Антисказка

Часть первая. О двух Аленках и о том, как сказки путают следы

В глухой деревне, на краю леса, жила девочка по имени Аленка. Растила ее бабушка женщина строгая, работящая и уважаемая. С малых лет она учила внучку: будь доброй, на чужую беду отзывайся, старшим не перечь, лишний раз не отказывай, а если можешь помочь помогай.

Но говорила она это не как ласковый совет, а как закон.

Смотри, говорила бабушка по вечерам, когда за окном уже темнело, а в печи оседал жар. Легче всего жить для себя. А ты так не живи. Человека по тому помнят, сколько от него было пользы. Хороший он или нет не сам про себя решает. Это люди потом скажут.

И, помолчав, добавляла:

А кто только себя слушает, тот быстро пустеет.

Маленькая Аленка слушала и кивала.

Она еще не знала, что пустеют иногда совсем иначе не от себялюбия, а от того, что слишком долго живут на раздачу.

В той же деревне, только раньше, жила другая Аленка.

Про нее бабушка любила рассказывать, как о примере. Будто сказку с поучением.

Та, первая, выросла такой отзывчивой, что в большом городе ее знали все. К ней шли за помощью, за советом, за поддержкой. Она никому не отказывала. Утешала, спасала, подменяла, выручала. И так привыкла быть нужной, что однажды от нее самой осталась одна только эта нужность.

В деревне потом говорили:

Хорошая была.

И говорили это с уважением.

Но шепотом прибавляли и другое:

Только будто не жила. Будто вся другим раздала себя, а себе ничего не оставила.

Эту часть бабушка обычно не подчеркивала. Ей больше нравилось слово хорошая.

А лес все слышал.

И когда маленькая Аленка, уже наученная быть удобной, вежливой и полезной, пошла однажды за грибами к самой опушке, лес узнал ее сразу.

Потому что он уже однажды видел, чем кончают такие девочки.

И баба Яга, жившая в самой чаще, тоже узнала.

Часть вторая. Как черный гусь унес Аленку в лес

В той чаще, куда и днем не всякий решался зайти, стояла избушка на курьих ножках. Жила в ней баба Яга.

Была она не просто злая, как о ней рассказывали в деревне, а старая, умная и очень внимательная к человеческой слабости. Она не любила прямых и упрямых, с такими много шуму. Зато тех, кто боялся обидеть, привык терпеть и жил с вечным надо, Яга чуяла издалека.

Такие люди были ей особенно любы.

Потому что тем, кто не умеет сказать нет, и цепей не нужно.

Однажды выглянула Яга в свое кривое оконце и увидела на тропе девочку с корзинкой. Та шла, разгребала палкой листву, искала грибы и что-то тихонько напевала себе под нос.

Ладная была девочка. И лицо у нее было такое, какое бывает у детей, привыкших сперва думать о других, а уж потом о себе.

Вот бы мне такую помощницу, сказала Яга.

Но захотела она Аленку не потому, что ослабела и помощи ей стало не хватать. Нет. Работать Яга и сама умела. Просто нравилось ей смотреть, как живая душа понемногу отвыкает от собственной воли. Нравилось, как человек сначала морщится, потом терпит, потом привыкает, а потом уже и не помнит, что можно жить иначе.

Это было ее любимое колдовство.

Позвала Яга своего верного слугу черного гуся по имени Злобыш.

Гусь тот был огромный, чернее болотной воды ночью, с тяжелым клювом, сильными крыльями и красными глазами. Много лет он служил Яге: стерег избушку, распугивал чужих, таскал что прикажут. И хотя с виду был гусь как гусь, только страшный, ум у него был не птичий.

Ступай, велела Яга. Принеси мне девочку с тропы.

Злобыш глянул в окно. Потом на Ягу. Потом снова в окно.

Но спорить не стал.

Поднялся над лесом черной тенью, налетел внезапно, подхватил Аленку и понес над вершинами сосен.

Девочка кричала, звала бабушку, роняла грибы, тянулась к земле да где там. Лес был глухой, небо высокое, а лапы у гуся железные.

