Если все это - неправда,
Зачем тогда снятся сны?!
(Роберт Рождественский)
Пролог
Пронзительно ясным днем. В знойный час его апогея. Когда только две маленькие белые тучки пятнали картинно синее небо. Они, эти похожие на неприкаянные души воздушные создания природы, с перерастающей в страх тревогой за своё существование наблюдали, как в пока видимой только ими загоризонтной дали образуется грозовой фронт из чудовищных черных облаков, и начинает медленное и грозное движение на лежащую под ними, изнуренную льющимися из космоса потоками взбудораженных частиц территорию.
Два предвестника грядущего катастрофического изменения измучившей подлунный мир адским пеклом солнечной погоды, трепеща от осознания своей неминуемой гибели, начали робко растворяться в атмосфере. По странности сложившейся ситуации - это как человеку докричаться до бога - исчезающие клочки пара возбудили своей маленькой трагедией напряжение во всем окружающем пространстве. Напряжение разрешилось гигантским электрическим разрядом в высших слоях атмосферы. Воздух плотных слоёв воздушной стихии, способных реагировать на воздействие путем передачи его другим средам, отпрянул от наэлектризованных высот. При этом кратко усилив давление на лежащий под ним океан. Не способная к сжатию вода передала первоначальный электрический импульс ложу океана. Это привело к смещению двух тектонических плит. Возвратный импульс от их движения оказался настолько слаб - показывая своею немощностью бессмысленность сочувствия всему умирающему - что достался только водной среде. Отмщающий за нежданную обиду толчок земли привел всего лишь к появлению единичного колебательного движения на поверхности воды. Породив этим огромную, а потому ленивую океанскую волну. Цунами неспешно двинулась подальше от неспокойного места.
Долго не встречая преград, уже начав сама собой ослабевать, накатилась та на пустынный, узкий и неимоверно крутой пляж далёкого, одиноко торчащего посредине водной пустыни острова.
Крошечный участок суши являлся в этой необитаемой части земного шара высшей географической точкой равноудалённого от материков, в основном покоящегося под водами Атлантического океана Срединного хребта.
Испытывающая упадок сил исполинская волна, наткнувшись на препятствие, от возмущения появления его в момент начала своей слабости, а не ранее, когда была способна смести всё на своём пути, вознеслась вверх. Но, осилив лишь отвесный пляж в изнеможении улеглась у подножия почерневших то ли от количества преодоленных лет, то ли от воздействия солёной жидкости гранитных скал.
Лишь слегка прикоснувшись к их подножию.
Помазав каменные плиты белой пеной.
Взбудораженная бестолковыми ветрами волнующаяся мизерная часть выглядевшего таким бесконечным мирового океана неопределяемую по размеру паузу, затраченную вселенной на восстановление точки отсчета сбившегося со счёта времени, полежала в задумчивости на тёплом песке.
Не найдя никакого смысла в совершённом деянии, сожалея о напрасно растраченной силе - вскипая в возмущении от резонно зародившейся обиды на раззадорившие её воздушные потоки и на себя, так глупо поддавшуюся чужому влиянию - схлынула с дикого брега.
Затем, должно быть окончательно разочаровавшись в этом занятии, первоначально казавшимся таким крайне полезным всему сущему миру, устав от тщеты бытия, как будто застеснявшись своей несдержанности, бесшумно, словно в величайшем смущении, скрылась в тёмных глубинах подступающей к острову бездны.
Расширяющей зрачок до размера глаза ночью. В тот её час, когда свет падал не сверху, так как не в состоянии был пробиться сквозь слой навалившихся из-за горизонта чёрных облаков. Уже превратившихся к этому времени в накрепко спрессованные грозовые тучи.
Свечение поднималось от земли, от океанских вод. Потому оно лишь тускло подсвечивало выровненную катком земного шара плиту воздушного тумана цвета сажи.
Скопление недавно буйствующего водяного пара став однородным утратило грозовое напряжение.
Штормовой ветер, продолжая творить насилие над водной поверхностью - вода извечно алкала наполнения светом, насыщения энергией, мечтая этим обрести дарующую бесконечный покой силу - привёл в ярость одну из череды океанских волн. Они с многочасовым отставанием двигались шеренгами вслед за той первой, дневной, что совсем недавно так смиренно возлегала на необитаемом пляже. А затем в отрезвлении упокоившейся.
