Не спрашивайте меня, как это получилось, я не могу воспроизвести все свои действия, приведшие к тому, что в ноябре 1982 года, в возрасте 14 лет, я совершил незапланированную поездку в Европу. Вот так вот вылетел без документов и багажа, наличных денег и планов, на самолете KLM в Амстердам, влекомый рядом случайностей и забавой иностранной журналистки. И волей судьбы вернулся на родину.
Позже я узнал, что подобные истории в аэропортах случались и с другими.
А началась она от моей огромной любви к авиации, особенно в её гражданской части. Авиация была для меня знаком избранности судьбой: в те времена в небе просто так не оказывались.
И для поддержания этой любви время от времени меня тянуло оказаться ближе к самолетам, и уж если не удастся их потрогать, то вволю посмотреть. С этой целью я, инкогнито от родителей, стал самостоятельно ездить в международный терминал Шереметьево.
В те времена подростки в местах скопления иностранцев считались потенциальной проблемой. Власти справедливо опасались, что, оставшись один на один с иностранцем, наши подростки сразу начнут клянчить артефакты зарубежной жизни или просто могут выдать, ко всем чертям, известную им государственную тайну.
Так что раз возраст мне было не скрыть, то приходилось скрыть государственную принадлежность, одевшись и ведя себя соответствующим образом, то есть одеждой выдать себя за подростка-иностранца, к которому власти претензий не имеют.
Итак, в то утро я прибыл на автобусе 551-го маршрута со станции метро "Речной вокзал" в Шереметьево-2.
Доехал без приключений.
Для начала я покрутился у забора, поглядывая на торчащие над ним хвосты самолетов с яркими значками авиакомпаний. Каждый хвост казался билетом в другую жизнь.
План был такой: подняться в ресторан на пятый этаж, успеть рассмотреть как можно больше самолетов, причаливших к аэропорту, а еще лучше пронаблюдать взлет и посадку как можно большего количества бортов. Потом надо было также инкогнито покинуть аэропорт, по дороге домой готовя праздничный репортаж для друзей.
Вошел в аэропорт смешавшись с группой галдящих иностранцев. Затем я отделился от них и, не спеша, придерживаясь естественных препятствий и складок местности, стал пробираться в сторону лифта на пятый этаж. Приходилось быть очень осмотрительным. С одной стороны, надо держать скорость, присущую иностранцу, а с другой - как можно быстрее пройти простреливаемое пространство.
А пространство было пристрелено.
Так что приходилось быть очень осмотрительным. И тут во время очередной перебежки я встретил её.
Она стояла в самом центре зала - словно кадр из красивого заграничного фильма, случайно вплетённый в будничную суету аэропорта. Высокая, с фигурой, вычерченной уверенными, почти вызывающими линиями, она притягивала к себе взгляд.
Её короткие светлые волосы, словно подсвеченные изнутри, были в продуманном беспорядке.
Она рассеянным взглядом смотрела на окружающих, казалось, не вникая в подробности происходящего.
Одета она была так, что любой прохожий невольно задерживал на ней взгляд. Мохнатая белоснежная шуба, - небрежно распахнута, открывая обтягивающий свитер, подчёркивающий аккуратную грудь и линию талии. Джинсы сидели как вторая кожа, вытягивая силуэт, а высокие чёрные сапоги добавляли образу дерзкой элегантности.
В правой руке она держала тонкую чёрную сигарету - не как привычку курильщика, а как продолжение своего образа.
В ней невероятным образом объединились навеянные детством мои образы идеальной женщины: образ дочки короля из мультфильма о "Бременских музыкантах", образ дерзкой красавицы, собранный из заграничных фильмов, и что-то ошеломительно новое, не имеющее примера в моём не таком продолжительном прошлом.
Она была воплощением той самой женской красоты, о которой я смутно мечтал, и таинственной свободы быть собой.
Каждый её жест, каждый поворот головы словно говорил: "Я знаю, что вы смотрите. И мне всё равно". И именно это "всё равно" делало её ещё притягательнее - как запретный плод, как обещание чего то большего, чем просто встреча с ней.
Я застыл на месте, в нескольких метрах от неё.
Внезапно наши взгляды встретились. Я перестал дышать, парализованный. И как загипнотизированный продолжал бестактно смотреть на неё. И, видимо, выглядел очень глупо. Тем не менее я успел добавить к её образу, что у неё серые глаза, высокий лоб и тонкие губы.