Так и принес он ее к избушке на курьих ножках.

Яга встретила их на пороге, словно дорогих гостей.

Не бойся, девочка, сказала она ласково. Работы у меня много, а добрые руки всегда в цене.

Аленка дрожала, но кивнула.

Она и в самом страхе не умела не быть вежливой.

Часть третья. Жизнь в услужении и тайна Злобыша

С тех пор и стала Аленка жить у бабы Яги.

Сначала думала: потерплю, а потом сбегу. Потом еще немного, и, может, Яга подобреет. Потом раз уж я здесь, надо хотя бы не сердить хозяйку.

Так и втянулась.

Что ни прикажут все сделает. Печь растопит. Зелье сварит. Ночные травы соберет. Воду из болотного омута принесет. Чужие просьбы выслушает. И не потому, что хотела. А потому, что внутри у нее каждый раз поднимался один и тот же старый страх: если не сделаю, если откажу, если скажу не хочу случится что-то страшное. Обидятся. Накажут. Осудят. Разлюбят.

А к Яге люди ходили разные.

Кто с горем болезнь отвести, страх унять, ребенка уберечь. Кто с завистью счастье чужое отнять, мужа вернуть, соседке навредить. Яга принимала всех и почти никому не отказывала.

Только помощь ее была такая, что беда не уходила, а меняла обличье и возвращалась позже.

Аленке это не нравилось. Особенно когда приходилось помогать в дурном деле. Но она молчала.

Потому что не умела иначе.

Год шел за годом.

Девочка выросла, стала девушкой, и Яга стала звать ее уже не Аленкой, а Аленой будто с новым именем легче было отрезать прежнюю жизнь.

Больше всего Алене нравилось уходить в лес собирать травы, слушать воду, дышать хвоей, идти туда, где не было ни котлов, ни просьб, ни Ягиных глаз. Там она чувствовала себя почти живой.

Злобыш ходил за ней тенью. Больше не пугал. Иногда шипел, если она тянулась не к той траве. Иногда крылом указывал, где искать нужную. Он был странным товарищем суровым, молчаливым, с тяжелым взглядом. Но рядом с ним Алене было легче, чем с людьми.

Может потому, что он ничего от нее не требовал.

А Яга наблюдала.

И видела, как из Алены понемногу уходит радость. Как все реже она смеется. Как все чаще смотрит в окно. И это Яге не нравилось.

Потому что человек, который начал замечать свою тоску, однажды может захотеть от нее уйти.

Однажды Яга улетела на дальние болота за особой тиной для темного дела. День был серый, ветреный. Избушка поскрипывала, будто ворчала во сне.

Алена сидела у стола и перебирала сушеные травы. Руки работали, а взгляд был пустой.

Злобыш долго ходил по избе, царапая пол когтями. Потом остановился у печи, прокашлялся по-гусиному и вдруг сказал человеческим голосом:

Так и сгинешь.

Алена выронила пучок зверобоя.

Что?..

Так и сгинешь, повторил Злобыш. Тихо. Без крика. Без следа. Станешь делать, что велят, и однажды тебя вовсе не останется.

Алена смотрела на него, не дыша.

Ты... говорить умеешь?

Умею, буркнул гусь. Просто раньше нужды не было.

И, переступив с лапы на лапу, заговорил уже медленнее:

Есть у Яги один старый рецепт. Для отделения. Можно вынуть из себя то, что держит тебя на привязи и сделать двойника. Не всю душу вынуть, нет. Только часть. Но часть эта уйдет навсегда. Обратно не вернешь.

Алена побелела.

А если без этой части я стану хуже?

Может, и станешь, ответил Злобыш. Но губит тебя не доброта. И не сердце мягкое. Губит тебя то, что ты каждому готова отдать себя целиком, лишь бы не рассердить.

Алена опустила глаза.

Она и сама уже знала это, только назвать не умела.

С той ночи стала она думать, что в ней живет и что именно держит ее у Яги крепче всякой веревки.