Желая отомстить за незаслуженно нанесённую обиду если не ветрам, то всему миру, эта взбесившаяся волна помчалась по бесконечным водным просторам. Встретила чёрные скалы маленького островка на своём пути. Бросилась на них грудью. И разбилась.
На приподнятое над окружающим миром, венчающее остров иссушенное, каменистое плато долетели только хлопья серой морской пены. Недолго просуществовавшие во враждебной для них среде эфирные клочки эфемерного пуха солёной воды.
Подобно этим океанским волнам моё сознание три раза подходило к грани пробуждения. Первые два раза, едва лишь начав ощущать мир светлый и живой, отступало в бессилии. А в раз последний разбилось вдребезги о ту незыблемую грань.
Глава 1
Осколки разбитого зеркала не теряют способность отражать свет. Их можно собрать, склеить. По сравнению с некогда целым составленное из кусков создающее мнимое изображение стекло будет неизбежно, иногда до неузнаваемости искажать отраженное. Совокупность разрозненных частей утратит те составляющие, что будут утеряны или превратятся при разбитии в невесомую, исчезающую в забвении, алмазами поблескивающую при полёте в небытие пыль.
Не утратившая способности существовать сущность, при возникновении у неё потребности, способна собрать в единое разрозненные визуальные фрагменты памяти. Но воспоминания будут состоять только из эпизодов. Часть отдельных событий потеряется. Отголоски прожитого будут неполными, дискретными, недостоверными. Восстановленная информация априори исказится. Большинство фрагментов бытийного существования будут утрачены безвозвратно. Неприятные его части неосознанно, чаще сознательно отметутся реконструирующимся субъектом.
Не было осознанных попыток проснуться, выйти из морока несуществования.
Было так, как будто реагируя на световое раздражение извне захотел моргнуть намертво закрытыми глазами.
Как океанской волне для того чтобы начать сокрушать скалы не хватает в маловетреную погоду мощи шторма, так и моему эго бесконечно долго не хватало железной воли для того чтобы пробудиться.
В следующих попытках своей реставрации сознание только и успевало, что выхватывать из бытия на короткий миг окружающую тьму.
Тьму иссиня-чёрного цвета.
Затем, меня неожиданно и обыденно, как будто утренний луч солнца упал на лицо, разбудил свет. Нет, в первый раз не сам свет, а его ощущение.
Потом было, его слабое проникновение сквозь толщу жидкого вещества.
Затем было, невозможное мне измерить временем, периодическое созерцание окружающей среды. Безжизненная жидкость постепенно принимала всё более светлые оттенки зелёного цвета. Мелькнуло слабой искрою прозрение. Понял, вспомнил слово после безвременной паузы - это вода.
Были случайные эпизоды длительных и неинформативных наблюдений окружающего водного пространства.
В один из множества коротких пробуждений раз глубина надо мною резко уменьшилась, и я вознесся над волнами. Вынырнул. Не высоко, но сумел увидеть мерцающую отражениями солнечных лучей водную поверхность.
Затем началось постоянное истончение водной толщи. Оно продолжалось неимоверно долго.
Запомнилась игра света вокруг меня. Световые зайчики хаотично перемещались, гонимые устрашающими кляксами серых, тёмных теней.
Вдруг появившиеся вокруг при очередном прозрении плети растений колыхались, извивались в воде. Чем тревожили и пугали.
И был неожиданный, радостный прорыв солнечного света всей своей лучезарной мощью на очень короткое время.
Тревожное ожидание повторения. Страх - А вдруг не пробьется больше до меня дарующий счастье жизни свет.
А потом, постоянные появления ставшего тёплым солнца. Светила радости. Озаряющего периодически поверхность воды надо мною отблеском своего пламени так, как будто некто раскатывал по водной глади тончайшей плёнкой ослепительное серебро.
И я просыпаюсь всё чаще и чаще.
Часто видел себя и происходящее рядом с собою немного сверху и со стороны.
Со временем бока начали обрастать тёмно-зелёными, похожими на мох водорослями. От этого возник и начал тяготить душу внутренний дискомфорт. После недолгого размышления решил не обращать на них внимание. Эти водные организмы не оказывали никакого ощутимого физического воздействия на мою оболочку.
От плавающей рядом стайки маленьких рыбок отделилась одна. Своим костистым ртом проскребла по боку. Видимо поедая водоросли.
Вогнавший в секундную истерику испуг заставил затрепетать моё сущностное эфирное тело.