К моему ужасу, она тоже не отводила взгляд. Напротив, с каким-то любопытством она продолжала спокойно разглядывать меня с ног до головы. Потом случилось невозможное - она улыбнулась, как будто поняв причину моего смущения.
Её улыбка, казалось, содержала в себе и ответный интерес ко мне, и явное одобрение моей реакции на неё.
Ситуация становилась какой-то нелепой: я продолжал стоять с каменным лицом, может быть, даже с открытым ртом, пялясь на неё, она, улыбаясь, смотрела на меня, позабыв о дымящейся сигарете.
Противостояние закончилось тем, что она мне подмигнула и пошла в сторону очередей на паспортный контроль.
Я продолжал стоять, ошеломлённый, смущённый, испуганный, заинтригованный, наблюдая за её удалением от меня.
Это странное внимание ко мне... Случилось что-то невероятное.
И эти переживания дорого мне обошлись, как и любой жертве, потерявшей бдительность и попавшей во внимание хищника.
Ко мне неспеша приближались две женщины в милицейской форме, с сомнением разглядывая меня.
И я заметался. Бежать было опасно - это могло выдать во мне советского подростка, нелегально разглядывающего иностранцев в их естественной среде.
Но и медлить было нельзя. Ещё была надежда, что меня примут за подрастающего иностранца, может, из какой-нибудь отсталой в части одежды страны, но всё-таки легально находящегося в зале вылета.
Вот тут наступает та часть рассказа, где, по-хорошему, я должен бы, для заинтересованных лиц, дать пошаговую инструкцию, как без документов и билета оказаться по ту сторону паспортного контроля.
Но, к сожалению, здесь я не смогу стать экспертом и проводником в западный мир наживы, чистогана и продажной любви. Потому что, как мне известно, по окончании всей этой истории и дачи мной соответствующих показаний маршрут от остановки автобуса 551 до выхода на самолет, который мог бы получить моё имя в среде диссидентов и перебежчиков, был надёжно закрыт.
Внезапно огромный зал распахнулся передо мной, как сцена огромного театра. Высокие потолки, широкие коридоры, стеклянные стены, за которыми виднелись силуэты самолётов.
Воздух был насыщен смесью духов, кофе и лёгкого сигаретного дыма.
Яркая вывеска валютного магазина "Берёзка" манила к себе россыпью матрёшек, самоваров, рядами разноцветных красивых бутылок. Всё такое заграничное, непривычное.
Я, конечно, сразу понял, что оказался за всеми проверками. И заволновался, но, если честно, из-за своего характера не очень сильно. Так как я был уверен, что мне за это ничего не будет, - так как я, собственно, ничего и не сделал. Не перелезал через забор, не проходил в двери, где явно указано "Вход запрещен", я сам, можно сказать, жертва слабой организации защиты вылетающих иностранцев от наших граждан. Потому сразу составил для себя план использования внезапно открывшейся возможности: побродить по залу, осмотреть всё как следует, особенно стоящие рядом с окнами самолеты, и сдаться властям, честно рассказав о том, как я здесь оказался.
Я стал воплощать план в действие. И, придав себе самый возможный иностранный вид, стал расхаживать по лжезагранице.
И тут я опять встретил её. Она стояла рядом с очередью на посадку в какой-то самолет и оглядывала зал, похоже, ища кого-то. Я медленно продвигался в её направлении. И наши взгляды встретились.
Она посмотрела на меня с радостным удивлением. И через несколько мгновений она поманила меня рукой. Я как во сне подошёл и услышал её волшебный голос.
- Эй, привет! Вот мы опять и встретились. В какие страны направляется мой юный путешественник?
Я стоял, стараясь придумать какой-нибудь вразумительный ответ.
- Ты один? - продолжала она спрашивать меня. - Где твои родители?
Я быстро соображал, чего бы такого ей ответить, чтобы задержать её внимание ко мне как можно больше.
- Да, вот, решил посмотреть мир, - ответил я, как мне казалось, в расслабленном иностранном тоне. - В одиночестве. А родители... они дома.
- Подожди-ка, а куда ты летишь?
Я загадочно пожал плечами:
- Куда получится, мир большой.
- А билет у тебя в какую часть мира куплен?
Я опять пожал плечами.