Не доброта без нее она стала бы похожа на старуху.

Не жалость от жалости, хоть и больно, все же идет тепло.

Не забота.

Не мягкость.

Лишь на седьмую ночь, у лесного ручья, когда вода уносила опавшие листья, слово пришло само.

Угодливость.

Не любовь к людям страх им не понравиться.

Не готовность помочь привычка забывать себя, лишь бы всем было удобно.

Алена прошептала это слово, и ей стало так страшно, будто она впервые назвала вслух имя своей тюрьмы.

Злобыш сидел рядом и молча слушал.

Потом коротко кивнул.

Наконец-то.

Часть четвертая. Варка зелья и рождение двойника

Ждали они, пока Яга снова улетит.

И вот настала такая ночь.

Черная, безветренная, с полной луной над лесом. Яга отбыла на дальние болота, велев до рассвета не трогать ее котлы.

Алена и Злобыш остались одни.

Они заперли дверь на три засова, завесили окна черной тканью и зажгли семь свечей. На стол легли травы, собранные по ночам, вода из лесного ключа и маленький нож с костяной ручкой.

Алена развела огонь и поставила котел.

Травы зашипели в кипящей воде, запахло горечью, дымом и сырой землей. Она добавила три капли собственной крови и долго мешала отвар, пока черная поверхность не стала гладкой, как зеркало.

Но зелье молчало.

Не выходит, прошептала Алена.

Ты еще главного не положила, ответил Злобыш.

Она и сама знала.

Долго стояла над котлом, глядя в темную гладь. Сначала видела только свое лицо бледное, осунувшееся. Потом отражение будто ожило.

И увидела она не себя всю, а ту часть, что всегда опережала ее собственную волю.

Полуулыбку, которую носила даже через силу.

Тревожный взгляд, заранее ищущий, чего хотят другие.

Готовность сказать да, прежде чем успеет родиться нет.

У Алены сжалось горло.

Вот оно.

Не чужое. Ее собственное. То, за что ее хвалили. Любили. Ставили в пример. То, что когда-то, может быть, помогало выжить.

Отрывать это было страшно.

Как будто сама с себя снимаешь кожу.

Слезы потекли у нее по щекам и упали в котел. Черная поверхность дрогнула.

Назови, тихо сказал Злобыш.

Алена вцепилась в край котла.

Я отдаю свою угодливость, сказала она наконец. Ту, что велит мне жить не собой. Ту, что учит быть удобной, а не живой. Ту, что заставляет молчать, когда больно.

Свечи вспыхнули ярче.

И в тот же миг Алена почувствовала внутри натяжение будто из груди тянут тонкую невидимую нить. Не душу, не сердце, а что-то старое, приросшее намертво.

Ей захотелось закричать: Верните! Не надо!

Потому что страшно расставаться даже с тем, что тебя губит, если ты прожил с этим всю жизнь.

Но Злобыш ударил крылом по полу так громко, что задрожали стены.

Не смей, сказал он. Иначе все зря.

Алена застонала, но выстояла.

Нить натянулась сильнее.

Потом внутри что-то отпустило.

Словно лопнул старый узел.

Из котла поднялся густой пар, закрутился, сгустился и перед Аленой встала девушка.

Точь-в-точь она сама.

Те же волосы. Те же руки. То же лицо.

Только глаза были другие тревожные, ищущие, будто спрашивали каждую секунду: я хорошая? я правильно делаю? ты мной довольна?

Двойник оглядел избу, заметил недомытый ковш, сразу взялся за него, оправил скатерть, подбросил дров в печь, словно родился уже с мыслью, что должен быть полезным.

Что еще нужно сделать? спросил он робко.

И в этом вопросе было столько знакомого, что Алену передернуло.

Она смотрела на двойника с ужасом, жалостью и странным облегчением.

Будто увидела свою тень, вышедшую наружу.

Полетели, сказала она Злобышу.

Тот наклонил черную голову.

Они уже были у двери, когда сзади послышался тихий, поспешный голос:

Подождите... А если хозяйка вернется и будет недовольна, это я виновата, да?