Попытался забиться в отсутствующий угол. Из похожей на рыцарский шлем вершины камня нырнул вглубь, в мертвящую беспросветным покоем середину монолита. Потом ещё ниже, в его заволакиваемую донным песком пяту.
Быстро успокоился, осознав, что костистый рот рыбы не смог отщипнуть от монолита даже едва заметной частички. Такое воздействие не сможет повредить моё прибежище и за века.
В одно из пробуждений почувствовал первоначально тревожащую, а затем пугающую, чужую мысль. Она вызвала у меня панику.
Мысль была опасна самой принадлежностью тем, кто вспомнил обо мне.
Кто находился в этот момент вне земного пространства, вблизи укрывшей меня зеленой планеты.
Мысль тяжелая читалась однозначно. Это было неудовольствие мною. Угрюмое стороннее размышление давило, заполняло собой окружающее камень пространство. Проникнув в гранит, оно было прочитано мною как чужая, устрашающая идея о моём полном уничтожении. Я, вместе с теми мыслителями, стараясь суждениями не обнаруживать себя, поучаствовал в рассмотрении способных возникнуть после этого событий. И до меня дошло, что некоторые из последствий стирания с лица земли остатков существования убитого врага были неприятных для них.
Я унижал смотрящих сверху на эту планету тем состоянием, в котором находился.
Гнев их был чреват катастрофическими последствиями.
Но, меня настолько всё устраивало в существующем положении дел, что я не только быстро вернул от рождения присущее мне как прирождённому воину в моменты смертельной опасности спокойствие, но и решил упрямо противиться тем мыслителям наверху.
Они ещё раз объявлялись надо мной. Возвращаясь из двухлетнего и не удачного вояжа за местное солнце пролетели подобно кометам. Феерично задев собою границу атмосферы планеты. В час тот небо было затянуто сплошным покровом плотных, как будто состоящих из удушающей пыли, цвета песков пустыни облаков. На нижней кромке грязных туч играли адские сполохи земного огня.
Во второй раз неудовольствие было уже значительно слабее. Как будто про меня вспомнили мимоходом, или были так слабы, что не способны оказались дальше думать. Поражение отбирает силы.
Если меня и не захотели забыть совсем, то отстали, оставили в покое до бог знает какого времени. Предпочли не связываться, опасаясь пробудить в антагонисте агрессию загнанного в угол животного.
Или были заняты более серьёзными делами.
Происшествие - случайное посещение укрывшей меня планеты грозными существами - послужило толчком к пробуждению мыслительного процесса. Появилась неосознанная необходимость оценить случившееся со мной.
Из глубин слабых остатков стирающейся памяти лениво поднялось смутное, трагичное воспоминание. Оно почему-то, скорее вопреки всему, ещё осталось у меня от предыдущего состояния.
Воспоминание, дающее мне право - исходя из высшего понимания справедливости - самому решать свою участь.
Они совершили нечто такое, что ныне позволяло мне быть выше их.
Ах, да-а-а... Они меня убили.
Глава 2
И возникли из постепенно возрождающейся, излечивающейся от амнезии памяти зрительные образы былого:
- Во время своего последнего боя я поверг их предводителя. Да, сделано это было весьма неблагородно, с применением бессовестной воинской хитрости.
Это было подлое убийство.
Медленно, осторожно, держась двумя руками за эфес, готовый в любой момент прекратить движение, перевернул меч жалом вниз. Наклонил оружие, держа его двумя руками. Эфесом от себя, острие между ног. Вытянул руки в сторону противника, показывая этим всем понятными жестом, что отдаю жизнь на волю победителя. Надеялся на то, что создания с одурманенным идеологией мозгом обязаны терять рассудок. А значит - Должны утратить, хотя бы частично, в грозящей смертью ситуации присущую всему живому осторожность. Надежда трепетала в моей груди под напором неверия в подобную удачу. Никто бы в такой ситуации, из мне подобных, не позволил противнику приблизиться к себе с оружием в руках.
Если только для того, чтобы опережающим ударом наказать хитреца. Тем доказав окружающей публике своё очевидное превосходство.
Держа оружие остриём вниз, я собирался молниеносно перевести клинок в горизонтальное положение и нанести колющий удар.
Или, не сумев сблизиться на нужную дистанцию, провести короткий быстрый выпад вперёд всем телом, и вращая двуручник только кистями рук выполнить удар режущий.