Кажется, сработало. Она посмотрела на меня широко раскрытыми от радостного удивления глазами.
- Так ты здесь без билета? А как ты прошёл паспортный контроль?
- А я его и не проходил, - ответил я голосом заправского перебежчика.
- Так ты беглец? Ты хочешь покинуть нелегально свою родину?
Вот тут даже не знаю, зачем я мотнул гривой. С одной стороны, мне очень хотелось ей понравиться, а с другой - мне вдруг очень "зашло" моё новое определение - "беглец". Тем более, какая разница. Вернётся к себе в заграницу, будет всем рассказывать, что вот так у нас в аэропортах без охраны беглецы расхаживают.
- Вот это да! - сказала она с восторгом, добавив какие-то восклицания на непонятном мне языке.
Похоже, под впечатлением, она извлекла из своей сумочки небольшую, обтянутую кожей фляжку и сделала оттуда пару глотков.
- Меня зовут Наташа Флер, я журналистка из Франции, сейчас живу в Голландии, делаю репортаж о подготовке к празднованию седьмого ноября в твоей стране. Как тебя зовут?
- Я Вадим Быстров, учащийся средней школы города Москвы, - быстро ответил я, как учили в школе говорить при встрече с инопланетянами.
Она протянула мне руку. Я от неожиданности как-то глупо пожал её обеими руками, как у нас делают при встрече почётных гостей. Это её развеселило.
В это время очередь на посадку закончилась. Стоящие у стойки две женщины с вежливым нетерпением посматривали на нас.
Наташа взяла меня за плечи и каким-то заговорщическим голосом спросила:
- И какие у тебя планы, Вадим?
- Планов пока нет, буду осматриваться, - ответил я, стараясь придать себе вид опытного беглеца.
Она несколько мгновений смотрела на меня, потом воскликнула:
- Ну раз терять тебе нечего, у меня есть план на тебя, пошли. Твоя задача, когда к тебе будут обращаться, просто молча, не говоря ни слова, утвердительно кивать головой. Играем?
Я кивнул головой, ещё не понимая, что она затеяла.
Она решительно взяла меня за руку и повела к стойке проверки билетов.
Когда мы подошли, стоящие у стойки женщины в форме вопросительно посмотрели на меня.
Наташа стала что-то им говорить, похоже, на французском языке. По мере её рассказа женщины вступили с ней в некоторую дискуссию, поглядывая на меня со всё более возрастающим сомнением. Потом они позвали ещё одного человека. Наташа перешла на более повышенные тона, стала показывать им какие-то бумаги, свои документы и билеты. Тут я заметил, что билета было два.
Когда на меня обращались взгляды, я, как и было уговорено, делал значительный кивок головой, подтверждая всё сказанное.
Потом женщины стали тихо переговариваться, видимо, решая, кому принять решение. И вот одна из них вежливо взяла билеты и через минуту с улыбкой указала на проход в сторону самолёта.
Наташа слегка подтолкнула меня в сторону коридора, ведущего на самолет, тип которого я даже не успел рассмотреть через стекла, ровно как и страну, куда ему предстояло держать курс.
Когда я заходил на борт самолёта, вы, наверное, подумали: "О чём этот чувак думал, он же практически предал свою социалистическую родину, а что с твоим коммунистическим будущим, что с родителями, да и вообще, ты знаешь эту женщину? В общем, парень, мажь лоб зелёнкой, готовься к суровой расплате, предатель родины". Да, в тот момент я не понимал до конца степень своей общественной опасности. Во-первых, я был ослеплён первой настоящей любовью с первого взгляда. Во-вторых, я, конечно, понимал, что делал что-то не совсем хорошее, но не верил, что за такое может сильно прилететь. Я смутно предполагал, что на том же самолёте и вернусь через несколько часов, когда все разберутся в цепи случайностей и ошибок, втянувших меня в это приключение. А самое главное, я ещё ни разу в жизни не "получал" по полной. Мне всё время везло. Чтобы я ни вытворял, мне всё сходило с рук, потому как я ничего особенного и не вытворял. И даже попытки иногда приписать мне какое-нибудь безобразие всегда проваливались, потому как все, глядя на мой ответственный и немного взрослый вид, не могли приписать содеянное мне. Я всегда был хорошим, воспитанным, уважающим взрослых мальчиком.
А потому я послушно оказался на борту Douglas DC-9 авиакомпании KLM.
