Аннотация: Юмористические байки об армейской жизни
СЛУЖЕБНЫЕ ЗАПИСКИ
Ироничные мемуары об армейской жизни с элементами детектива в стиле не совсем социалистического реализма.
Эпиграф:
"Скоро-скоро стану
Я седым и старым.
Уйду на пенсию писать
Свои я мемуары".
Группа "АРАКС", х/ф "Афоня"
Все персонажи и события являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно.
Введение.
Более двух тысяч лет учение Конфуция диктовало правила поведения чиновникам. Именно отсюда и родилось знаменитое пожелание врагу: "Чтоб ты жил в эпоху перемен!" В конфуцианском Китае размеренное существование почиталось за счастье, любая неопределенность считалась несчастьем, соответственно отступление от правил у китайцев всегда жестоко каралось.
Мне довелось жить, служить и работать именно в эпоху перемен и, судя по нынешним событиям, времена эти отнюдь не прошли, ибо самые глобальные изменения в нашей жизни еще грядут в самом скором нашем будущем.
Несмотря на приведенный выше эпиграф из песни в исполнении группы Аракс, впервые прозвучавшей в кинофильме "Афоня", обозначающий жанр, представляемое произведение не является классическими мемуарами. В своих записках, состоящих из серии новелл, написанных по мотивам отдельных эпизодов моей биографии я попытался с долей юмора описать в первую очередь окружающих меня людей и события в декорациях соответствующей эпохи. Насколько достоверно и интересно это получилось - судить вам.
ДУХОВ ДЕНЬ (Новелла No1)
"Армия- это школа жизни, но лучше пройти ее заочно"-
(Народная мудрость)
"Кто в армии служил, тот в цирке не смеется"-(Народная мудрость).
"Держись подальше от начальства и поближе к кухне"- (Солдатская мудрость)
Все персонажи и события являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно.
Виталя полными ужаса глазами смотрел на прямоугольный серовато-желтый официальный бланк, который ему только что вручили назад на пороге квартиры. Почти минуту назад он был практически абсолютно счастлив, найдя за подкладкой пиджака неведомо как завалившийся туда "червонец", который он полагал давным-давно потерянным. На радостях он устремился в находящийся неподалеку гастроном, чтобы прикупить горячительных напитков и рвануть на встречу с друзьями, но, торопливо распахнув входную дверь, на самом пороге внезапно столкнулся с незнакомым молодым парнем, который как раз собирался надавить на кнопку звонка в его квартиру. Тот безразлично глянул на него и спросил: "Быченко?". Виталя автоматически кивнул. "Распишись!"- строго сказал ему незнакомец, сунул в руку шариковую ручку и ткнул пальцем в пустую графу какого-то реестра со множеством фамилий. Продолжая еще пребывать в эйфории от обнаружения денежной купюры, Виталик, расписался, не глядя в документ. Парень сразу же вручил ему сложенный пополам листок, развернулся и быстро начал спускаться по лестнице.
Продолжая еще глупо и счастливо улыбаться, он начал разворачивать бумагу, предположив про себя, что это очередная телеграмма от полусумасшедшей тетушки из Саратова, которая время от времени, слала им таким образом свои запоздалые поздравления с прошедшими праздниками. "С прошедшим можно поздравить только с "триппером", - мысленно повторил Виталик услышанную им где-то шутку, -Лучше бы денег прислала".
Однако через пару секунд ему стало совсем не до смеха. Руки предательски задрожали и перед глазами заплясали строчки документа с синим угловым штампом районного военкомата. Но даже из тех фрагментов, что ему удалось прочесть: " ...Вам надлежит прибыть к 08-00 часам...При себе иметь... паспорт...", все в один миг стало ясно как день. Это повестка! Его забирают в армию!! Уже на следующей неделе ему надо явиться на призывную врачебную комиссию!!!Какой кошмар"!!!
Собственно говоря, для простого советского парня, каковым по сути Виталик и должен был быть, служба в армии в то время не являлась чем-то ужасным, чего надо всеми силами и способами избегнуть. Это через десяток лет для молодых людей стало обычным делом всеми способами уклоняться от призыва в Вооруженные силы, благодаря распространенным в средствах массовой информации "страшилкам" про "дедовщину" и "беспредел" в армии. Безусловно, эта информация была отчасти правдивой, да и армия после распада СССР существенно изменилась не в лучшую сторону. Однако именно благодаря подобным публикациям и разоблачительным репортажам, акцентировавшим внимание аудитории исключительно на негативных явлениях в армии, срочная служба превратилась в общественном мнении из почетной конституционной обязанности в рабскую повинность, которую отбывают на строительстве генеральских дач только неудачники и "лохи", которые не смогли от нее откупиться или "откосить" по выдуманной болезни.
Во времена, о которых здесь идет речь, а именно в первой половине восьмидесятых годов двадцатого века, армейской службы никто из пацанов особо не страшился. Отслужить в армии считалось нормальным, никто из этого трагедии не делал.
Однако дело было в том, что Виталя не считал себя обычным человеком, который должен пойти и отслужить два года как все. Он полагал себя избранным и созданным для другой жизни, которая никак не вязалась с армейской службой. Такая блажь втемяшилась ему в голову после того, как он свел дружбу с московскими "хиппи", которые проповедовали идеи пацифизма и непротивления злу насилием. В общем лозунги давно известные: "Занимаемся любовью, а не войной" и так далее. Познакомился он с этими ребятами через знакомых, у которых иногда покупал новые пластинки.
Настоящим хиппи он пока не стал, поскольку ему не нравилось, что они носят чрезмерно длинные волосы и бороду.
Однако основные их идеи ему импонировали. Особенно ему понравилось, что хиппи были против службы в армии, поскольку там заставляли брать в руки оружие, а это насилие над личностью и склонение к убийству себе подобных. Кроме того, хиппи считали, что работать необходимо только тогда, когда этого захочется, а не постоянно потому что, якобы, "надо". Такая подход к жизни Виталя тоже полностью одобрял.
Ибо работой он себя никогда особо не утруждал. Более того, ему почему-то совершенно этого не хотелось. Виталик был единственным сыном у интеллигентной мамочки. Мать с отцом они развелись, когда ему еще не исполнилось и шести лет. Поводом к разводу послужили в том числе и упреки в отсутствии должного чадолюбия у отца, который не давал немедленно мальчику того, чего он хочет, а зачем-то требовал от него послушания и дисциплины. После развода отец завербовался на стройку на Дальний Восток и уехал туда с концами, поэтому сына более не видел, однако немалые алименты присылал регулярно. Это вполне устраивало мать, которая в результате вырастила сынка изрядным баловнем и повесой.
После окончания с грехом пополам спецшколы с английским уклоном Виталик по настоянию матери пытался поступить в "иняз", но завалил вступительные экзамены, написав на "тройбан" сочинение. До самой весны Виталик бездельничал, сидя на материной шее и клянча у нее деньги на подготовку к поступлению в ВУЗ следующим летом. Матери он специально наврал, будто бы ему сказали в военкомате, что весной в армию не заберут, а дадут поступить еще раз, поэтому работать ему некогда, надо готовиться к вступительным экзаменам. Мать поверила и надрывалась из последних сил, обеспечивая единственного сыночку, поскольку в декабре Витале стукнуло восемнадцать и алименты от отца поступать перестали. Женщина написала несколько гневных писем бывшему супругу по поводу исполнения отцовского долга и прекращения высылки денег будущему студенту, но ответа так и не дождалась. В результате ей пришлось крутится самой. Днем она бегала вся в мыле, работая на хлопотной и ответственной должности заместителя редактора научного журнала, а по вечерам и в выходные подрабатывать на дому, делая знакомым заказчикам из числа ученой братии технические переводы из иностранных изданий на английском. Деньги и немалые, якобы на занятия с репетиторами, она выдавала Витале каждый месяц безропотно. Тот совершенно бездумно тратил их на походы в рестораны и кафе, угощая знакомых девушек, а также на фирменную одежду и обувь, новые "диски" с записями западных музыкальных групп, которые он покупал у спекулянтов.
Матери он каждый день с самого утра до ухода ее на работу демонстрировал, что якобы готовится к поступлению в институт, обкладывался учебниками, но как только она уходила на работу, смывался к своим новым друзьям, где они до позднего вечера зависали в пустующей мастерской-студии у одного богемного художника "хиппаря". Матери же Витя говорил, что общается с иностранцами, практикуется в устном английском. Родительнице, честно говоря, было не до него. А то, что сын приходит поздно вечером, частенько навеселе, так ну что же: он совершеннолетний, мужчина, может и выпить иногда с друзьями или в компании с девушками. Ничего страшного. Ведь не злоупотребляет. В подоле нагулянного ребенка тоже не принесет. Главное, что занимается мальчик, готовится к поступлению в ВУЗ, не хулиганит, ну и слава богу. Такими мыслями и рассуждениями мама обычно успокаивала себя, отгоняя от всякие дурные мысли на счет своего отпрыска. Таким образом, для Витали все складывалось более чем замечательно. И вот вдруг его беззаботной жизни наступал скорый конец, оказывается теперь нужно было идти в эту злосчастную и противную армию на целых два года, где ему явно придется несладко.