Алена обернулась.

Двойник стоял с мокрым ковшом в руках и смотрел на нее так покорно и тревожно, что сердце у нее болезненно сжалось.

Нет, сказала Алена. Потом поняла, что этого слишком мало. Сделала шаг назад, приблизилась и тихо добавила: Ты ни в чем не виновата. Просто ты останешься здесь вместо меня.

Двойник кивнул так быстро, будто даже это счел поручением.

Хорошо, сказал он. Я постараюсь.

И снова отвернулся к печи.

Позже, много лет спустя, Алена узнает от случайных лесных шепотов, что двойник остался у Яги. Служил ей верно, не зная устали и не задавая вопросов. И Яга была довольна, потому что лучшей помощницы у нее не бывало.

Но однажды, говорят, даже у того двойника стали гаснуть глаза.

Не от злобы. Не от наказаний.

А от того, что нельзя бесконечно жить, не имея собственной воли, даже если ты соткан всего из одной только угодливости.

И тогда Яга поняла, что украденная покорность недолговечна. Ей нужен был живой человек, а не пустая привычка угождать.

Это было ее маленькое поражение.

А в ту ночь Алена этого еще не знала.

Она просто ушла.

Часть пятая. Как Алена училась жить с дверью

Злобыш унес ее далеко туда, где лес редел, а потом и вовсе уступал место большому городу.

На отшибе стоял дом старой травницы, умершей без родни. Дом давно пустовал, сад зарос, ставни перекосились. Но печь была цела, колодец не пересох, а земля вокруг помнила лекарственные травы.

Там Алена и поселилась.

Сначала жила тихо. Чистила дом, приводила в порядок сад, привыкала к тишине, в которой никто не ждал от нее немедленного отклика. Злобыш сидел на завалинке и сторожил.

Потом пошли люди.

Они приходили за тем же, за чем когда-то ходили к Яге: кто с хворью, кто с тоской, кто со страхом, кто с завистью.

И однажды пришла женщина в богатом платке.

Дай мне такого зелья, сказала она, чтобы у соседки муж от нее отвернулся. И чтоб ко мне потянулся.

Старый страх шевельнулся в Алене сразу.

Надо ответить мягко.

Надо не обидеть.

Надо отказать так, чтобы человек не рассердился.

Она уже открыла рот, чтобы сказать что-то уклончивое, удобное, бесцветное, как привыкла.

Но Злобыш расправил крылья и зашипел так грозно, что женщина отшатнулась.

И тогда Алена сказала:

Нет. С таким не ко мне.

Голос у нее дрогнул. Сердце заколотилось. Но небо не рухнуло. Земля не разверзлась. Женщина только поджала губы и ушла.

Алена закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и долго стояла так, слушая собственное сердце.

Потом засмеялась. Тихо. Недоверчиво. Почти счастливо.

Но дальше было труднее.

Потому что сказать нет злу это одно. А сказать не сейчас добру совсем другое.

Как-то под вечер пришла к ней женщина с больным мальчиком на руках. Ребенок горел, мать плакала, а Алена к тому часу сама едва стояла на ногах. Третий день почти не спала, то роды принимала у соседки, то старика с лихорадкой отпаивала, то на рассвете в поле за травой ходила.

Она посмотрела на женщину и не смогла отказать.

Приняла. Напоила. Лечила до ночи.

Потом еще двое пришли. Потом старуха с поясницей. Потом парень с разбитой рукой. Алена открывала, слушала, перевязывала, поила отваром, пока не начало темнеть в глазах.

И только под утро, когда последний человек ушел, она села прямо на пол у печи и поняла, что не может подняться.

Злобыш подошел, ткнулся тяжелым клювом ей в плечо.

Ну? сказал он.

Алена закрыла лицо руками.

Они же с настоящей бедой приходили.

И что? буркнул гусь. Ты теперь решила умереть по-хорошему, только уже в другом доме?

Она молчала.

Потому что в его словах была правда.

