потом
 идем спать. Вот и все наше разнообразие. Так повторяется изо дня
 в день.
  Я уже давно на это и не обращаю внимания, а иногда вместо
 этого предаюсь странным мыслям. Иногда мне кажется - ну, в конце
 концов, какая разница - дома, или в общежитии, или _здесь? Везде
 люди, везде жизнь. Здесь даже какая-то особенная, поскольку люди
 на долгие недели оказались в закрытом пространстве. Здесь понево-
 ле появляется какая-то мягкость, предупредительность. Люди, ли-
 шенные практически всего, оказавшиеся "на дне", как-то по-особому
 начинают замечать друг друга. Честное слово, я удивился - здесь
 как-то особенно много тепла, больше, чем в остальной жизни, я в
 некоторые моменты особенно это замечал. Вот я временами и думаю -
 какая, в конце концов, разница, где?.. Лишь бы были люди вокруг, и
 тепло, и давали спать, и кормили. В корпусе-то нашем этого почти
 не было. Здесь к тому же и лекции не заставляют учить. Я тут, на-
 конец, со многими уже познакомился. Больные, конечно, искалечен-
 ные люди, с неудавшейся судьбой - но ведь - живые!.. Такие, кстати,
 как раз особенно и нуждаются в заботе. Мы так с некоторыми здесь
 по вечерам сидим, разговариваем - так ведь все живые души, и каж-
 дый по-своему глубоко раскрывается. Иногда, честное слово, начи-
 наю так размышлять, последнее время все такие мысли приходят.
  Но на время им поддашься, а потом опомнишься и скажешь себе
 вдруг - нет! Нельзя поддаваться, нельзя себя хоронить! Потому что
 здесь не жизнь - а только видимость жизни! Даже, лучше сказать -
 настоящая могила! Это какой-то свой мирок, искусственный и ненас-
 тоящий, в нем воздуха нет, в нем можно задохнуться! Только хоро-
 нить людей можно в таких местах! И вдруг так страстно захочется
 выйти отсюда, что так и ждешь, когда закончится срок обследова-
 ния, и даже не важен результат - уж лучше, чем здесь, в армию ид-
 ти!
  Но если все кончится благополучно и меня освободят, тут не
 легче вопросы. Что дальше делать? Как жить? Неужели снова в мой
 институт? Но это значит - снова книжки, снова экзамены. Домой я
 ехать не могу - с домом меня уже ничто не связывает. Делать я то-
 же ничего не умею - за два года учебы так ничему и не научился.
 Жить бездомным и воровать как-то вроде не к лицу. Нет, пожалуй,
 придется все-таки поступить в институт. Сделаю это не потому,
 чтобы я к этому очень стремился, а потому, что нет другого выхо-
 да. Затянула, засосала меня все-таки эта жизнь, так что я неволь-
 но стал ее частью. Я теперь - часть системы образования, вовсе не
 желая того, а значит и всего, что за этим следует - всей этой
 "научной жизни" и всех этих институтов, контор, "ящиков". Я знаю,
 что со мной будет, если меня освободят и я окончу. Наши студен-
 ты-выпускники подают хороший пример, я специально об этом говорил
 с ними. Буду сидеть в какой-нибудь конторе годами и стул проти-
 рать, да носить какие-то бумажки. Это вся система такая, вся та-
 мошняя жизнь - а я, сам не зная как, в нее попался. А начинается
 все с образования. Я потому и смотрю на него, как на "дверь" во
 все дальнейшее - потому что все в жизни связано, и одна область
 вытекает из другой, и все это вместе складывается в общую нашу
 жизнь. Какова же тогда эта жизнь?..
  Я, в сущности, потерял силы, мне ничего не хочется. Я смотрю
 на мое студенчество как на нагромождение каких-то бессмыслиц, и
 из них главная - это мое вынужденное пребывание в "желтом доме"
 в самой середине моего учения, так сказать, на его вершине -
 в середине третьего года. У меня нет сил жить. Все лишено для ме-
 ня ценности и смысла. Три года назад у меня были какие-то планы,
 надежды. Столица представлялась мне желанной, образование - за-
 манчивым. Я ехал сюда с надеждами, строил планы, представлял себе
 какое-то будущее. Теперь все ушло. Осталась только эта палата и
 больные. Все сошло на нет, превратилось в бессмыслицу. Я, навер-
 но, когда выйду отсюда, все буду сюда приходить. У нас многие
 приходят из прежних - приносят сигареты, бумагу. Все-таки здесь
 тоже жизнь - и не так-то просто избавиться от памяти о людях, с
 которыми провел в закрытом помещении долгие недели. У меня как-то
 все прежние лица побледнели в памяти, и это будет единственной
 возможностью о ком-то заботиться, чувствовать свою связь с
 жизнью. Но, впрочем, что я говорю! Нет, конечно нет - я и глазком
 не приду взглянуть сюда! Как только выпишут, тут же забуду нав-
 сегда и это место, и все здешнее. Потому что, как ни бессмысленно
 и дико все _там - но там все же свобода, а здесь - тюрьма. Даже и
 не вспомню об этом месте, и всякую мысль буду гнать...
 
  Нет, все же как странно! Здоровый, молодой, полный когда-то
 таких надежд - и вдруг оказался у разбитого корыта! Нет планов, нет
 целей, везде кругом полная бессмыслица. Мне ничего не нужно, я
 ничего не хочу. Что будет со мной дальше - мне все равно.
  Сегодня я, наконец, узнал, что я освобожден от армии и что
 Меня скоро выпишут. Я не знаю, радоваться ли мне этому. Нет планов,
 нет никаких желаний. Все пусто. Зачем жить?..
 
 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"