Когда мать пришла вечером с работы, Виталя показал ей повестку, заявив, что в военкомате его жестоко обманули, не дав поступить в институт в этом году. Теперь вместо поступления в ВУЗ, ему, как оказалось, надо будет идти служить. Он умолял родительницу помочь ему любым способом.
Но как образом? Военкомы в те времена еще не приучились массово брать взятки - боялись прокуратуры и КГБ. Рисковать своим теплым местом, отмазывая от армии незнакомого призывника, никто не хотел. Докторов на призывной комиссии тогда в военкоматах никто особо не слушал. Руки и ноги есть - значит здоров и готов к службе. План по призыву надо было выполнять любыми способами. Да и не принято тогда было "косить". Призывали всех. Даже студентов из ВУЗов , где не было военной кафедры. А была такая только в медицинских и технических институтах. В конечном итоге, даже если бы Виталик и поступил бы в свой "Иняз", как мечталось его маме, все равно его призвали сразу после сдачи им летней сессии.
Мать сделала все что могла- договорилась вроде, используя все свои связи, что служить он будет под Москвой в Таманской дивизии.
Однако Виталика это никак не утешило. На следующий день, затарившись портвейном, будущий солдат помчался к свои новым друзьям с надеждой, что может быть они подскажут, что ему делать в такой ситуации.
В мастерской сегодня было пусто, лишь на засаленном диване дымил сигареткой, глядя в потолок в ожидании вдохновения, хозяин-художник, которого звали Толик.
Едва заслышав такое знакомое позвякивание бутылок в коридоре, владелец небольшой, но всегда хорошо освещенной студии, поскольку она располагалась на застекленном мансардном этаже одного из домов, еще сталинской постройки в районе Кутузовского проспекта, заметно оживился, мигом встал с дивана и, довольно потирая руки, направился на кухню за стаканами и немудрящей закуской.
Во время совместного употребления спиртного Виталя поделился с Толиком своими проблемами. Тот посочувствовал, но ничего путного так и не посоветовал, кроме членовредительства. Однако увечить себя Виталику совсем не хотелось, поэтому этот способ избежать армейской службы парень сразу же отмел.
Ближе к обеду в мастерской постепенно стала собираться их обычная компания. Виталя еще раз сбегал за вином, и за накрытым столом вновь завел разговор о своем призыве. Все уже прилично набрались и в подпитии собутыльники стали высказывать самые смелые идеи о том, как именно уклониться от призыва. Один из ребят возьми и ляпни, что Виталику надо пойти в ЗАГС и поменять имя на женское, такое право есть у каждого, заявил он спьяну. А потом, развил он эту тему, заявив, что в военкомате надо будет показать паспорт с женским именем и сказать, что девушке вручили повестку по ошибке, не разобравшись, а так она вообще не подлежит призыву. Одеться, конечно нужно будет во все женское, выбриться, накраситься. Лифчик набить чем-нибудь и на груди присобачить. При такой маскировке Виталя вполне может сойти за девчонку. Тогда ему обязательно поверят и из списков вычеркнут. Сначала все стали ржать над этой идеей как над приколом, но потом неожиданно в пьяном угаре восприняли все это всерьез. Двое наиболее активных приятелей немедленно вызвались сопроводить Виталика в отдел ЗАГС, чтобы провернуть быстро сменить ему имя. С выбором нового имени приятели сказали не заморачиваться- сказали, что надо назваться Виталиной, так будет проще всего. В военкомате можно будет сказать, что просто перепутали имена, записав девушку как Виталия.
-Быченко Виталина!-подытожил длинный как жердь с длинными сальными патлами соратник Виталика по походу в ЗАГС по кличке "Гвоздь".
-А что!? Звучит!-поддержал его второй спутник, которого все называли "Хонки".
Через минуту троица направилась в районный отдел ЗАГС по месту прописки Виталия. По пути ребята хорохорились, громко рассказывая друг другу анекдоты и весело смеясь, но, прибыв по месту назначения, все невольно притихли.
Любое советское официальное учреждение тех времен невольно внушало уважение и навевало какую-то неизбывную тоску своей однотипной неудобной казенной мебелью, а также крашеными в какие-то мрачные депрессивные цвета стенами. В таких присутственных местах всегда хотелось почему-то побыстрее закончить здесь все свои дела и как можно быстрее убраться прочь.
В коридоре кроме них сидели еще два парня с озабоченными лицами, за которыми Виталик сразу же занял очередь.
Через пару минут дверь в кабинет с надписью "Отдел ЗАГС" распахнулась, и в коридор выплыла дама с высокой прической в строгом деловом костюме, туго обтягивающем ее внушительные формы периода архитектурных излишеств. Она строго посмотрела на сидящих возле двери ребят, которые были первыми в очереди, и вопросила: "Что вы хотели молодые люди?"
-Нам бы это, -воровато оглянувшись, словно собираясь просить о чем-то не очень приличном, изрек один из парней, -Заявление подать.
-О чем заявление?- поинтересовалась женщина.
-Пожениться нам надо, -отозвался парень, - Брак в смысле зарегистрировать.
Чиновница пораженно воззрилась на них, переводя взгляд с одного на другого.
Троица наших парней во главе с Виталиком тоже навострили уши и начали с нескрываемым удивлением и интересом всматриваться в новоявленных молодоженов, совсем не похожих на чету гомосексуалистов. Заношенные нейлоновый куртки и неотмытые от машинного масла руки с траурной каймой под ногтями выдавали в них скорее работяг, только что закончивших смену, чем гламурную пару нетрадиционной ориентации.
"Во дают ребята!,- восхищенно прошептал Хонки,- Ничего не боятся. А статью-то за мужеложество ведь никто не отменял".
-Да вы что, очумели что ли, - яростно зашипела на них словно рассерженная кобра сотрудница ЗАГСа,- какие браки между мужчинами могут быть в СССР?
-Почему между мужчинами? - с удивление отозвался один из парней, - Я на Машке хочу жениться. Она заявление уже подала сегодня с утра, а я сейчас только освободился после смены. Вот я и пришел как с мы с Машкой уговорились, значит. В разных сменах мы с ней работаем.
-А это тогда кто с вами? - поинтересовалась дама.
-Да это Севка, "дружбан" мой. Зашел со мной за компанию, в одном цеху работаем.
-Пон-я-я-тно, - протянула сотрудница и бросила жениху,-Пойдемте со мной, заявление заполните. А вы,- обратилась она к его спутнику,- посидите здесь.
Женщина проследовала в кабинет, рассерженно негромко бормоча: "Ходят тут толпами, не могут сразу объяснить, чего им надо".
После того, как дверь в кабинет за обоими закрылась, наша троица начала вполголоса ржать, очень смешным им показался весь этот диалог.
Вскоре предыдущие посетители ушли и женщина, выглянув за дверь, все также строго обратилась к Виталику:
- Вы по какому вопросу?- и, почуяв видимо запах спиртного от него, предположила,- Рождение ребенка хотите зарегистрировать?
- Нет, у меня другое,-отозвался он,- Можно я вам в кабинете все расскажу,- продолжил будущий призывник, покосившись на образовавшуюся в коридоре к тому времени очередь.
-Хорошо, заходите в кабинет. Так что у Вас?
-Хочу имя поменять.
-А что не так с Вашим именем? Неблагозвучное какое-нибудь? Как Вас зовут?
-Виталий.
-Нормальное вроде бы имя.
-Это да,- продолжил юноша,- но я хочу чтобы меня звали Виталина.
- Да Вы что!- словно взвилась, вся покраснев от негодования и привставая из-за стола, дама,- Нарочно что ли надо мной издеваетесь? Что за день-то такой сегодня! Это же женское имя!
-Ну да, женское! - продолжил Виталя,- Ну и что! Имею право поменять на любое. Может я женщиной себя ощущаю.
- А Вы там-то,- сотрудница показала глазами на все, что находилось у парня ниже пояса, Там-то Вы женщина?
Виталик отрицательно помотал головой. Женщина победоносно улыбнулась и победоносно продолжила:
-Вот! Когда там все поменяете, тогда и приходите. Имя тоже приведем в соответствие. А пока не положено. Все гражданин, идите, не морочьте мне голову! Да и вообще. Оставайтесь Вы лучше мужиком, толку будет больше. Женщин у нас и без того хватает, а вот мужчин всегда-дефицит!
Виталик вышел расстроенный и пока шли обратной дорогой рассказал свои спутникам о случившемся "обломе" при смене имени.
Когда они вернулись в мастерскую там, уже нарисовался самый старший из их компании по кличке "Граф". После Виталиного рассказа вся компания долго ржала над из похождениями.
Наконец Граф рассудил, что идея по смене имени с самого начала была бредовой. В военкомате есть его личное дело с фотографией и номер со сменой имени у него бы однозначно не прокатил. С его слов можно попробовать - закосить на врачебной комиссии под дурака. Это тема реальная, но есть опасность, что могут не домой отправить, а в "психушку" упечь, а это похуже армии. По мнению Графа лучше всего просто прийти в военкомат и прямо сказать, что он пацифист, состоит в секте и ему оружие в руки брать вера не позволяет. Все остальные его поддержали, что это единственно возможный вариант.