А дальше, пошла импровизация. Порождённая неожиданной ассоциацией, возникшей в моей голове от вида перевёрнутого меча. С целью подготовки к замышленным мною ударам, с опаской и неверием в возможность осуществления задуманного, ожидая каждую секунду услышать запрещающий окрик, перенёс хват обеих рук с рукояти на редкостно длинную и толстую - чем разительно отличалось моё оружие от большей части ему подобного - пяту. Мельком глянул на завершившие задуманное движение руки, и даже застыл разумом и телом на секунду, осмыслив увиденное - Длинная пята вместе с горизонтальной гардой и рукоятью обликом стали похожи на символ веры пришельцев.
Поднял крестообразный, случайно образовавшийся символ - в мир, недавно бывший нашим, привнесённый захватчиками - к своему лицу. Сжатые кулаки скрыли от глаз чужих презрительную, изуверскую улыбку, что играла на моих губах.
Как можно не смеяться над созданиями, сделавшими из орудия пытки своего Господина - Предмет обожания и преклонения.
Злоба людская многих превращает по смерти в бесов. Богом стал только один Человек.
Кто способен лобызать орудие его убийства...
Я ударил. Крупный, полнотелый, одетый в защищающие только от воздействия окружающей среды одежды, опустивший оружие враг долго стоял в растерянности, не веря в возможность своей гибели.
Он пал.
Мой меч рассеет любой божественный туман.
Использование обмана для достижения победы считалось достоинством в нашем обществе. Чем гнуснее был обман, тем неизбежнее он превращался в легенду.
На множестве разгульных пиров где я побывал обратил внимание на то, с какой гордостью хвастались мои сородичи проявленным ими во время битвы воинским плутовством. Особенно всех веселили рассказы о том, как попадался враг на примитивную, давно не используемую нами в схватках между собой хитрость. Иногда даже завидовал тем, кто умел так восхитительно, а главное своевременно и всегда удачно применять коварные боевые приёмы. Разумеется, если верить рассказам захмелевших хвастунов, которые как я помню в подавляющем большинстве своём, за исключением разве что двух-трёх раз, странным образом никогда не были подтверждены хотя бы одним очевидцем.
Глава 3
Они убили меня тогда, когда я находился в беспомощном состоянии.
Это было нарушением ортодоксального базиса гуманитарного пространства, состоящего из множества квазигуманных аксиом, формирующих основание их якобы милосердной доктрины.
Невозможно понять какой из векторов мышления становится базисным.
Становится всегда, или достаточно часто.
Но, лишь на некоторое время.
Каждая истина несёт в себе опровержение предыдущей аксиомы.
А радикализованная догма стремится унизить все другие.
Пришедшие совершили акт, ниспровергающий саму основу принесённого ими учения.
Сотворили то, что сделало их веру ничтожной.
Это действие вестников новоиспеченной веры уже через короткий век не найдёт оправдания у пока неразвитых духовно, утерявших старые верования и не способных, на данном этапе развития, обрести собственную истину аборигенов. Отсутствие доводов обосновывающих убийство приверженцев другой веры, старой веры, не требующей жертвоприношений в любом виде, приведёт к появлению в умах аборигенов мечты о гуманизме. И родится молодая вера - альтернатива победившей религии пришельцев.
Новым адептам привнесённого учения уже привито подспудно ожидаемое и с таким энтузиазмом принятое понятие - милосердие. Оно явится веским, если не основополагающим камнем в фундаменте привнесенной религии.
Они оправдывали свое вторжение в наш мир распространением высшего, правильного и добродетельного вероисповедания. Как будто вера в любого бога, даже в кровожадного идола бывает низкой. Устанавливают правильного бога - победители всегда правы, да надолго ли. Добродетельного бога - но только вот мораль всегда внедряется в умы своих адептов, однако почему-то не считается обязательной для миссионеров.
Нарушение проповедниками установленной основополагающей догмы в самом начале распространения доктрины - чем не насмешка над разумом. Но, разум есть подарок бога. А значит - Они глумятся над богами.
Архангелы новоявленные, допустившие подобное, не могут не понимать, что этим превращают себя - причём, самое главное, в своих же пока закрытых для прозрения глазах - в лживых фигляров. Перед своею гибелью поймут.
И что с того, что нравоучители, по естеству личины, не способны уличить себя в деяниях постыдных.
Не оправдаться этим никому и никогда.