Через десять минут наш самолёт отчалил от перрона и покатился под свист
турбин по рулёжным дорожкам на взлётную полосу.
Я впялился в иллюминатор. Наташа привалилась ко мне и тоже с интересом наблюдала за ситуацией за бортом.
Потом мы вырулили на взлётную полосу, немного постояли, турбины взвыли, меня прижало к спинке кресла, самолёт стал быстро набирать скорость.
- Эххха! - весело воскликнула Наташа.
И так под её весёлое восклицание рейс KL 302 оторвался от земли и стал набирать высоту. Потом он лёг на трассу в облёт Москвы, вышел на свой эшелон и деловито взял курс на Амстердам.
Часть 2. Москва-Амстердам. Мы
После набора высоты погасли предупреждающие лампочки, салон ожил: заговорили пассажиры, вдоль кресел забегали стюардессы, в воздухе появился сигаретный дым.
На борту было неожиданно много свободных мест (как я потом узнал, наших граждан транспортировали за рубеж "Аэрофлотом"). Отовсюду звучала громкая иностранная речь, часто прерываемая вспышками хохота.
Возникло ощущение, будто я попал на театральную постановку. И теперь мне тоже предстояло играть свою роль.
Наташа что-то быстро сказала проходящей мимо стюардессе.
- Не думала, что так просто получится. Но опыт и документы журналистки "Юманите" сделали своё дело, - сказала она назидательно, подняв палец. - Кроме того, нам повезло, что у меня был билет моего коллеги, который так и не смог выбраться из гостеприимных объятий рабочих автозавода имени Лихачёва.
К нам подошла стюардесса и протянула два стаканчика. Мне достался с апельсиновым соком. Наташе, похоже, с вином.
Наташа протянула мне свой бокал, и мы чокнулись.
- За приключение, за жизнь! - сказала она короткий тост и, не отрываясь, выпила свой стаканчик.
Потом она опять остановила проходящую стюардессу и стала делать какой-то более сложный заказ.
Пока она говорила со стюардессой, я разглядывал её. Теперь, без своей шубы, она казалась худющей и совсем молодой, почти девочкой - весёлой, капризной и очаровательной.
Наташа покрутилась в кресле, пытаясь пристроить свои длинные ноги, и начала неожиданно раздеваться.
Сначала скинула сапоги, потом принялась стягивать обтягивающий свитер. На мгновение мелькнул голый, упругий животик. Я украдкой наблюдал за ней.
Под свитером оказалась майка, на которой был забавный рисунок - веселый чертик с вилами улегся на лужайке. Что-то дерзкое и одновременно наивное.
Под чертиком было облако с надписью, похоже, на французском языке.
Наташа натянула майку, чтобы я лучше рассмотрел картинку.
- Нравится? Это я придумала...
Нарисовано было так профессионально, что я невольно воскликнул:
- Так вы ещё и рисуете?
- Нет, я только придумала, нарисовал мой друг. И, кстати, давай на "ты", мне всего двадцать четыре.
В это время стюардесса принесла ей ещё один стаканчик вина.
Наташа сразу отхлебнула.
- Вино, - пояснила она, увидев мой взгляд. - Пью, потому что дико боюсь летать. Представляешь?
"Врёт", - мгновенно решил я. Просто выпить охота. "Ох, какая она у меня проблемная", - как-то сладко подумалось.
Потом Наташа рассказала про себя, что у неё русские корни - её дедушка после революции оказался во Франции, что она закончила университет в Париже. Рассказала, как делала репортаж в Америке про общину хиппи, как жила с ними на берегу океана, как влюбилась в огромного хиппи-поэта и чуть не осталась с ним. Как была в Ливане и видела своими глазами, что такое война.
Всё это она рассказывала с такими подробностями и так доверительно, как будто мы были давними друзьями. Но в её глазах мелькало что-то другое - не гордость путешественницы, а скорее растерянность. Как будто, рассказывая истории, она сомневалась - зачем они ей были нужны. После рассказа о Ливане она замолчала и некоторое время смотрела в иллюминатор на облака. "Знаешь, самое страшное там было не взрывы, - сказала она вдруг, не глядя на меня. - А тишина после них. Пугающая тишина ожидания". И тут же, словно спохватившись, потянулась за вином.
После её рассказа я вдруг подумал, что она как ребенок, который хранит свои приключения как цветные открытки и показывает их всем, чтобы его похвалили.
