Эшелон въехал в длинный, плавный поворот железной дороги. После изгиба железнодорожной колеи начинался прямой путь, выводящий на крупную сортировочную станцию, расположенную в пяти-семи верстах от места нашего нахождения.
Подошел к открытой наполовину двери вагона, взялся левой рукой за сделанную из металлического прутка ручку. Потряс её, проверяя прочность крепления, вдруг вспомнив, что бывали случаи, когда железные приспособления выпадали вместе с креплением из полусгнившего дерева годами не ремонтировавшихся вагонов. Свесился над насыпью на половину длины руки, напрягшейся под весом тела до возможности рассмотреть жилы на тыльной стороне предплечья.
Хорошо были видны тянущий эшелон паровоз и большая часть теплушек. Повернувшись назад, для того чтобы осмотреть хвост состава, увидел только ближайшую теплушку, закрывавшую все остальные, так как последние вагоны в поворот ещё не вошли.
В мареве поднимающегося от нагретой земли воздуха можно было с трудом разглядеть первые дома железнодорожного посёлка и въезжающие в него последние вагоны военного эшелона соседней части. Всплыло в памяти лицо командира части, что за множество встреч по делам военным стал моим товарищем и даже другом.
Паровоз дыхнул паром и встал. Похоже, остановка будет долгой. Станции забиты непонятными вагонами. Пришло на ум объяснение, их невозможно перегнать на запасные пути, оставляя тем самым имущество без присмотра. Пропускная способность из-за отсутствия исправного тягового состава низкая. Да и пути изношены, приходится не ехать, а плестись.
Кругом выжженная солнцем степь. Запах полыни.
Передняя часть теплушки отдана в моё распоряжение. В остальной половине находятся три бойца и два коня. Солдаты заняты обыденными делами, лошади стоят недвижно, только изредка перебирают копытами.
До фронта далеко и не мешало бы нам всем нормально отдохнуть, хорошо выспаться.
Утром подходил один из от безделья ищущих для себя занятия командиров. Предлагал издать приказ о проведении в подразделениях боевой подготовки.
Во всём теле разлита лень, и хорошо понятно состояние всех моих бойцов.
Да и какая подготовка в теплушках. Так, сплошная болтовня.
Пообещал подготовить распоряжение к завтрашнему дню. Но делать этого не буду. Отговорюсь, придумаю любое, пускай и глупое объяснение для того чтобы надолго отстал.
По тому как уходил командир было отчетливо видно его недовольство мною.
Ну, да и черт с ним.
Сейчас немного на него сержусь, вспоминая как часто он лезет не в свои дела.
Но, это мой боевой товарищ. И ему многое можно простить за личную храбрость. Сам ему обязан за выручку в трудных положениях. А пару раз даже спасал он мне жизнь, приходя в критических ситуациях на помощь.
Хотя, и он мне многим обязан. Было дело, и я раз вызволил его из смертельной западни.
Начальник штаба прислав посыльного приглашает отобедать в свою теплушку, находящуюся через две впереди по ходу. Иду туда, приветливо здороваясь с выглядывающими из распахнутых дверей вагонов бойцами.
Весь обед состоит из одного блюда, не считая непонятно где раздобытой холодной ключевой воды. Мне предложен огромный кусок жаренного мяса. Думал, не осилю всё, но в конце с удивлением увидел, что справился.
Вернулся к себе и улёгся для послеобеденного отдыха.
Разбудили.
Долго наблюдаю как из глубины степи скачут к нам два всадника. Первый, проскакав с хвоста эшелона, задав при этом вопрос часовому стоящему на тормозной площадке, запрыгивает прямо с коня в открытую дверь теплушки. Передаёт мне пакет и тут же сообщает, с чем связано его прибытие.
Ничего экстремального в возникшей обстановке не нахожу. Враг продвинулся через необороняемый участок фронта, дело для боёв в этих степях обычное, и занял находящуюся в пяти километрах от железнодорожного поселка станицу.
Жара и продолжительное безделье вытеснили из головы и тела присущую мне инициативность. Лениво перебираю неспешно приходящие в голову мысли. Останавливаюсь на том, что после высадки личного состава на станции нужно просто организовать оборону напротив захваченного врагом поселка, не отдаляясь далеко от железной дороги. Чтобы далеко не возвращаться.