Одно упокоенье - чем больше подлость, тем дольше и сильнее болит совесть. Она болит и после смерти.
Потом, через определённое продолжительностью людской памяти количество лет, исказив случившееся пояснениями, толкованиями и умалчиваниями они снова оболванят своих адептов и усыпят свою совесть.
Но, это будет когда-то потом.
А сейчас...
Сейчас есть я!
И я способен выдохом глубоким в эти светлые лица поднять с земли сотворённый ими, начинающий погребать истину словесный мусор. И загнать этот горящий сор обратно в лживые глотки лицемеров.
И нет им оправдания в веках в том, что я мерзавец.
Я, не учил других быть справедливыми и добродетельными.
Не учил прощать своих врагов.
Мораль и честь - Слова не из моего девиза.
Вера, допускающая исключения - обязана погибнуть.
Из ничего, из ниоткуда, появляются новые боги.
Возможно, их порождает уставшее от ожиданий пустое пространство.
Пустота - много раз разочаровавшаяся в своих несбывшихся надеждах; обманутая результатом сбывшихся надежд; вновь, наперекор отрицательному опыту, надеждой увлечённая - вновь сотворяет божество.
Новых богов порабощают новые идеи. Почитаемые ими как истины.
Возбуждённые очередным обманом мысли, новоявленные бредоносцы стремятся осчастливить своей правдой другие вселенные.
Как беременные тараканы они расползаются по соседним пространствам. Несут в своих гадких котомах беснующуюся истину. Исподволь внедряются в чужие миры и постепенно в них обживаются.
Продуктами своей жизнедеятельности - наставлениями, увещеваниями, осознанным обманом - изменяют тысячелетиями существующие по изначальным законам, пропитанные своей правдой, скреплённые собственной верой, имеющие родных, древних богов - мироздания.
Огнём безумного слова буйных проповедников, огнём костров из идолов, книг, живых людей выжигают старую веру.
Былую правду объявляют ложью.
Убивают утративших воинственность старых богов.
Глумясь над прежней правдой, не знают - а думать не хотят - что насмешками обрекают на неотвратимую гибель и свою новую религию.
Смеясь над старым, через короткое время станут смешны сами.
Убивая других, убьют себя будущих.
Уверовав в своё бессмертие, становятся смертными.
Мирам иным навязанное верование, в конце концов, становится противным. И, вызывает лишь брезгливость.
Оно становится подобным останкам неудачно раздавленного таракана.
Ребёнок совершивший акт познания с удивлением понимает, что сверкавший в солнечных лучах хитином, только что наполненный прекрасной тайной зародыш жизни - всего лишь гадкая слизь. Вглядись и осознаешь.
Глава 4
Смутно, отдельными эпизодами припоминаются тяжелые и опасные споры:
- Близкая родственница. Единокровная сестра. У нас разные матери. Впрочем, они между собой также дальние родственницы. Как в сущности все являются родней друг другу в нашем роду.
В нашей ранней юности моя мимолетная любовница.
Стоит напротив молодая, стройная женщина в плотно облегающей черной одежде. Изредка поблескивающий тончайший панцирь закрывает полностью, с кончиков пальцев ног до подбородка, сексапильное тело. Что до потери самоконтроля влечет к совокуплению мужскую плоть. Но не меня в тот роковой момент. Красивое, крепко загорелое лицо. Опасная в начале неожиданной атаки на противника как гадюка в первом броске. И как гадюка становящаяся слабой в бросках последующих.
Из памяти всплывает то, как тяжело мне было. Уже я видел смерть свою проникшую в меня сквозь готовую возникнуть рану. Повинуясь не команде мозга, а инстинкту начал поворот туловищем, пытаясь увернуться за мгновение до начала её попытки смертельного удара черным змеиным мечом в солнечное сплетение. Непроизвольно нудит грудь при каждом воспоминании. Каменеет пресс живота. Утягиваются внутренности к позвоночнику. До дрожи в сердце не хочется повторения подобного нападения.
Узкий, необыкновенно длинный меч с клинком волнистой формы. Заметил его только после начала нанесения удара. Клинок изготовленный во мраке изначальной тьмы мелькнул серебром сверкающего серпа вдоль ребер. Как только успел уклониться... Удивляюсь даже сейчас.
Рассказываю и, по трезвому рассуждению, понимаю - спасли меня врождённое чувство вечной опасности, и постоянная готовность к драке.