Я стал лихорадочно думать, чтобы такого интересного ей рассказать в ответ.
Хоть в своей среде я считался мальчиком образованным (главное, потому что я не ругался матом), но всё же мне предстояла не простая задача - заинтересовать собой журналистку с университетским образованием и побывавшую во многих мира.
И тут я решился. Я ведь пишу стихи. Да, да, я уже давно пишу стихи, как только понял, что можно рифмовать всякие слова и вызывать этим восхищение родителей.
- Хочешь, я прочитаю тебе свой стих?
Прямое попадание!
Она даже присвистнула.
- Давай!
Я прочистил коротким кашлем горло и прочитал из своего любимого:
"Когда всё закончится
И школьный этап останется позади,
Быть может, что-то в прошлом блеснёт
Фальшивым золотом.
Но ценней, чем радость вдали..."
Она некоторое время озадаченно смотрела на меня, потом спросила:
- О чём этот стих?
Ура! На этот каверзный вопрос я знал ответ, у меня был с десяток подготовленных ответов на все мои стихи (смысл в них находила мама и потом разъясняла мне).
Потому я немного печальным голосом ответил:
- Это о времени и о том, что мы что-то упускаем в настоящем, о чём пожалеем в будущем.
- Браво! - воскликнула Наташа. - Ты молодец.
- Кстати, - продолжил я, развивая наступление, - я натура увлекающаяся. Наверно, даже слишком. Хватаюсь за все дела и очень люблю самолеты. Может, когда-нибудь буду авиаконструктором.
- Нет, нет, - внезапно перебила меня Наташа, - только не конструктором. Это же такая скукотища. Если любишь авиацию - летай на самолётах, владей самолётом. Ты не конструктор.
Наташа оценивающе посмотрела на меня.
- Ты скорее угонщик самолётов, угонщик за правое дело. Да, да - ты будешь идейным террористом, борцом со скукой и глупостью. Выжигать пошлость бомбовым тротилом! - она засмеялась. - Шутка. Конструктором, так конструктором. Они вроде неплохо получают.
После этого разговор рассыпался - начался обед.
В воздушную смесь салона добавились нотки сытной пищи. Опять забегали стюардессы, у нас на откидных столиках появились подносы с едой.
Наташе принесли ещё стакан вина.
Во время обеда я заметил, что Наташа сильно опьянела. Она сосредоточенно ковыряла вилкой в еде и почти не говорила.
Я посматривал в иллюминатор, но земля была закрыта сплошной облачностью. Жаль - там уже должна была быть та самая заграница.
После обеда я взял инициативу в свои руки и таки прочитал ей пару своих стихов. Рассказал пару смешных историй из школьной жизни. И ещё много всякой глупости.
Вскоре я заметил, что Наташа начала клевать носом. Стюардессы унесли подносы и она безуспешно пыталась устроить поникающую голову.
Пару раз её качнуло ко мне на плечо.
Потом она посмотрела на меня осоловелыми глазами и спросила:
- Можно?
Я не понял, чего именно, но кивнул.
Тогда она положила голову мне на плечо и, кажется, мгновенно уснула.
Я сидел, боясь пошевелиться. Такая близость ошеломила меня. Я вдыхал её запах. Слушал её дыхание. Немного тёрся щекой о её волосы.
Через некоторое время я немного успокоился. В это время в салоне стало как-то тихо. Вокруг все дремали или читали.
Потом во мне зародилось это желание, которое сначала меня испугало, но потом стало непреодолимым.
Я положил свою руку ей на колено. Ничего не произошло. Наташа продолжала ровно дышать. Тогда я медленно повёл ладонь вверх, пока она не упёрлась туда, где скрывалась самая мучительная тайна. Сердце бешено заколотилось. Под тонким слоем джинсовой ткани было всё... я почувствовал исходящее оттуда тепло. Я отдёрнул руку и закрыл глаза. Что это было?
Так я сидел, борясь с желанием повторить свой опыт и страхом быть замеченным.
Потом накатил жгучий стыд, а следом - сладкие, безумные мысли.
Так прошёл остаток полёта.
Когда самолёт начал снижаться, я осторожно дотронулся до её плеча. Она подняла голову и удивлённо посмотрела вокруг. Она была растрёпанной, немного опухшей, но от этого казалась ещё очаровательнее - как не выспавшийся ребёнок.