Виталик ушел домой окрыленным. Послушав Графа, сдуру он действительно ляпнул, когда стал проходить медкомиссию психиатру, что якобы не может брать в руки боевое оружие, поскольку пацифист.
Сделал Виталя это в надежде, что его сочтут непригодным для службы и комиссуют, либо хоть отсрочку дадут, пока у него пацифизм не пройдет. Однако в те славные времена на такие отклонения в поведении никто не обращал большого внимания. Служить отправляли всех. Вопрос состоял лишь в том, куда именно отправится будущий боец, и в каких войсках будет служить. Психиатр сразу доложил военкому о пристрастиях юного призывника.
После беседы с ним военком пришел к неутешительному выводу, что отправлять такого политически неблагонадежного чудак в гвардейскую элитную Таманскую дивизию - это все равно, что самому себе могилу вырыть.
Поэтому военный комиссар, не мудрствуя лукаво, хотел сначала законопатить Виталика в стройбат как можно дальше. Там-то уж точно оружие ему в руки брать не пришлось бы. Присягу с лопатой бы принимал, как гласит армейская байка. На самом деле присягу стройбатчики принимали, все-же повесив на грудь автомат Калашникова, правда один на всех и по очереди.
Как говорится в известном анекдоте, якобы по свидетельству иностранного шпиона это самые элитные войска в СССР, там вообще одни звери служат- им даже оружие в руки не дают. Голыми руками всех могут порвать.
Но потом военком изменил свое мнение и решил, что лучше будет все-таки перевоспитать парня и сделать из него настоящего бойца, отправив в такие войска, где, наоборот, постоянно с оружием ходят, но подальше от Москвы.
И вот Виталик в назначенный день опять явился с утра в военкомат и стал ожидать распределения в войска, страдая от тяжкого похмелья.
Накануне вечером в качестве проводов они долго сидели с новыми друзьями- хиппи в "мастерне" у художника, где пили дешевое крепленое плодово-ягодное вино "Золотая осень", явственно отдающее запахом гнилых яблок, целую авоську бутылок которого Виталя притащил из гастронома, закусывая все это великолепие бутербродами с колбасой и конфетами. Дружбаны только сочувственно хлопали по плечу и отводили глаза, страдая от того, что не смогли помочь откосить будущему солдату от армии. В целом проводы напоминали что-то вроде поминок при живом покойнике. Когда все внезапно замолкают и смотрят так, как будто в последний раз тебя видят. Тягостное зрелище. Такую неожиданную молчаливую паузу в компании в Европе называют "Ангел пролетел", а в России "Мент родился" В общем большого удовольствия ему вчерашний вечер не доставил, поэтому он залился как следует крепленым вином, которое проявилось наутро сильнейшей головной болью. Оттого и прощание с матерью утром вышло скомканным. В ее глазах блестели слезы, она что-то ему сочувственно говорила, но Виталик воспринимал все как сквозь вату, поскольку у него страшно болела голова.
Хмур и помят с утра был не только он, но и все остальные призывники. Весел и бодр у утра был только помощник военкома балагур-прапорщик.
Примерно через час ожидания прибыли "покупатели" из войск и стали формировать команды призывником. Тут Виталика ожидало новое шоковое известие. Ему объявили, что вместо мотострелковой Таманской дивизии в славном городе Нарофоминске Московской области он направляется служить в Западную Сибирь во внутренние войска. Авиарейс туда был только на следующий день ближе к ночи. Виталя надеялся, что их отпустят домой, однако этого не произошло. Всю их команду, а также других призывников, которые отправлялись к местам службы завтра, ближе к вечеру отправили в районный дом культуры, переночевать. Даже домой позвонить не дали, что они еще остаются на ночь в Москве.
В спортивном зале прямо на расстеленных спортивных матах были разложены матрацы с подушками, где и расположилась их команда. Ребята уселись кружком, перекусили взятой из дома снедью и улеглись спать. У каждого был с собой баул с продуктами на несколько дней. Точнее у каждого должен был быть. Но, как всегда это бывает в любом коллективе, нашлись и крайне необязательные и абсолютно безалаберные экземпляры.
Например, один парень из соседней команды вообще ничего с собой не взял, только один апельсин у него был в кармане, зато в рукаве пиджака он умудрился незаметно пронести с собой бутылку водки, которую сам почти всю и выпил. А так как парнишка здоровенный был, то голодным он все равно не остался. Всех соседей своих по команде объел. Попробуй, не угости такого здоровяка, да еще прилично поддатого. Себе дороже выйдет.
Перед отбоем их навестил все тот же прапорщик и выключил им свет. Спал на новом месте Витя плохо, ему всю ночь снились кошмары, и он не раз просыпался в холодном поту.
Утром их разбудили в половину седьмого, и они отправились "отправлять естественные надобности", как выразился дежурный прапорщик, а также умываться и чистить зубы в туалете. Между призывниками тут же распространилась новость, что в соседнем крыле, где ночевали будущие стройбатчики, ночью случилось ЧП. Веселый прапорщик из военкомата , который их сопровождал, решил разыграть молодежь и сказал будущим военным строителям, которые протащили с собой спиртное и вечером хорошенько напились, что их в качестве наказания отправят служить в Афганистан, рыть там окопы. Один чудик спьяну воспринял это всерьез и ночью выпрыгнул из окна второго этажа, пытаясь сбежать, чтобы не ехать на войну. Однако здание было еще сталинской постройки, этажи высокие, поэтому беглец закономерно сломал себе ногу. Ночью на "скорой" его увезли в военный госпиталь. Впрочем, теперь на полгода от призыва в армию он точно избавлен. Однако такой судьбы себе Виталик совсем не желал. Проваляться в постели полгода со сломанной ногой в гипсе, а осенью опять идти в армию. Незавидная перспектива.
Утром подъехал автобус, и их отвезли в аэропорт Домодедово. Там их уже ждали "покупатели" - офицер и прапорщик из части, куда им следовало прибыть. Весь день они провели в отгороженном скамейками углу зала ожидания в зоне вылета. Делать было абсолютно нечего. Они подъедали потихоньку домашние припасы, некоторые резались в карты, в основном в "очко", на деньги. В углу зала, где они находились, стояли игровые автоматы "Морской бой" и "Баскетбол". Виталя разменял трешник по пятнадцать копеек и наигрался до одури в эти в общем-то достаточно примитивные игры.
Около девяти часов вечера вся их команда примерно в двадцать человек вместе с сопровождающими загрузилась в ИЛ-62, и они вылетели рейсом Москва-Барнаул. Служить им предстояло в отдельной конвойной бригаде внутренних войск МВД СССР, отдельные полки, батальоны и роты которой были раскиданы по всему Алтайскому краю. Прилетели они в примерно в час ночи по Москве и в пять утра по местному времени. Витале удалось немного подремать в пассажирском кресле в самолете, но толком он не выспался. Виталик наивно полагал, что им дадут немного поспать по прибытии в часть. Однако не тут-то было. Из аэропорта их загрузили в крытый брезентом армейский ГАЗ-66 и повезли сразу в баню. Причем своей бани в штабе бригады в Барнауле не было и их повезли в обычную городскую баню, где они должны были успеть помыться до ее открытия в 8 часов утра. В углу раздевалки сидел солдат с электрической машинкой и быстренько остригал тех, у кого были длинные волосы. Виталик, зная о том, что в армии все равно подстригут наголо, заранее укоротил свои длинные волосы в парикмахерской под "полубокс".
В общественной бане Виталя никогда не бывал, поскольку мылся только дома в ванной, либо в душе, когда ходил в бассейн на занятия. Здесь же все было обставлено с суровой простотой. Они разделись догола, развесив одежду в открытых шкафчиках, взяли по оцинкованному тазику, которые пирамидой стояли перед входом в помывочное отделение. Там же солдат в звании рядового, поскольку никаких лычек на погонах темно-малинового (или крапового как это записано в уставе) цвета с желтыми буквами "ВВ" не имелось, выдал им по небольшому кусочку хозяйственного мыла и обрывку лыковой мочалки. Виталик с удивлением воззрился на эти, никогда не виданные им предметы. Однако, как оказалось, мыло прекрасно мылилось, а мочалка оттирала все что надо. В помывочной имелся душ, но он почему-то не работал, поэтому Витале пришлось ополаскиваться из тазика, смешав воду под кранами с холодной и горячей водой.
После помывки свою гражданскую одежду и белье они сдали еще одному военному уже с лычками ефрейтора. Тот заверял, что если будет на то их желание, то одежду каждого они отправят домой посылкой. У основной массы новобранцев такого желания не было, поскольку они специально оделись в такую одежду, которую не жалко было и выбросить. Виталик заранее об этом не подумал и был одет в привычный ему джинсовый костюм, поэтому теперь задумался по поводу отправления вещей домой. Ефрейтор посмотрел на него оценивающим взглядом, словно снимая мерку, и тихим голосом предложил ему не отправлять одежду домой. Взамен солдат пообещал подобрать обмундирование точно по мерке. Немного подумав, Виталя согласился. Заморачиваться с отправкой вещей ему совсем не хотелось. Два года срок долгий. Мать ему нового накупит, пока он служит.