Убить её не дали мне мать и наши общие тетки. Да и дрогнуло что-то в груди, когда смотрел, воздев над головою меч, на детскую любовь.
Красива бесподобно. Черноволосая чертовка.
Именно после этой схватки меня начали признавать одним из лучших бойцов мира сего. А после еще нескольких, более приличных, так как дрался с именитыми мужами - лучшим.
С ней спор, когда был вынужден отвлекать своё внимание на других - атака могла начаться с любой стороны, от каждого из окруживших нас - был равен гибели...
Я спорил с ней и уцелел.
- Старый, крепкий, коренастый, бородатый мужчина. Мощь всей вселенной нашей и сила демиурга.
Мой отец.
Убивший всех, кто когда-либо осмеливался возразить ему...
Готов был драться с ним жестоко, надеясь победить случайно. Но не убить. А он меня способен уничтожить. Тем более имеет на это все права.
Я спорил с ним. И остался жив.
- Из соседнего мира своего ворвавшийся в наше первородное пространство мощнейший муж, значительно старше меня возрастом. Мой брат.
Уж с ним-то спорить.
Спорить с тем, кто в распрях становится безумен!
Я спорил. Он не обезумел.
И я продолжил спор с другими.
И ещё, и ещё...
Мать не сказала мне ни слова, лишь устало присела на землю и опустила голову в печали. Смирилась с гибелью моей, поняв бессмысленность и бесполезность просьб о милости других ко мне. Молиться иль умолять богини не должны и не умеют.
Я спорил со всеми, и никто не убил меня.
И даже приняв общее решение - меня удалили, но не уничтожили.
Моя правда была неоспорима.
У них была своя правда.
Они хотели уцелеть. Готовы были ради самосохранения покинуть своё Отечество.
Готовились пожертвовать своим миропониманием, своими убеждениями.
Они ошиблись в своих предположениях.
Ошибка эта обошлась им слишком дорого.
Так дорого, что содрогается моё тело в ознобе при осмыслении всего произошедшего с ними.
Богам! Надеяться на милость?
Надежда правит слабым человеком.
Надеяться Творцам на жалость к ним - Какая глупость.
Глупость Абсолюта быть может только абсолютной.
А я хотел всего-то умереть непокорённым.
С оружием в руках.
Мы могли пойти в бой всем родом. Тогда непременно погибли бы. Даже не успев вступить в схватку.
Меня одного не посчитали серьёзной опасностью.
Какой пустяк - Бегущая в атаку одинокая букашка. С примитивным, хотя в ближнем бою и неотразимо смертоносным мечом в руках она смотрелась анекдотично для подготовившихся к отпору, вооруженных неизвестным в нашем мире оружием. Излучателем света, сжигающим на расстоянии так, что не остаётся даже пепла.
Я сумел нанести удар!
Я! Его убил!
Из всех бойцов моей вселенной! Я сумел!
Глава 5
Их гибель...
Гибель не успевших вступить в схватку совсем немногих из тех немногих, кто вышел на бой рядом со мной. Но, не вместе со мною.
Иные убежали...
Себя прекрасно вижу...
На мне защита из тёмно-серого металла.
Мощь воина.
На голове нет шлема.
Да, такого можно и должно испугаться.
Иду с горы, иль с облаков - Один.
Знаю - Иду в последний бой.
Оценил себя - Очевидная, беспрекословная, угнетающая, совершенная, ангельская мощь.
Непреодолимая броня, а под ней - Не человеческое тело, а монолит. Скала, созданная из силы.
Угроза всему, живому и неживому. Угроза не только смертным существам, но даже планетам, а может и вселенным, и пространствам. Такая веет на меня смотрящего, от меня идущего в атаку мощь, что хочется мне в своём видении исчезнуть, оказаться вне досягаемости, покинуть это пространство.
Покинуть сновидение.
Отстранился, устав участвовать в происходящем.
Непостижимое его могущество пугает, отталкивает.
Потрясение моё превращает в моих глазах свершающего подвиг ангела, или идущего на гибель бога в ужасающего монстра.
Но, сейчас он - Это я.
И я - Прекрасен!
Чудовищно красив.
Хотелось бы стать, или хотя бы быть в другой жизни таким.
Но нет, не стану.
И я им не был никогда.
А, может, всё-таки...
Было бы здорово!
Нет. Не я.
И устрашился себя сам.
Корявая кожа лица похожа на корку высококачественного металла.