Похоже, ей было плохо. Она пошла в туалет и вернулась на место перед самой посадкой.
Наташа смотрела на меня озабоченно, с каким-то новым, невесёлым удивлением.
- Ты и правда летишь без документов? - тихо переспросила она.
Я кивнул, уловив резкую перемену в её настроении.
Тогда она обхватила голову руками и измученным, почти неслышным шёпотом выдохнула:
- Какая же я сволочь...
Часть 3. Амстердам-Париж-Москва. Я
Когда мы вошли в здание аэропорта, она дошла до первого телефона и кому-то позвонила.
Уже по тону её разговора я понял, что ничего хорошего меня не ждёт. Она со всё возрастающей тревогой поглядывала на меня, параллельно обсуждая что-то с кем-то на другом конце провода. Потом просто тихо заплакала, поскуливая.
Как-то обречённо повесив трубку, она подошла ко мне.
- У нас огромные проблемы. То, что мы сделали, - серьёзное правонарушение. У тебя могут быть очень большие неприятности.
Сказав это, она снова заплакала.
- Я так перед тобой виновата... Дура, опять решила поиграть в приключения...
Она обняла меня и стала плакать, уткнувшись мне в шею.
Я почувствовал странную смесь растерянности и облегчения: она сказала "мы".
Наташа позвонила ещё кому-то. На этот раз она, судя по всему, услышала что-то обнадёживающее. Она перестала плакать и стала что-то энергично обсуждать, посматривая на часы.
Закончив разговор, она вернулась ко мне.
- Ну вот, появился план, - сказала она. - У меня есть друг, очень влиятельный менеджер авиакомпании "Эйр Франс". Сегодня в Москву можно улететь только через Париж. Мы пройдём транзитом - без паспортного контроля. Только так можно оказаться в Шереметьево сегодня вечером. Если сегодня не получится, то всё пропало. Тебя начнут искать. Но я уверена, всё будет хорошо!
В офисе "Эйр Франс" нас уже ждали. Всё действительно было организовано.
Мне купили билет на какую-то другую фамилию. Оказалось, что на ближайший рейс в Париж уже заканчивается посадка, а на рейс из Парижа в Москву вот-вот начнётся.
Наташа обняла меня и опять заплакала.
- Всё будет хорошо! Поверь мне. Я так за тебя переживаю. И, похоже, буду переживать всю оставшуюся жизнь...
Затем, словно что-то вспомнив, она достала из сумочки бумажную карточку, на которой было написано "Nathalie de Flore, Journaliste L'Humanit;", и на её обратной стороне написала какой-то номер московского телефона и имя "Борис".
- Вот, как будешь дома - позвони по этому номеру. Это мой друг в Москве. Он найдёт способ сообщить мне, что ты в порядке. Умоляю, позвони, когда всё кончится.
- Хорошо, - коротко ответил я.
Потом мы обнялись. Я неловко поцеловал её в щёку, близко к губам. Она улыбнулась и, легко, едва коснувшись, поцеловала меня в губы в ответ.
Подошла женщина в форме стюардессы, и мы побежали.
Это был "Боинг-727". В отличие от рейса из Москвы, самолёт был забит до отказа. Никакого чувства праздника не было, все пассажиры вели себя тихо, не привлекая внимания.
В этот момент на меня навалилось вдруг сильнейшее переживание. Всё, что случилось за сегодняшний день, и рёв турбин, и мысль, что я лечу в Париж, и неизвестность, ждущая меня там, - всё смешалось в один ком. Я уже не мог это переносить и вдруг, неожиданно для себя самого, заплакал.
Я упёрся лбом в прохладное стекло иллюминатора и тихо плакал, наблюдая, как море, или океан, постепенно таяло, как мираж.
Видимо, я всхлипывал довольно громко. Сидевшая рядом пожилая женщина вдруг взяла меня за руку и что-то спросила. Я замотал головой.
"Can I help you?" Я понял, но в ответ только сильнее замотал головой.
"What happened?" - спросила она.
Я показал пальцем в окно и выдохнул: "The sea..."
Она взглянула на уплывающее море, затем некоторое время озабоченно смотрела на меня. Потом, непонятно что подумав, тоже тихо заплакала. Так мы и сидели некоторое время, плача и держа друг друга за руки. Её супруг в это время гладил её по плечу и понимающе качал головой.