Но, прочитав доставленный пакет до конца понимаю, что легко не отделаться. Приказ подписан прибывшим недавно из Москвы высшим командиром. Вождём революции. Блудным сыном паразитарной цивилизации. Он не будет раздумывать и церемониться в случае даже неполного, показного исполнения приказа.
От такого не спасёт и комдив. Будет легендарный командир героической дивизии с выражением глубокого расстройства на лице разглядывать землю под своими ногами, когда меня поведут на расстрел.
Первый батальон высадился из эшелона и уже построен на околице станции. Отдаю приказ на организацию атаки. Задержавшийся с высадкой второй батальон должен догнать идущие на штурм цепи в поле.
Долго рассматриваю в бинокль огромную, поросшую жесткой травой степь и едва видимую, прячущуюся у горизонта станицу. Тяжело вздыхаю. Ничего не поделаешь, надо идти в атаку самому.
Солдаты и командиры расслаблены от длительного нахождения в теплушках. Все двигаются замедленно, как перегретые на солнце. Замечающие меня не ускоряются, а просто имитируют быстрыми движениями тела активность. Бег трусцой одного из старых и обстрелянных солдат вызывает усмешку.
С громким смехом, используя нецензурные выражения и армейский юмор подгоняю своего старого знакомого. Находящиеся рядом со мной солдаты улыбаются, а потом и громко смеются. С трудом, подначивая отдельных старичков, обкладывая благим матом неразумно попавшихся по пути всех других, потихоньку удаётся расшевелить людей.
Прошли уже более половины дистанции до противника, когда он начал артиллерийский обстрел. По звуку определяю, бьет батарея, состоящая из трех трехдюймовых пушек. Но по частоте разрывов ясно, боеприпас у них невелик, недостаточен для ведения заградительного огня.
Необходимо уйти из-под обстрела, а для этого нужно ускорить движение цепей. Иду в центр правого фланга намереваясь отдать распоряжения комбату. И тут обстрел прекращается.
Приходит мысль - спешить не надо, спешка ни к чему. Посыльный пару минут назад сообщил о том, что недавно проследовавшее через станцию подразделение зашло в станицу с противоположной стороны и уже подходить к её центру. Требуется однозначно исключить возможность ошибочных обстрелов друг друга.
Желательно прекратить атаку, подарив славу соседям, так как они практически уже заканчивают это дело. Но приказ однозначен - станицу брать тебе. Чтобы исполнить его, пускай формально, необходимо хотя бы зайти на окраину поселения.
Артобстрел возобновился. Батарея противника поменяла позицию, перенеся её из центра станицы куда-то в степь, правее. И бьёт уже из двух стволов. Третья пушка похоже по всему потеряна, или оставлена в спешке. Да и с таким запасом боеприпасов она будет только затруднять отступление. А тащить не боеготовое орудие отвлекая на это личный состав, которого всегда некомплект, только усложнять смертельно опасную ситуацию.
Левый фланг отклонился в сторону железнодорожного полотна. Иду в сопровождении двух солдат к ним.
Подхожу к тому излишне инициативному командиру. Даю ему команду на изменение направления движения и цели атаки.
Возвращаясь к правому флангу, там существует опасность кавалерийской контратаки противника из дикой степи, подхожу к центру образовавшегося разрыва пехотных цепей. До хорошо просматриваемой окраины станицы остаётся дистанция в триста метров.
Метрах в тридцати впереди и левее взметается в небо земля. Первый прилёт снаряда. Стреляет пара орудий, значит сейчас прилетит другой боеприпас.
Звука взрыва не слышу.
Вижу, как в трех метрах от меня образуется глубоко в земле воронка и летят мимо комья чернозема.
Опускаю голову вниз и отстраненно смотрю на свой разрезанный осколком живот. На комок, состоящий из вывалившихся на степной грунт из живота желудка и кишок. Желудок тёмного синего цвета в переплёте толстых вен. Зелёного светлого цвета кишки. Рассматриваю свой желудок, удивляясь его величине. Вспомнил, обедал совсем недавно. Жалко съеденного за обедом, было так вкусно. И вот эта великолепная пища так обидно пропадает. Лежит в грязи у ног.