Толстая кожа из победита - затвердевшего в момент кипения чугуна.
Никаких эмоций на лице.
И пышет в мою душу не жар кипящего металла, а страх.
Трепет святой души ореолом окружает моё, иль не моё, божественное тело.
Всмотрелся в глаза без зрачков.
Глаза не человека, но погибающего бога.
Окончательно осознал - Нет, таким в этой жизни мне не стать.
Мелькнувшее сожаление о невозможности превратиться в подобного героя, сменилось пониманием - Смертный не будет таким никогда.
Мне б в этой жизни такую кожу.
И такую силу!
Глава 6
В разрыв из странных облаков,
Прикрывших плотно жаркое светило,
Спустился я в пустынную долину,
Что станет полем для моей последней битвы.
Я не искал своих врагов;
Они из тех, кого не ищут.
Я знал, они придут.
Мне ждать недолго.
Бог новый появляясь жаждет одного -
Он должен уничтожить богов старых.
Противник в белых одеяниях.
Бросив взгляд, с удивлением определил - под ними нет доспехов.
Но, оружие в руках пришедших блажить о новой правде способно поразить любого на расстоянии таком, что не предоставит возможности мне к нему близко подойти.
Я, смог!
Я показал готовность сдаться.
Их архипастырь, самый мощный, с округлым животом, в хламиде белой, смертельно ранен мною.
Окружают.
Один - он видел бой наш и низкую мою уловку - до безумства жаждет мести. Направляет своё непостижимое оружие на меня.
Другой, принявший на себя обязанности вождя после моего сокрушительного удара, орет-повелевает ему и другим, подоспевшим к месту схватки - приказывает остановиться.
Мне предлагают сдаться.
Льстят, обещают, напоминают, взывают...
Бегу на них с мечом воздетым.
Меч режет небеса.
Ужасаются.
Затем ожесточаются.
Испепеляя все цвета пространства бьёт из рук одного из них ослепительная молния. Летит в меня.
Я всё-таки очнулся.
После такого?!
Удивлён...
Дальше, всё расплывчато.
Или не удалось вспомнить, или осмысленно удалено сознанием из памяти.
А может быть, об этом не рассказывают мне.
Сколько было битв и побед. Сколько было пиров и веселий. Сколько красавиц...
А вспомнилось только это.
Только грезами сыт не будешь.
И опять погружение в сон разума.
Томительный покой прерываемый всё более частыми пробуждениями.
Глава 7
Постепенно расширился обзор в воде.
При очередном недолгом выходе из состояния несуществования заметил - воды сверху совсем немного.
И, вот уже её стало столько, что обнажились наполовину мои бока.
При последовавшем после длительного беспамятства пробуждении ощутил, что лежу в грязи.
Вода два раза возвращалась, покрывая меня глубоко на неопределяемое время.
Исчезли разросшиеся по бокам в виде лохматой бороды тёмно-зелёные водоросли.
Выбелился под солнцем верх камня.
И вот вдруг увидел весьма ограниченное близлежащее пространство.
Раз на третий мог уже видеть окружающее на некотором, как сумел определить измеряемом несколькими десятками шагов расстоянии.
В следующем пробуждении узрел открывшуюся территорию, но всего лишь в одну сторону. Смотреть мог только строго вперёд, правда, уже на многие сотни шагов.
Видел залитую ярким солнечным светом необитаемую землю. Большую её часть занимали белые плоские холмы, между которыми плескалось мелководное море.
Холмы состояли из тонких плит лёгкой породы. Края многих плит были острыми. Меловые пласты отличались друг от друга цветом. Тёмно-серые слои перемежались светло-серыми, но более других было белых. Они, отражая солнечные лучи, глушили все другие цвета.
И земля казалась девственно чистой.
Пробудился уж в который раз. Злое раздражение на бессмысленность и надоевшую бесплодность всех предыдущих выходов из состояния покоя настолько овладело душой, что она забилась в негодовании.
Немного успокоившись осознал, что наполовину ушел в грунт.
Понял - началось погружение в поверхностный слой земного шара.
В миг следующего просветления, утопая в плотном глинистом грунте почти полностью, опасливо подумал - могу навсегда утерять себя, став частью планеты.
Долго думал, поняв невозможность противостоять. В конце концов согласился со своим неминуемым полным исчезновением после слияния с землёю. А затем впал в долговременное очередное беспамятство.