Она ещё что-то спрашивала, но моего уровня английского, полученного за несколько лет учебы, уже не хватало. Я лишь пожимал плечами. Она кивнула, отпустила мою руку и стала что-то тихо обсуждать с мужем.
Друг Наташи из "Эйр Франс" действительно всё хорошо организовал. После приземления в аэропорту меня передали другой стюардессе.
В "Шарль-де-Голле" я почти ничего не запомнил: коридоры, толпы, чужие лица.
Взлетали уже в полной темноте.
Это был Airbus A300.
Полет прошёл спокойно. Я сидел на краю ряда, погружённый в свои тревожные мысли. Не каждый день возвращаешься на родину, без документов и разрешения её покинуть.
Ближе к посадке я зашёл в туалет и как опытный разведчик стал избавляться от улик.
Вытащил собранные в самолётах и аэропортах яркие буклеты на иностранном языке (очень ценная валюта в школе), проверил карманы. Всё это отправил в мусорный ящик. Потом я долго решал, что делать с карточкой. Визитку Наташи я сначала спрятал в носок, потом решил не рисковать. Запомнил всё, что было на карточке, а саму карточку порвал.
Я мысленно ещё раз проработал свою версию. Самое главное - чтобы не задержали прямо на выходе из самолёта. Но этого, по заверениям Наташи, случиться не должно.
Арест, если и будет, то где-то в глубине аэропорта. Мне нужно было войти в роль и почувствовать себя невиновным. Я снова прокрутил в голове свою "легенду": зашёл в аэропорт, хотел посмотреть самолёты, испугался милиционеров, побежал, несколько раз входил в какие-то двери, оказался в зале прилёта. Всё, остальное не помню.
Невинная история обычного подростка.
В общем, я внушал себе, что я ничего не сделал и сделать ничего не мог. Главное - убедить себя.
Примерно через три часа полёта самолёт пошёл на посадку.
Приземлились. Через некоторое время я оказался в здании аэропорта. Всё! Главное произошло - на выходе не приняли.
Я прошёл некоторое время вместе со всеми пассажирами, отмечая все двери и коридоры. Потом мы вышли в зал, где проверяют документы. И вот они - представители власти: у стены стояли два человека в военной форме, видимо, пограничники. Я подошёл и, сделав самый невинный вид, спросил:
- Товарищи, а где здесь выход?
Дома я оказался через три часа. В принципе, всё прошло, как я и ожидал. Меня отвели в какой-то кабинет, куда сбежалось человек пять в разных формах. Они с сомнением смотрели на меня. Попросили, чтобы я во всех деталях рассказал, как оказался в зале прилёта. Я честно описал часть своего "маршрута" в зал вылета, проделанный утром, местами привирая. Мой рассказ привёл их в сильное недоумение. Потом меня попросили вывернуть карманы, снять свитер. Наконец пришёл самый главный начальник с парой больших звёзд на погонах. Он спокойно всех выслушал, посмотрел на меня и вдруг неожиданно для всех постановил отправить меня домой в сопровождении пары милиционеров для проведения профилактической беседы с родителями.
Почему он так сделал? Видимо, всё-таки сыграли роль и мой испуганный вид, а главное, что всё это происходило в канун празднования 65-летия Великой Октябрьской социалистической революции, и такие происшествия явно не улучшали производственные показатели аэропорта. И что со мной сделаешь? Я же не входил в двери с надписью "Вход запрещен", не перелезал через заборы...
В общем, привезли меня на милицейской машине домой для передачи родителям и проведения профилактических бесед.
Беседа прошла хорошо, конструктивно, без истеричных криков и скандала.
Немного офигевшие родители вежливо проводили милиционеров, пообещав, что впредь... никогда... никаким образом... сами приведут в исполнение... Ну, то что и должны были сказать в этом случае.
Когда милиционеры ушли, я ещё пару раз рассказал взволнованным родителям свою версию, особо упирая, что я, собственно, ничего плохого и не сделал: не открывал двери с табличками "Вход запрещен", не перелезал через заборы...
В двенадцать часов я уже лежал в своей кровати. Я смотрел на стоящий на полке ряд моделей самолётов. Нашёл "Боинг-727".
Мысль о том, что сегодня утром я сидел в настоящем "Боинге", летящем где-то над чужими странами, казалась невероятной.