Обмундирование всех удивило. Многое из вещей, которые были выданы, некоторые коренные москвичи видели вообще в первый раз.
Например, вместо нормальных трусов и маек им выдали тонкие летние кальсоны из белого полотна с завязочками на поясе и щиколотках вместо пуговиц и такую же нательную рубаху с рукавами. Слава богу у него белье было хотя бы нормального размера, поскольку было подобрано персонально ефрейтором. Другие же натягивали на себя то, что досталось. У одного завязки кальсон находились под коленками, у другого волочились по земле. Тоже самое было и с формой, которая на армейском слэнге называлась "хэбэ"- "хлопчато-бумажная" значит. У одного парня великоватая куртка после подпоясывания солдатским ремнем собралась на поясе десятками складок словно плиссированная юбка, у другого - зауженные книзу брюки на мощные голени не налезали. В общем царила полная неразбериха. Особые проблемы у всех возникли с портянками, которые им выдали вместо носков. Никто из ребят из их команды эти штуки на ноги наматывать не умел. Ефрейтор показал один раз как наматывать портянки, но каждому объяснять не стал. Сказал, чтобы сами учились. Правда Виталику он помог намотать портянки персонально, но это было в рамках их договоренности. Ефрейтор вообще слово свое сдержал и все подобрал ему точно по мерке. Самое главное кирзовые сапоги ходового сорок второго размера на ноге сидели как влитые. А некоторым, между прочим, не хватило своего размера, и пришлось брать на размер, а то и на два больше. Ох и намучились они потом с такой обувкой.
После всех этих процедур они опять погрузились на знакомый ГАЗ-66 и приехали в летний учебный пункт. Внешне это заведение напомнило Витале пионерский лагерь, куда он когда-то ездил в детстве. При въезде на территорию учебного пункта росли огромные сосны. По центру - большая лужайка, по границам которой друг напротив друга расположились десяток деревянных щитовых летних домиков, которые почему-то назывались как у матросов "кубрики", хотя тут служили ни разу не моряки. В каждом кубрике разместилось человек по двадцать на двухъярусных койках.
Далее находилась кухня и столовая на крытой веранде, летние деревянные туалеты, умывальник в виде длинной трубы с кранами и жестяным желобом под ней, а также небольшое здание штаба. Однако первое впечатление оказалось обманчивым. Вскоре он понял, что это отнюдь никакой не лагерь. Во всяком случае точно совсем не пионерский.
Начальником учебного пункта был подполковник Крикунов. Фамилию свою он оправдывал, потому что орал все время как сумасшедший.
Все ему было не так. Например, с сосен, которые росли на половине территории учебки, постоянно падали шишки. Увидев шишки на земле, Крикунов завопил, что это бардак и надо немедленно все убрать. Полдня два десятка бойцов собирали эти шишки. Дежурный по учебному пункту сержант доложил подполковнику, что его распоряжение выполнено, но ближе к вечеру подул сильный ветер и земля вновь была усыпана сосновыми шишками. Вышедший из штаба Крикунов, увидев это, начал кричать, что дежурный его обманул, не слушая никаких оправданий последнего. Хотя сержант показывал ему целую гору собранных шишек. Однако у Крикунова на все его слова, был один аргумент, что типа плохо собирали. Солдат опять заставили собирать шишки до самого отбоя, но за ночь их нападало столько, что вопли начальника учебного пункта утром вновь повторились с удвоенной силой. Борьба с нашествием шишек продолжалась до самого окончания курса молодого бойца, но окончательно победить этого неумолимого и многочисленного агрессора так и не удалось. Регулярные ночные шишечные десанты не оставляли надежд переломить ход этого сражения.
Другой не менее героической кампанией, которая была организована на учебном пункте Крикуновым, была битва с одуванчиками.
Однажды утром понедельника, подполковник окинул мутным похмельным взором огромную лужайку и, подняв кверху указательный палец, заявил: "В армии должно быть все однообразно!". Увидев непонимающий взор дежурного сержанта, подполковник указал на поле, усеянное раскрывшимися цветами одуванчиков, и приказал ликвидировать эту неуставную желтизну на зеленом фоне.
На приведение лужайки в однообразное зеленое состояние отрядили несколько десятков солдат. До вечера они рвали одуванчики, вновь насобирав целую гору. После ужина подполковник окинул поле брани и удовлетворенно кивнул. Луг был девственно зелен. Крикунов ушел домой спать довольный столь тщательным исполнением его распоряжения. Как же орал он утром, увидев, что столь ненавистные его сердцу одуванчики вновь расцветили яркими пятнами зеленую лужайку.
Офицер был не силен в ботанике и видимо подзабыл, что с заходом солнца цветы имеют свойство закрывать свои бутоны.
И вновь солдаты с почерневшими от сока эти растений ладонями ринулись в рукопашную - рвать этих захватчиков, поправших армейское однообразие.
К счастью, эта война с цветами продолжалась не так долго и безнадежно как битва против нашествия шишек. Через неделю эти милые весенние цветы отцвели, оставив вместо себя пушистые шапочки с семенами на белых парашютиках, которые благополучно развеялись, унесенные ласковым весенним ветерком, и исчезли до следующего мая. Так что поле боя осталось за нами, враги иссякли.
Каждый день все прибывали новые и новые команды из разных городов и весей нашей необъятной родины, пока все кубрики учебного пункта, заполненные двухъярусными железными койками, не были забиты под завязку.
Изнеженному Витале армейская служба показалась адским испытанием.
Уже в первый день им на обед предложили какую-то гадость. На первое были щи из квашеной серой капусты с плавающими сверху кусочками вареного сала. От одного вида и запаха этого блюда Виталия сразу уже затошнило, и он категорически отказался принимать это варево внутрь. На второе было так называемое картофельное пюре. Мало того, что это пюре было не на молоке, а на воде. Самого картофеля в этом пюре было крайне мало, а основу составляла разведенная в воде мука. От того у пюре был вкус не картофеля, а какого-то крахмального клейстера для обоев. Виталик попробовал пару ложек и тоже отказался от такого гарнира. К гарниру полагался гуляш из той же самой жирной свинины, заправленный обжаркой с томатной пастой и круто посоленный. Виталя немного поковырялся в гуляше, пытаясь не очень удачно отделить тоненькую прослойку мяса от сала и вскоре оставил это безуспешное занятие. В итоге в качестве обеда молодой боец скушал только сероватый хлеб из муки грубого помола, запив его несладким мутным компотом. На десерт Виталик попытался съесть плавающую в компоте сморщенную грушу, но после того, как на зубах у него захрустел песок непромытого сухофрукта, от этой идеи он также отказался. Примерной также поели и его соратники по отделению.
Сидевший вместе с ними во главе стола командир отделения - младший сержант Орехов, только что прибывший из сержантской учебной части в Омске, съел все, окинул взглядом несъеденный новобранцами обед и сказал загадочную фразу: "Ничего, скоро из вас мамкины пирожки-то выйдут. Вот тогда посмотрим, как вы запоете".
Утром их подняли ни свет ни заря грубым окриком "Рота! Подъем!!!" и погнали на физзарядку голыми по пояс. Зарядка, однако, не ограничилась простыми махами руками и ногами, как надеялся Виталя, их заставили обежать вокруг лагеря раза три. После третьего круга по лесной тропе у всех, кроме сержанта, языки были на плече, а у Виталика еще и закололо в боку. Командир отделения же несмотря на то, что бежал наравне со всеми, лишь слегка запыхался. Видимо хорошо же его гоняли в учебке, если утренний кросс по пересеченной местности Орехов воспринял как легкую разминку.
После пробежки им дали пятнадцать минут на умывание холодной водой из-под кранов и оправку в дощатых нужниках. После чего их взвод отправился на завтрак.
После недели таких занятий всем уже неимоверно хотелось жрать, причем бойцы могли съесть все что угодно.
Сегодня на завтрак, например, дали овсяную кашу, которую Виталик терпеть не мог еще с садика и раньше ни при каких обстоятельствах есть бы не стал. Да... Ту кашу из детского сада Виталя проглотил бы сейчас с большим удовольствием. Однако эта каша была сварена отнюдь не на молоке, а на воде, причем даже не из овсяных хлопьев, а из цельных расплющенных зерен овса, которые никто даже не потрудился толком очистить от шелухи.
Пока они бегали на зарядке, мылись и строились каша в бачке на все отделение в десять человек уже застыла. Приходилось ее выковыривать половником и накладывать застывшим куском в алюминиевую миску. Однако даже такое совершенно неудобоваримое и холодное блюдо было съедено оголодавшими солдатами с удивительным аппетитом. Хлеб с выдавленным на него двадцатиграммовым цилиндриком сливочного масла "Бутербродное", наполовину состоявшего из маргарина, в отличие от первых дней уже был воспринят весьма доброжелательно и с наслаждением уничтожен как неземное лакомство.