Крови не видно.
Рядом лежат тела двух убитых солдат.
Подходят трое солдат. Атака закончилась почти сразу же после моего ранения.
Кладут на подъехавшую узкую двуколку.
Рядом с повозкой неопрятно одетый фельдшер с большим бочкообразным животом.
Один из солдат, сильный, кряжистый, по виду хозяйственный крестьянин, осторожно укладывает рядом с телом выпавшие внутренности. С надеждой спрашивает у костоправа о возможности зашить всё это обратно.
Младший медик устало и грустно улыбается.
Возничий из лечебного состава части, тот самый фельдшер, везёт меня на железнодорожную станцию. Теплится надежда, что хирург из медицинского вагона окажет помощь, и останусь дальше жить.
Повозка неспешно вкатывается на перрон. Останавливается под растущими у здания вокзала деревьями. Почему этот извозчик двигается так медленно. Ведь нужно торопиться. Делать так, как это всегда происходит при перевозке раненых.
Первый путь не спеша освобождается нашим эшелоном. Открывая этим для моего обзора второй путь. На нём стоит только что прибывший военный эшелон. Как помнится, он двигался вслед за нами.
У его вагонов собралась группа из одних командиров. Старшему, начальнику штаба дивизии, докладывают о моём тяжелом ранении. Он с расстройством, прекрасно слышимом в перешедшем с тенора на альт голосе почти кричит, вещает о совсем недавно погибшем командире другого полка. Я его знал, но не очень хорошо. По-видимому, от нервного напряжения, а может ещё от чего, да хотя бы от холодной водки, кашель сдавливает ему натруженную глотку. Прокашлявшись, он шепотом бормочет себе под нос - а теперь вот ещё один, где же я таких командиров наберусь.
Рядом стоящий начальник штаба моего полка доводит до его сведения то, что в части имеется исключительно инициативный командир, способный возглавить подразделение. Они друзья с этой выскочкой.
Я расстраиваюсь. На моё место этого... Какое для меня унижение.
Отстраняюсь от этих глупцов, впадаю в депрессию.
Возвращаюсь к себе, или в себя. Не по зову, а после просветления, осознания текущей ситуации.
Начинаю видеть с покрытых фуражками голов группку командиров; стоящую на перроне повозку с моим телом; двух уставших людей, замерших рядом с опустившей голову уморившейся лошадью; залитые солнцем железнодорожные пути; замершие на путях составы. Рассматриваю открывшуюся панораму с небольшой высоты.
Вид небывало светел и всё вокруг прекрасно.
А затем, в сияющем солнечном пространстве, подхваченный неощутимой мощной силой, быстро удаляюсь от всего этого. Всё выше и выше. В блистающие божественным светом голубые небеса.
Post Scriptum. В 41-м году эвакуационный эшелон, в котором находился мой отец, под Москвой разбомбили немцы. В нём ехали воспитанники детских домов из разных областей страны. Когда разбежавшихся детей собирали из близлежащих к железной дороге лесочков, то задачи нахождения документов вывозимых учреждений не стояло. Так мой будущий отец утратил связь с своей семьёй.
Как он оказался в детдоме, и что с ним в нём было - это отдельный разговор, другая печаль.
На радиостанции "Маяк" существовала передача, создание которой инициировала детская писательница Агния Барто. Через эту радиопрограмму отца нашли три его сестры. В первый день встречи, повествуя за торжественным столом о родственниках, я присутствовал при этом, младшая сестра отца рассказала, с отчетливо слышимой гордостью в голосе, что у такой-то их тётки муж был командиром полка у Чапаева.
Закончила рассказ фразой - "Его ранило так, что кишки выпали".
Post Post Scriptum. Одно просторечное, ненамеренно циничное изречение подвело итог жизни человека. Оно погасило в моей памяти потустороннюю яркость мистических снов, виденных примерно за год до того, как я услышал вульгарное высказывание случайно найденной тётушки. Обесценила для меня воспоминания чужой души на время, на годы становления личностью, но не навсегда.