В последний раз, находясь ещё в предельной заторможенности, впрочем, позволившей отрешённо просуществовать мне века, вышел из состояния забытья лежащим в распаханном поле.
Рядом на холме пряталось в сосновом бору деревенское кладбище. Внизу бежала небольшая речка, через которую был переброшен сооруженный из двух стволов деревьев мосток.
Подошел человек. Взял в руки. Повертел разглядывая. Провёл ногтем по оставшейся от водорослей полоске тёмного цвета. После короткого обдумывания бросил в помятое старое железное ведро, предполагая использовать в каменке.
Будут нагревать на открытом огне, а затем плескать воду для создания пара.
Огонь не позволит оставаться в булыжнике.
Тихо, определив необходимость этого самостоятельно - без чьего-либо давления, знал и помнил, что попроси и помогут, но просить не пожелал - после многократных неудачных попыток, покинул своё удивительное и противоестественное для любой души место нахождения.
Нашел точку в черном своде каменного шлема, надавил силой воли. Точка тихо раскрылась в темноту космоса. Видимого мной в обратной перспективе.
Как будто вытянул себя из ставшей опасной материи. Раскрутился по кругу и тяжкими усилиями метафизической сущности ускорил движение. После многочисленных безуспешных стараний, через вымотавшие меня мучения, открыл в камне черное окно.
Нырнул в тёмное пространство.
Шагнул вперёд.
Без жалости отринул камень.
Завершил необъяснимо долгое в нём своё пребывание.
Глава 8
Вдали, за пределом привычной материи, не испытывая страха и отринув нахлынувшую печаль о безвозвратности потери души, наполнившись привычной уверенностью в себе, увидел пред собой всё успокаивающий хаос.
Пройдя половину ведущего к полному исчезновению пути почувствовал их.
Они появились каждый в своём пространстве.
Пространства имели вид светло-коричневых облаков.
Облака казались легкими тучками на фоне застывшего предо мною, пока ещё на изрядном расстоянии ужасающего фронта первоосновы бытия.
Это были те двое, что два раза опасно нависали надо мной.
Они ждали, что я попрошу.
Ждали, но сами не предлагали помощь.
Знали хорошо, запомнили навсегда - Кто я. И каков я в схватке.
А я готов уже был с ними вновь сразиться.
Не сомневаясь, помня - Шансов нет.
В этот раз, приблизиться к себе не дадут.
Пришли они затем, чтобы помочь - Если попрошу.
Я мог бы стать одним из них, но собою не остаться.
Попросив помощи я бы не капитулировал.
Так как в результате самоотречения становился бы равным им.
Я не подтвердил бы этим их победу - Их победа несомненна.
Я подтвердил бы их правоту.
Понял я, окончательно постигнув себя, и сразу ощутили они - Не попрошу.
Шагнул, встал на путь ведущий в хаос первичного бытия.
Приготовился исчезнуть, раствориться в первородном состоянии материи.
Теплилась почти неосязаемая, исчезающе слабая надежда - Сознание моё станет частью сознания первозданного хаоса и когда-нибудь поможет ему структурироваться, стать новым и великим.
Стать частью возникшего из неисчезающего хаоса очередного грядущего порядка.
У каждого порядка свой Абсолют.
Я мог бы, если повезёт, стать мизерной частью такого Абсолюта. Того, кто не увидит разницы между людьми и их богами.
Я не стану им.
Не стану даже частью его.
Может быть, хотя бы частицей - пускай смутной, пускай тысячелетиями невостребованной - его памяти. Памяти нового Абсолюта.
И, когда-нибудь...
Как можешь ты надеяться?
Мечтатель.
Тебе мечтать?
Смешно.
Смеяться перед смертью?
Глупо.
Уйди.
Погибни.
Боялся - могут помешать.
Не помешали.
Или? Если живут воспоминания...
Возможно изменили. Засунули украдкой в меня душу. Инвазировали чуждым паразитом, инородной заразой - неведомой нам сущностью. Сделали бессмертного смертным.
Эпилог
Почему в камне?
В середине континента уже робко бродили по лесам стаи существ похожих на людей. Разумные создания, покрытые густым рыжим волосом, с изготовленным из шкур животных подобием одежды на некоторых особях.
Мне не ответить.
Не получил за многовековой период пребывания в камне никаких новых чувств, мыслей, знаний. Одни эмоции.
Была ли необходимость находиться в таком состоянии?