На гражданке Виталик никогда особо чувства голода не испытывал. Разве что в детстве иногда засосет под ложечкой, когда заиграешься на улице, а домой идти неохота, потому что знаешь, что из квартиры мать может обратно гулять и не выпустить, заставит уроки делать или еще что.
А здесь...Хоть бы что-нибудь сожрать... Первое время с непривычки только с этими мыслями Виталя ложился, с этими мыслями вставал. Воистину права пословица, что сытый голодного не разумеет.
Кроме того, в летнем учебном пункте не было ни магазина, ни ларька, ни солдатской чайной, где в нормальной части солдату всегда можно что-нибудь съестного купить и дополнительно подкрепиться. А здесь вроде и деньги есть. Мать еще дома с собой дала двадцать пять рублей на расходы, которые он тщательно спрятал в футляр от зубной щетки, но пока потратить их на еду не было возможности. Лагерь их в лесу, жилья и магазинов поблизости не наблюдается. Отдать такую сумму случайному человеку или, например, солдату, который им выдавал в бане чистое белье, чтобы те купили и принесли поесть чего-нибудь вкусненького, Виталя не решался. Предчувствовал, что после столь неосмотрительной передачи денег, он больше мог их никогда не увидеть, также как и заказанных продуктов питания. Лучше уж дождаться окончания курса молодого бойца и потом, в части, куда их направят, потратить имеющиеся у него деньги более разумно, самостоятельно приобретя все необходимое в торговой точке.
Да если бы еще дали спокойно полежать, так можно было бы и дотерпеть спокойно до очередного приема пищи. Так ведь нет, без дела им сидеть не давали ни минуты. Вездесущие командиры вечно что-то придумывали. Сержанты были все из учебки, строгие, блюли устав и потому докапывались до каждой мелочи. То воротничок пришит к "хэбэ" криво, то сапоги почему-то не чищены. А что толку их чистить, если на территории учебки все дорожки и плац грунтовые и покрыты они густым слоем тонкой белесой пыли, которая является неизменным спутником песчаных почв.
Пыль эта клубилась и вздымалась от малейшего движения, сразу прилипая к намазанным липкой черной ваксой сапогам. Несколько шагов по утоптанной пыльной дорожке и вся обувь вновь покрыта слоем пыли. В общем возможность придраться у сержанта всегда была, как ты не старайся.
Но постоянная чистка сапог-это еще полбеды. Особенно доставал новобранцев их взводный -новоиспеченный молодой лейтенант, только что закончивший Новосибирское высшее военное училище внутренних войск, которого направили в ожидании назначения потренироваться пока на молодых бойцах.
Семьи у него пока не было, делать ему было не хрен, поэтому поглумился новоиспеченный "лейтеха" над учебным взводом, где не повезло оказаться Виталику, вволю.
К несчастью для подчиненных лейтенант оказался страстным поклонником строевой подготовки и любителем бега на длинные дистанции. При каждом удобном случае он заставлял солдат переходить на строевой шаг, а если подразделение шло не в ногу, приказывал переходить на бег. Этот офицер любил еще устраивать кроссы по пересеченной местности километров на пять минимум. Уже через пару километров самые выносливые бойцы в тяжелых кирзовых сапогах начинали запалено хватать ртом воздух, кто послабее вообще еле рысили. Лейтенант в это время размеренно и без признаков усталости несся рядом в спортивной форме и кроссовках, успевая покрикивать на отстающих и обзывая их слабаками и другими обидными прозвищами. За эту неутомимость в беге солдаты прозвали его "лейтенант Лось". Прозвище это очень ему подходило и прижилось. Вскоре его так стали называть за глаза не только рядовые, но и сержанты, которым он тоже не давал спокойно вздохнуть своими кроссами и строевой подготовкой.
О своей кликухе лейтенант узнал при самых забавных обстоятельствах. Однажды лейтенант Лось, отдыхавший после суточного дежурства на своей койке в офицерском общежитии, и вдруг зачем-то срочно потребовался начальнику учебного пункта. Он велел дежурному по роте сержанту срочно вызвать офицера в лагерь, послав за ним посыльного в общежитие, которое находилось в паре километров. Поручено это было одному рядовому Хайрутдинову из состава дежурного наряда.
Дежурный без задней мысли, не задумываясь, сказал ему: "Давай чеши в офицерскую общагу и быстро приведи сюда лейтенанта Лося, его Крикунов у к себе требует".
В общежитие за офицерами бойца посылали уже не раз, дорогу он знал. Однако этот представитель одной из среднеазиатский республик прибыл на учебный пункт не так давно и пребывал в полной уверенности, что Лось, это настоящая фамилия лейтенанта, поскольку история возникновения сего прозвища была ему пока неизвестна.
Добравшись до общежития, он был остановлен на пороге дежурным по общежитию и строго спрошен о целях визита.
Хайрутдинов немедленно ответил:
- Начал-л-ник лейт-э-энант Лось к сэбе трэ-бует!
- Какой еще лейтенант Лось! Нет у нас такого!
- Как нэту, Э-э! Утром сюда спать ходил!
- Говорю тебе - нет у нас такого!
Дежурный по общежитию прапорщик явно был не в курсе про прозвище молодого офицера. Но в этот момент к удаче посыльного заспанный лейтенант направился по коридору мимо дежурного в сторону туалета.
Увидев его посыльный засиял и изрек:
- Э-э! Гаварит нэту лейт-э-энант Лось. А это кто, слюшай, да?
- Лейт-э-энант Лось, -радостно оскалившись, обратился к офицеру боец, - Вас Крикунов очень хочэт, меня сержант послал.
- Как ты меня назвал? - удивленно воззрился на него офицер.
- Лейт-э-энант Лось! -уверенно заявил воин, - Так все так Вас звать, так дежурный говорить.
-Дежурный говоришь! - немедленно вскричал в ярости раскрасневшийся взводный, - Ну погоди у меня!
Через несколько минут лейтенант Лось вылетел из общежития и ускоренным шагом направился в сторону учебного пункта. За ним едва поспевал посыльный.
С этих пор эту кличку лейтенанта стали употреблять в разговорах между собой не только солдаты, но и все офицеры и прапорщики, о чем тот знал и страшно бесился.
О чем и в какой форме состоялась беседа между дежурным и лейтенантом -взводным, осталось за кадром, только сержант с этого дня стал ходить в наряды через день, а во время утренних кроссов по указанию взводного еще и бежал замыкающим в колонне, подгоняя отстающих, и вся пыль, поднятая сапогами учебного взвода, доставалась ему.
По субботам весь учебный пункт рано утром водили мыться в городскую баню, чтобы успеть до ее открытия для обычных граждан в 08-00 закончить все водные процедуры. Баня располагалась километрах в двух, если идти по проселочной дороге напрямик через лес.
Казалось бы, само мероприятие неплохое и в целом должно солдатами нравиться. Однако, если в качестве ответственного офицера за командира оставался лейтенант Лось, то поход в баню и обратно превращались в настоящую пытку.
Непременно ему было надо, чтобы все шли в ногу и держали строй. Однако это было невозможно, во-первых, из-за глубокой колеи и неровностей дороги, а во-вторых, из-за клинического кретинизма большинства новобранцев в освоении азов строевой подготовки. Такие навыки вбиваются месяцами строевой муштры и в течение пары месяцев курса молодого бойца такой слаженности подразделения достичь просто невозможно.
Но лейтенант Лось не слышал голоса разума. Наверное, в прусской армии образца девятнадцатого века в эпоху Фридриха-завоевателя с ее шагистикой и шпицрутенами такому специалисту бы цены не было. В советской армии такие солдафоны тоже почему-то всегда приветствовались.
Поэтому каждый раз, когда кто-то сбивался с ноги, в качестве наказания следовала команда: "Рота! Бегом-марш!" Вздымая тучи белесой пыли, солдаты припускали бегом. Пока шли в баню это было еще терпимо. В бане все намылись как следует, смывая недельную грязь, одели чистое белье. Свежие вафельные полотенца были повешены на шею. Однако, как только распаренные после бани солдаты вышли на лесной проселок, опять кто-то сбился с ноги и последовала команда - "Бегом!".
Существуют различные расы людей - черные, желтые, красные. Прибывшее после бани учебная рота оказалась укомплектована представителями несуществующей расы с кожей цвета так сказать испуганного негра. Виновником грязно-серого оттенка стала прилипшая к потным лица и телам пыль. Висевшие на шеях солдат белоснежные полотенца после пробежки по пыльной дороге также превратились в грязные тряпки.
Ни мало не смутившись этим обстоятельством, лейтенант Лось отправил новобранцев к умывальнику споласкиваться до пояса холодной водой и стирать полотенца.
Еще одна армейская напасть, которую Виталя страсть как не любил, так это наряды на дежурство.
Ну еще выполнять обязанности дневального в суточном наряде было более-менее терпимо. Там днем требовалось прибирать территорию у штаба и быть в качестве посыльного у дежурного сержанта, а ночью посменно дежурить под грибком у штаба со штык-ножом на поясе. Спать только хотелось, особенно днем после обеда. Все же четырех часов ночью на сон было явно мало. Но днем дрыхнуть не давали, и дежурный всегда придумывал своим дневальным какие-то дела. Если делать было совсем нечего, то солдатиков отправляли собирать постоянно падающие сосновые шишки, а эта работа была бесконечной.