Потому что старая тропа внутри нее никуда не делась. Стоило увидеть чужую беду и ноги сами несли к двери, руки сами тянулись помогать, а про себя она вспоминала последней.

Три дня она пролежала в горячке.

На четвертый вышла на крыльцо бледная, слабая, злая на себя.

На калитке уже ждали двое: старик с кашлем и девчонка с распухшей щекой.

Алена увидела их и по старой привычке шагнула открыть.

Но Злобыш расправил крылья и заслонил собой дверь.

Нет, сказал он.

Им нужна помощь.

А тебе нужна жизнь.

Старик у калитки неловко переступил с ноги на ногу.

Мы можем и завтра, сказал он тихо. Ты только скажи.

И тут Алена впервые сделала то, чего раньше не умела.

Она не распахнула дверь через силу.

Не улыбнулась, скрывая усталость.

Не пообещала невозможного.

Она вышла на крыльцо, держась за косяк, и сказала:

Сегодня не смогу. Приходите завтра к полудню. И тогда я вам помогу как следует.

Сказала и замерла, ожидая обиды, упрека, осуждения.

Но старик только кивнул.

Девчонка тоже.

И ушли.

Алена долго стояла на крыльце, чувствуя, как внутри у нее что-то встает на новое место.

Так она и поняла: дверь нужна не только для того, чтобы не впускать зло.

Дверь нужна еще и для того, чтобы добро не входило тогда, когда у хозяина нет сил его встретить.

С тех пор она жила иначе.

Если человек приходил с настоящей бедой она помогала.

Если с дурным умыслом гнала со двора.

Если сил не было говорила, когда прийти.

И город привык: если ставни у травницы закрыты, значит, дом не пустой, а просто отдыхает. Значит, прийти надо позже.

Потом у Алены появилась семья.

Не как награда. Просто однажды в ее дом стал захаживать человек спокойный, надежный, умеющий ждать ответа, а не требовать его. Он любил ее не за удобство и не за вечную улыбку. И Злобыша принял, хоть тот долго смотрел на него подозрительно и пару раз больно щипал за сапог.

Потом родились дети.

Их Алена учила уже иначе.

Помогать хорошо, говорила она. Но не всякая просьба добрая. И не всякая просьба тебе по силам.

А если кто обидится? спрашивали дети.

Пусть, отвечала Алена. Чужая обида не всегда твоя вина.

Злобыш состарился.

Перья у него поседели на концах, лапы стали тяжелее, летал он редко. Но все так же сидел на завалинке и зорко глядел по сторонам.

Алена выносила его на подушке на солнце, и они молчали вдвоем, глядя на вечерний сад.

Иногда она вспоминала первую Аленку ту, городскую, про которую когда-то рассказывала бабушка, как про пример. И думала, что, может быть, у той просто не было своего Злобыша. Некому было встать у двери и зашипеть, когда надо.

И еще иногда вспоминала двойника, оставшегося у Яги.

Не с торжеством.

С тихой печалью.

Потому что знала: в каждом человеке может жить такая тень. Та, что готова все стерпеть, лишь бы не быть плохой в чужих глазах.

А в чаще, в избушке на курьих ножках, Яга однажды услышала про городскую травницу, у которой на завалинке сидит черный гусь.

Усмехнулась старуха, поняла все сразу, но промолчала.

Она была умная.

И знала: если человек однажды научился закрывать дверь, обратно его уже не заберешь.

Вместо конца

Вот и сказке конец.

А кто понял ее, тот знает: каждому человеку нужен свой Злобыш.

Не для злобы. Не для мести. Не для того, чтобы клевать всех подряд.

А для того, чтобы сторожить дверь.

Чтобы напоминать: не всякому надо открывать. Не всякую ношу надо поднимать. И не всякое надо действительно твое.

Иначе человек делается как дом без дверей.

Все в него входят.

Все в нем хозяйничают.

А сам хозяин однажды остается снаружи и не понимает, как так вышло.

А с дверью и со стражем можно и другим помогать, и себя не терять.

И жить.

Не в услужении.

А в ладу с собой.