Гораздо хуже приходилось, если тебя направляли в наряд по кухне.
Когда Виталик первый раз попал в наряд на кухню, то его назначили быть кочегаром при полевых кухнях. Он сначала не понял, чем ему надо будет заниматься. Кочегаров он видел только в кино. Печку Виталя видел тоже исключительно по телевизору, костер ему самому также разводить не доводилось, а открытое пламя он видел только в пионерлагерях издалека.
После назначения его кочегаром перед отбоем Виталий попытался донести до своего командира отделения, что не имеет практических навыков в этой профессии, но тот только отмахнулся- мол там есть старший наряда -он все объяснит и скажет, что нужно делать.
Молодой боец лег спать успокоенным, удовлетворенно порассуждав перед сном: "Как славно все устроено в этой армии! Все тебе покажут, всему обучат! Даже думать совсем не надо. За тебя командир все-все решит, твое дело только слушаться, да исполнять. Красота!"
Ночью ему снились кочегары. Это были могучие мужчины с блестящими от пота мускулистыми торсами, которые с белозубыми улыбками на запорошенных угольной пылью лицах ловко кидали уголь совковыми лопатами в ревущее пламя распахнутых топок. Он тоже хотел к ним присоединиться, но никак не мог найти свою лопату, которую оставил в бесконечной анфиладе помещений, освещаемых пылающими печами.
В этот момент кто-то его разбудил, дотронувшись до плеча. В кубрике было темно, и он не видел лица склонившегося над ним человека. Тот шепотом велел ему одеваться и выходить на улицу. Виталик быстро оделся и вышел.
На улице его ждал такой же, как и он молодой солдат-дневальный из состава суточного наряда. Он передал ему приказание дежурного сержанта отправляться на кухню в распоряжение повара.
Часов у Витали не было, и он не знал, который сейчас час. Однако судя по тому, что было еще темно и предрассветный сумрак этой майской ночи даже не начал рассеиваться, было около трех ночи. Зачем его подняли такую рань-было не понятно. Спать сначала хотелось ужасно. Но прогулка по утреннему холодку и несколько пригоршней воды в лицо из умывальника его взбодрили.
На кухне его уже ждал старший повар- солдат- срочник из старослужащих- родом из Средней Азии- Касым. Он оглядел его и спросил с легким акцентом:
- Ты помощник пов-эр?
- Нет, я кочегар!
- Хара-ашо! Видишь ш-эсть пол-эвых кухон! Вот зд-эсь лежат спички, бумага, дрова в поленнице. К ш-эсты утра вода во всех котлах должна кипеть! Я спать!
После этих слов Касым развернулся и направился досыпать в свою каморку в помещении столовой.
Обескураженный Виталик постоял, но больше ценных указаний не последовало. Он пожал плечами и направился к кухням. Теоретически наш юный кочегар представлял себе как нужно разводить огонь в топках кухонь. Вниз кладется бумага, сверху дрова. Бумага поджигается и ву-а-ля! Дрова пылают, котлы с водой нагреваются. Только успевай дровишки подкидывать. Работа в целом, как говорится, - не бей лежачего!
Воодушевленный такими рассуждениями, Виталя с энтузиазмом взялся за дело, напевая: "Бьется в тесной печурке огонь! На поленьях смола как слеза!".
Он поочередно открывал дверцы топок, клал на решетку колосника скомканную бумагу, сверху на нее несколько поленьев. Затем поджигал бумагу спичкой. Когда та разгоралась-удовлетворенно захлопывал дверцу печи и шел к следующей. После того как Виталик зажег бумагу в последней топке, он вернулся к первой полевой кухне и открыл дверцу, намереваясь подкинуть в огонь еще поленьев. Однако к немалому своему удивлению он обнаружил, что бумага, прогорев, погасла, а дрова так не загорелись.
Парень был поражен этим до глубины души. Согласно всем физическим законам сухие дрова должны были гореть, но они почему -то не горели. Тогда он лихорадочно кинулся поочередно открывать все топки. Во всех печах было тоже самое. Прогоревшая и потухшая бумага, чуть закопченные поленья, которые и не думали заниматься пламенем.
"Так,- подумал Виталя,- Может поленья слишком толстые , надо натесать топором щепок и тогда дрова точно загорятся". Воодушевленный этой мыслью он кинулся к поленнице, рядом с которой стоял чурбак в воткнутым в него ржавым топором. Взяв полено, неуклюже действуя топором, стараясь не попасть себе по ногам и по пальцам, он с трудом натесал из поленьев щепок и мелкой стружки для розжига и вновь кинулся к кухням. Пришлось вытаскивать из топок все поленья, что он туда накидал и заново укладывать сначала бумагу, потом стружки и щепки, потом поленца потоньше. При этом Виталик испачкал в саже сначала руки, а потом, машинально стирая со лба выступивший пот, и лицо. Теперь он походил на какого-то демона из преисподней.
Шел третий час битвы Виталика с полевыми кухнями. Давно уже рассвело, но он наш славный Дон Кихот никак не мог одержать победу над этими шестью условными ветряными мельницами. Дрова по какой-то необъяснимой причине никак не хотели толком разгораться. Даже если, благодаря большому количеству щепок и стружки, нашему упорному кочегару их удавалось разжечь, то через какое-то время они все равно неизменно гасли.
Виталя в отчаянии сел на землю и обхватил голову руками. Все было бесполезно. Скоро уже проснутся голодные солдаты, придут на завтрак, а каши нет, вода в котлах даже не нагрелась.
В этот момент из каморки вышел, потягиваясь заспанный Касым и поинтересовался у Виталика состоянием дел. Услышав сбивчивые оправдания молодого бойца, что дрова не желают гореть, повар спросил- почистил ли он поддувала у котлов. Юный кочегар вылупил на него глаза в непонимании, поскольку о наличии каких-то поддувал у печей он слышал впервые в жизни. Пришлось Касыму открывать поддувала на всех шести полевых кухнях, которые оказались забиты золой. Затем, щедро отвешивая тычки и пинки и причудливо мешая русский мат и узбекские ругательства, он заставил Виталю быстро вычистить все шесть поддувал. Повар в это время почти мгновенно разжег дрова в очищенных от золы печах. Не прошло и получаса как пламя во всех топках загудело и вода в котлах начала закипать.
Виталик, несмотря оказанное на него иногда довольно чувствительное физическое воздействие, только почесывал ушибленные места и счастливо улыбался, глядя как дымят трубы всех полевых кухонь. Повар, строго наказав ему - следить, чтобы пламя в печах не гасло для чего своевременно подкидывать дрова, величественно удалился на кухню поднимать дрыхнувшего помощника повара. Пора было засыпать в котлы крупу и готовить "лошадиную радость", как называли овсянку на воде между собой солдаты.
Дальше все пошло веселей. Виталя суетился вокруг печей, подбрасывая дрова в топки, каша сварилась как раз к завтраку и вскоре к котлам полевых кухонь уже выстроились дневальные с бачками.
Виталик поражался тому, как спорилось дело у повара Касыма. Казалось, что этот узбек вообще ни хрена не делал. В основном он сидел на корточках в теньке возле столовой, покуривал, да изредка гортанно с сильным акцентом покрикивал на молодых бойцов, суетившихся возле кухонь. Однако все как бы само собой происходило в нужном направлении. Кроме того, у Касыма была выработанная долгой службой "чуйка" на появление начальства в его владениях.
Вот вроде бы секунду назад он, поджав под себя ноги и прижмурив раскосые глаза, сидел на травке и расслаблено потягивал из расписной пиалы свежезаваренный в отдельном чайничке чай. Однако едва дежурный по учебному пункту офицер зашел в столовую, чтобы первым снять пробу с завтрака, как Касым в белоснежной поварской куртке и колпаке уже стоял возле одного из котлов, размешивая черпаком кашу и белозубо улыбаясь.
Ничто не могло укрыться от его внимательного взора. Вот бойцы отряженные для мытья посуды решили "схалявить" и, кое как очистив алюминиевые миски от налипшей каши, просто сполоснули их в холодной воде, не желая возиться и отмывать жир с плошек в горячей воде с разведенными там содой и хозяйственным мылом.
Однако Касым уже тут как тут. Мазнув по якобы чисто вымытым мискам и показав блестящий от жира палец, старший повар в качестве наказания одевает каждому из мойщиков на голову в качестве импровизированной каски жирную миску и заставляет заново перемывать всю посуду в горячей воде. При этом сама мойка находится под открытым навесом и незадачливые мойщики с алюминиевыми мисками на головах, наказанные таким образом старшим поваром за халатность, прекрасно видны всем проходящим мимо столовой на построение солдатам, которые, завидев это бесплатное представление, ржут аки жеребцы. После такого перфоманса уже никто мойщиков в дальнейшем не осмеливается недобросовестно отнестись к своим обязанностям и наяривают посуду до блеска и скрипа.
Больше всего не любил Касым бездельников, и халтурщиков. Таких он готов был гонять до седьмого пота и всегда привлекал к самым трудным работам по кухне. При этом снисхождения он никому не делал, даже землякам.
Был в нашей роте один деятель- земляк Касыма, который страшно не любил строевую подготовку. Однажды утром, когда всех погнали на плац- маршировать, тот, прихрамывая, подошел к командиру отделения младшему сержанту и знаками стал показывать на ногу, бормоча что-то на своем языке и делая вид, что не понимает по-русски. На первый раз прокатило и пока весь учебный взвод в тучах пыли старался идти в ногу, Хайрулла, так его звали, отдыхал на койке в кубрике. Зато на обед в столовую он прибыл вне строя самым первым. Однако опытный командир отделения при повторной жалобе Хайруллы на больную ногу быстро его раскусил и наш мнимый больной оказался в суточном наряде на кухне. Там он тоже попытался побездельничать, но Касым, невзирая на землячество, быстро загрузил его самой тяжелой работой на кухне по мойке котлов и чистке овощей. После нескольких кухонных нарядов Хайрулла взвыл и сам запросился у сержанта обратно в строй.
Вот он стоит перед нашим командиром отделения и тихо ноет на чистом русском языке, глядя на него умоляющим взглядом: "Та-а-аищ маленький сержант! Не ха-ачу на кухню! В любой наряд, только не на кухню!"
Заслышав это, солдаты вокруг смеются: "О! Как тебя проняло!" Сержант ухмыляется и милостливо записывает Хайруллу в суточный наряд в третью смену. Тот счастливо улыбается. И все это несмотря на то, что стоять в карауле в третью смену с четырех до шести утра, когда слипаются глаза и неодолимо хочется спать, в так называемую "собачью" вахту не слишком приятное занятие.
Разумеется, не все сержанты были такими разумными и справедливыми как командир третьего отделения, в котором состоял Виталик.
Вот, например, командир первого отделения их учебного взвода сержант Бондаренко был жуткий педант. Он всегда требовал, чтобы все и во всем у солдат было по уставу. В этом отделении проходил службу рядовой Шалыгин- громадный добродушный увалень из-под Курска. У него была следующая проблема. Как бы он не старался чисто побриться у него на лице все-равно проступала густая темно-сизая щетина. Возможно современным станком с новой кассетой из пяти острейших лезвий фирмы "Жиллет" его щетину удалось бы как-то соскоблить начисто. Однако в то время, а тем более в учебном пункте, вдали от цивилизации не было даже намека на подобные излишества. Солдаты брились с хозяйственным мылом на ощупь, без зеркала, иногда одним затупившимся лезвием советского производства "Нева" всем отделением по очереди. При таких обстоятельствах Шалыгин при всем желании, не мог привести себя в уставной гладко выбритый вид. У Виталика, например, щетина была светлой и не так бросалась в глаза. У ярко выраженного брюнета Шалыгина небритость была видно издалека.
Поэтому каждый день во время утреннего осмотра наблюдалась следующая сцена. Невысокий коренастый Бондаренко останавливался перед правофланговым Шалыгиным и, глядя на него снизу вверх, гипнотизировал его взглядом точно гигантский удав Каа обезьян-бандерлогов в советском мультфильме "Маугли".
Сходство с мультиком добавляло то, что сержант каждый раз начинал раскачиваться перед бойцом, перекатываясь с пятки на носок, и тихо шипеть: " Ш-ш-шалыгин.... Ты опять не выбрит. В наряд у меня пойдеш-ш-шь..."
Парализованный страхом гигант смотрел на Бондаренко взглядом затравленного кролика, а затем доставал из кармана бритвенный станок и начинал насухую скрести щеки безнадежно тупым лезвием. Как ни старался Шалыгин, но нужного результата эта процедура не приносила. Брутальная щетина у парня все равно оставалась, только щеки дополнительно украшались свежими ссадинами и порезами.
После этой ежедневной экзекуции солдаты как могли утешали Шалыгина словами: "Ничего, не переживай! Курс молодого бойца скоро заканчивается. Как только примем присягу, то нас всех распределят по отдельным ротам и батальонам. Там никто не будет смотреть - гладко ли ты выбрит. Главное, чтобы службу тащил!"
Честно говоря, все, в том числе и Виталя не могли дождаться, чтобы свалить из учебного пункта в действующую линейную воинскую часть или "Линейку", как ее здесь называли на солдатском жаргоне.
Все надеялись, что там не будет этих сержантов, зацикленных на соблюдении Устава, неустроенного быта, постоянного чувства голода.
Вообще в армию по призыву попадали иногда довольно странные персонажи. Непонятно как такие новобранцы вообще они ухитрились пройти медицинскую комиссию.
Так, в столовой еще в первую неделю пребывания в учебном пункте Виталя заприметил парня у которого во время приема пищи как-то странно дергалась голова, ввиду чего он никак не мог с первого раза попасть ложкой в рот. Такое впечатление, что этот боец был слегка контуженый, хотя ни в каких в боевых действиях он, понятное дело, участвовать никак не мог. На его странноватые ужимки в столовой, тем не менее, никто из офицеров и сержантов не обращал внимания. Считалось видимо, что раз его призвали, то значит - годен к строевой службе. В остальном солдат, как потом узнал Виталя его звали Игорь Касторкин, был в целом вроде нормальным, службу в суточном наряде и на кухне нес исправно и слава Богу.
Все было в порядке, пока их учебное подразделение не отправилось на стрельбище -стрелять из автоматов Калашникова. Игорек получил, как и все бойцы, оружие, магазин, снаряженный тремя боевым патронами, и должен был выполнить самое простое стрелковое упражнение- отстреляться по мишени, расположенной на расстоянии пятидесяти метров, из положения лежа.
Однако, едва добежав до огневого рубежа и упав на землю возле бруствера, воин неожиданно забился в эпилептическом припадке, сжимая в руках заряженный автомат с уже досланным в ствол патроном.
Завидев это, бойцы по соседству в ужасе сжались в комок, закрываясь руками. В любом случае от пули почти в упор из АКМ их бы это не спасло. Присутствовавшие на стрельбах молодые сержанты и даже офицеры, завидев это, растерялись.
Ситуацию умело разрулил старшина учебного пункта пожилой старший прапорщик с сединой в волосах, которого все звали Данилыч. Он по-пластунски подполз дергавшемуся в конвульсиях солдатику и, ухватившись за ремень, выдернул у того из рук автомат.
Затем уже к парню сразу бросился санитар и стал оказывать ему первую помощь.
После этого случая Виталя больше паренька в учебном пункте не видел. Среди солдат прошел слух, что его сразу комиссовали, признав негодным в дальнейшей службе.
И вот, наконец, долгожданная присяга.
Этот день существенно отличался от всех остальных. Во-первых, на завтрак им дали вареное яйцо, что очень порадовало, поскольку этот продукт они не пробовали с момента прибытия в учебный пункт. Во-вторых, сразу после завтрака в оружейной комнате им выдали автоматы, они построились и направились в располагавшуюся в нескольких километрах войсковую часть, где находился штаб бригады, и должна была пройти вся церемония принятия присяги.
Надо сказать, что сама процедура присяги Виталю не впечатлила. В каком-то фильме он видел, как солдаты присягают, падая на одно колено и целуя знамя под барабанный бой. Тут ни чего подобного не было. После того, как они повзводно выстроились на плацу, группа военных действительно вышла с развернутым знаменем части под лившуюся из динамиков музыку и, промаршировав через плац, остановилась возле трибуны. Затем выступили по очереди какие-то полковники, стоявшие на трибуне. Микрофон слегка фонил и стоявший в глубине построения Виталя разбирал лишь отдельные слова. После этого на плац вынесли несколько столов, за каждым из которых стояла группа офицеров, и бойцы начали повзводно принимать присягу. Вызванные по фамилии солдаты, поворачивались лицом к строю и зачитывали текст присяги, напечатанный на листе в большой красной папке с тисненым на ней золотом гербом СССР. Кто толком не умел читать по-русски, а таких было не так и мало среди ребят, призванных из южных союзных республик, повторяли присягу слово в слово вслед за читавшим ее офицером точно попугаи. Один парень, который, как оказалось, вообще никогда не посещал школу, а с малых лет работал пастухом где-то высоко в горах, вообще по-русски не понимал почти ни слова. Только в учебном пункте его удалось воспринимать на слух некоторые строевые команды, да несколько обиходных русских выражений, первым делом, конечно, матерных. Однако и он, с жутким акцентом и всячески коверкая слова, добросовестно полностью повторил весь текст присяги.
Офицеры учебного пункта, кстати, относились к этому бойцу весьма положительно. После того, как паренек на стрельбище положил все пули из автомата кучно в десятку, старшина, посмотрев на него, сказал: "Хороший часовой получится из пацана. Болтать ни с кем не будет, а стреляет метко", а затем уже негромко, отойдя в сторону, задумчиво продолжил: "Лишь бы командира своего не завалил на посту, когда тот полезет пьяный ночью караулы проверять".
После присяги всем солдатам и сержантам разрешили посетить чайную и продуктовый магазин военторга. Радости Витали не было предела. Он, наконец, достал заныканную перед выходом в часть за подкладку пилотки фиолетовую бумажку в двадцать пять рублей и разменял ее в военторге, накупив себе пару килограмм пряников и две бутылки лимонада "Буратино". Усевшись на лавочке в теньке, Виталик вместе со своим соседом по кубрику Мишкой Поповских все это быстренько оприходовали. Затем они отправились в чайную, где удовольствием съели по паре беляшей и выпили по стаканчику кофе с молоком. У Миши правда денег не было и накормить его пришлось в долг, но он обещал обязательно проставиться с первого же перевода, который он получит из дома.
Примерно через час их построили, и вновь присягнувшие воины от правились в себе в учебный пункт. Там праздник живота продолжился. На обед повара удивили всех кулинарным изыском- картошкой с тушенкой. Блюдо было хоть и незатейливое, но достаточно вкусное, ибо испортить его военным кулинарам не удалось. Поэтому тушеный картофель прекрасно зашел с квашеной капустой в качестве салатика.
После обеда в учебный пункт прибыл фотограф и стал выдавать снимки всем, кто за неделю до этого фотографировался и готов был сейчас заплатить ему за работу. Виталя тоже подошел и выкупил свое фото.
На свое изображение Виталик взглянул с некоторой оторопью. Дело в том, что ростовых зеркал в учебном пункте, а также и в бане, куда их водили отродясь не бывало. Само большее, что ему доводилось увидеть за первые месяцы службы- это отражение кусочка своего лица в небольшом зеркале заднего вида автомашин, которые иногда приезжали в учебный пункт по разным надобностям.
На снимке Виталя узнал себя с трудом. Дело было не в низкой квалификации фотографа. Вместо призванного два с лишним месяца назад в ряды Вооруженных Сил упитанного юноши на фотокарточке в полный рост стоял поджарый, словно оголодавший зимой волк, боец. При этом его туго по-уставному затянутая широким кожаным ремнем талия вполне себе могла посоперничать с талией Людмилы Гурченко в известном фильме "Карнавальная ночь". Правда в этот момент Виталику на ум пришли несколько другие ассоциации, виденные им документальных фильмах про лагеря для советских военнопленных.
Правда, вопреки возникшим ассоциациям, дистрофии в его организме не наблюдалось. Напротив, благодаря ежедневной зарядке и занятиям физической подготовкой мышцы значительно укрепились, выносливость в беге повысилась. Со вздохом Виталя убрал карточку в военный билет, решив отослать все-таки это изображение постройневшего себя домой, матери в качестве фотоотчета и сохранения на память.
Уже на следующий день курс молодого бойца завершился, и состоялось распределение молодого пополнения по подразделениям, где им предстояло служить. Бригада состояла из множества отдельных батальонов и рот, разбросанных по разным городам Алтайского края, где имелись исправительно-трудовые учреждения, которые им и надлежало круглосуточно охранять. Виталик же был направлен для дальнейшего прохождения службы в конвойную роту при штабе бригады в столице края, чем был весьма удовлетворен.
Нам следующий день рано утром к забору учебного пункта подошла бабулька, которая втихаря от начальства стала продавать солдатам через дыру в ограждении домашние пирожки. Виталя тоже подошел и купил несколько штук себе и Мишке, которого также определили на службу в конвойную роту. Рядом стоял Шалыгин и с жадностью смотрел на пирожки, но не покупал.
"Ну что, солдатик, - ласкового сказала старушка, повязанная в белый платочек до самых глаз, -Денег нет на пирожки? Ну на, держи! Угощаю в честь праздника!". Шалыгин, горячо поблагодарив бабулю, жадно схватил два подаренных пирога и стал тут же их уписывать за обе щеки.
В этот момент от штаба раздался негодующий вопль Крикунова. Начальник заметил непорядок и послал сержанта пресечь незаконную торговлю с рук и отогнать гражданских лиц от секретного военного объекта.
Пожилая женщина засуетилась, накрыла тряпкой оставшиеся непроданными пироги в эмалированном ведре, и пошла по тропинке вдоль забора, стараясь уйти подальше, чтобы не возникло проблем с приближающимся к месту торговли дежурным нарядом.
"А что за праздник сегодня, бабушка? - неожиданно для самого себя крикнул ей вдогонку Виталик.
"Духов день, милок, духов день!"-отозвалась она, обернувшись и глядя на него с ласковой улыбкой.
"Что за день? Каких еще духов? - подумал про себя Виталя, но спросить было уже не у кого, ибо споро шагавшая старушка уже скрылась из виду, затерявшись среди сосен.
После завтрака все бойцы, кому предстояло служить на территории штаба бригады, собрали свои немудреные вещички, построились и зашагали в сторону в сторону нового места службы.
Возле ворот части строй остановился и офицер, командующий их подразделением зашел в здание контрольно-пропускного пункта, чтобы сделать отметки в журнале о количестве прибывших.
В этот момент на крыльцо КПП вышел боец, по виду явный дембель, Сапоги гармошкой, пилотка сбита на затылок, воротник расстегнут, ремень ослаблен так, что бляха со звездой болтается на уровне причинного места.
Увидев не совсем стройные ряды нашего пополнения дембель ухмыльнулся и крикнул: "Вешайтесь духи бесплотные! Пришел Ваш день! Духов день!".
В этот момент ворота открылись и, повинуясь команде сержантов, мы зашагали на территорию части. Впереди нас ждала линейная часть-"линейка". Витале было одновременно как страшновато, так и интересно, поскольку начинался новый этап его службы.
***
Июль 2024.
ЛИНЕЙКА-ДЕБЮТ (Новелла No2)
"ВэВэ -две буквы на погонах- эмблема гордости моей!
Горжусь, встречая на перронах Отчизны верных сыновей!"
(Стихотворение неизвестного поэта из дембельского альбома)
"Два солдата из стройбата заменяют экскаватор, два солдата из ВэВэ заменяют их вдвойне"-(Солдатская мудрость).
Все персонажи и события являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно.
-Ну вот, наконец, я и в "линейке! -, шагая вместе со всеми в строю, с воодушевлением думал Виталя. Настроение у него в большей степени было приподнятым, чем тревожным.
В отличие от любой учебной части служба в основном подразделении со слов служивших здесь бойцов должна была быть не в пример легче. Кормили тут лучше, муштровали меньше, так что в будущее наш новоиспеченный воин смотрел теперь с явным оптимизмом.
Войсковая часть, где предстояло служить Виталику, ему в целом понравилась. Никаких времянок в отличие от летнего учебного пункта тут не имелось. Все сооружения в части: трехэтажная казарма с примыкающим к ней клубом, столовая, штаб, различные административные здания, склады, гаражные боксы, выстроенные из белого силикатного кирпича, были капитальными и относительно новыми.
Помещение конвойной роты располагалось на втором этаже основного здания. Расположение было стандартным, как и во всех армейских казармах. Длинный коридор делил все помещение надвое. С одной стороны коридора туалет, умывальник и вещевые каптерки, с другой - ротная канцелярия, ленинская комната, кабинет командиров взводов. Далее- спальня с рядами двухярусных коек и в конце коридора - два учебных класса для занятий с личным составом роты. Пол был деревянным, крашеным, только посредине проходила полоса, выстеленная светлым линолеумом, которая на солдатском жаргоне называлась "взлетка", поскольку напоминала взлетно-посадочную полосу аэродрома.
Надо сказать, что у Витали, даже за столь непродолжительный срок службы, сложилось такое впечатление, что в армии как будто бы все так специально придумано, чтобы солдаты не только не сидели без дела, но и как бы специально побольше мучились по всяким пустяковым, в том числе бытовым вопросам.
На вопрос новичков - почему в армии сложился такой парадоксальный и на первый взгляд гражданского человека явно ненормальный уклад, бывалые бойцы стандартно отвечали: "Чтобы служба медом не казалась!".
Более продвинутые сержанты в ответ на подобные вопросы подчиненных цитировали Устав, где говорилось, что солдат должен стойко переносить все тяготы и лишения военной службы.
Соответственно во всем устройстве армейского быта заложен такой принцип, что если у воинов нет проблем, то командование их обязано создать, чтобы убедиться, что бойцы смогут их мужественно преодолеть, проявляя стойкость, терпение и чудеса смекалки.
Вот, например, зачем посреди солдатской казармы было стелить именно светлую "взлетку"? Смотрится может и красиво, но от резиновых подошв солдатских кирзачей на светло-сером линолеуме постоянно оставались черные полоски. А за день по коридору больше сотни солдат в сапогах промчатся в обе стороны по нескольку десятков раз. Соответственно к утру следующего для вся "взлетка" сплошь исчерчена черными штрихами.
Если бы такой пол был в гражданском учреждении, то любой завхоз давно уже махнул на эти черточки рукой, либо заменил светлое покрытие на какое-нибудь немаркое, поскольку оттирать ежедневно эти следы никакого терпения ни у одной уборщицы не хватит.
Но в армии все не так. Есть же солдаты, которые постоянно должны быть заняты чем-то полезным.