- Заканчивая выступление, хочу подвести краткое резюме, - сказал Николай Тургенев, прокашлявшись. - Главная трудность издания будущего журнала состоит в двух вещах. Первое: необходим массовый расход его среди как можно большего числа подписчиков, включая сюда собственно крестьян, что подразумевает под собой поелико возможную дешевизну каждого нумера. Второе: не нарушая цензурных границ, исподволь проводить линию на коренное переустройство и перемену ныне существующего крепостного права, а точнее говоря - бесправия. И это будет главная задача нашего Вольного журнального общества.
Собрание зашумело, зашевелилось, кто-то сказал скептически, Вильгельм не успел заметить, кто именно:
- Массовый расход это прелестно, но позвольте спросить вас, милостивые государи, на какие шишы?
- Учредим паевую систему, - крикнули от окна.
Общее бормотание прервал резкий насмешливый голос человека средних лет в штатском платье:
- Как вы себе это представляете, Николай Иванович? Мужик, забросивши все хозяйственные нужды, заботы о посевах, день и ночь напролёт будет с жадностью вникать в научно-экономические штудии Адама Смита или, не в обиду вам будь сказано, в многоумный собственный ваш труд о налогах в империи? Вы в деревне-то бывали хоть раз?
Тургенев досадливо поморщился:
- Напрасно иронизируете, господин Грибовский. Нынешнее лето я провёл как раз в своём имении Тургеневка в Симбирской губернии, поэтому знаю быт хлебопашца не понаслышке. Так вот, смею вас уверить, что собственными глазами наблюдал, как после полевых работ мужики собираются в кружок и с великим интересом слушают то, что читает им который-нибудь грамотный из них. К сожалению, таких пока немного, в основном дьячки или поповичи, проповедающие исключительно христианнейшее смирение перед власть имущими.
- Ну вот...
Не выдержав, Вильгельм вскочил, чуть не опрокинув стул, вытаращил глаза и крикнул:
- Необходимы народные повести! И поэмы! А также иллюстрированные листы с подписями и нравоучениями!
Тургенев согласно кивнул, Грибовский изумлённо-неодобрительно оглядел его с головы до ног, а Вильгельм вдруг настолько сконфузился, что неловко поклонился в глухую стену с одиноким пейзажиком посередине, пробормотал какие-то извинения и вымелся в прихожую.
На улице почти смерклось и в отдалении фонарщики уже зажигали лампы на высоких столбах. Не обнаружив в пределах видимости ни одного извозчика, он решил идти домой пешком, благо до Калинкина моста было недалеко. И снова мысли о Софи воровски прокрались в сознание и изгнали оттуда всё прочее и малосущественное.
Пять дней он не был у неё, и все эти пять дней невидимый и неощутимый мясник-мучитель резал тупым ножом его сердце. Да и как же ему было пойти, когда в последний раз, под вечер, по оплошке не доложившись прислуге, он вошёл в гостиную и остолбенел. Мерзейший поэтишка Панаев в недопустимой близости сидел вместе с Софи на кушетке, и рука его нагло и по-хозяйски обнимала её плечи. Не проронив ни слова, Вильгельм убежал.
Изменщица, мрачно думал он, вышагивая по тихим улицам.
В литературный салон Софи, или Софьи Дмитриевны Пономарёвой, его впервые привёл Дельвиг. Было довольно интересно. Он впервые собственными глазами увидал знаменитого баснописца Крылова. Сидел, расплывшись в кресле, невообразимо толстый человек и посматривал вокруг себя хитренькими глазками.
- А вот, Виля, издатель Николай Иванович Греч, я тебе об нём рассказывал, - шептал Дельвиг.
- Как же, как же, наслышан, Вильгельм Кюхельбекер, поэт, - прогудел тот, пожимая руку. - Неоднократно читывал ваши поэзы в "Сыне отечества" и в "Соревнователе просвещения". Примите от меня искренние со...
Тут Греча толкнули, он запнулся, а Виле ни с того ни с сего почудилось, что тот сейчас закончит свой спич словом "соболезнования". Виля смертельно побледнел. Впрочем, никаких ужасов не случилось.
- Так вот, примите от меня искренние советы и наставления, как издателя и просто старшего по возрасту человека, не бросать столь успешно начатого дела.
А потом он увидел Софи и тут же забыл про всё на свете. Удивительнее всего, что никаких конкретных примет её внешнего облика не сохранилось в памяти. Так, нечто неопределённо-лёгкое, смеющееся, с очаровательными ямочками на щеках. Он даже не мог бы сказать какого цвета на ней было платье, а вот ямочки почему-то запомнились.
Принимая для поцелуя душистую ручку, улыбаясь криво и дико, Виля пробормотал:
- Карл Вильгельмович...
Софи изумлённо вскинула на него глаза.
- А мне говорили...
- Врёт, врёт, - захохотал Дельвиг, - никакой он не Карл, а наоборот - Вильгельм. Должен заметить, что ещё с Лицея он прославился как огромнейший оригинал. Представляете, однажды...
Виля бросил страшный взгляд на приятеля, после чего тот железным усилием воли согнал с лица улыбку и поспешно отошёл, продолжая, однако, подрагивать плечами от сдерживаемого смеха. Софи ласково улыбнулась, кивнула и тоже ушла.
В продолжение всего приёма Виля исподтишка наблюдал за хозяйкой, но та была со всеми абсолютно ровна, приветлива и, к его глубокому удовлетворению, никому не отдавала явного предпочтения.
За ужином случился невероятный конфуз. Какой-то сутулый господин в синем сюртуке, не переставая болтать о чём-то с соседом, принялся наливать шамбертен в стоявшие поблизости фужеры, и за разговором как-то ненароком пропустил Вилю. В этот момент Виля перехватил взгляд Софи, исполненный живейшего любопытства к происходящему, и закоченел на своём стуле. Потом лицо его побагровело и он медленно выпрямился во весь свой длинный рост.
- Милостивый государь, - сдавленным голосом произнёс он, обращаясь к сутулому, - вы изволили обнести меня вином. Настаиваю, чтобы вы тотчас исправили своё невольное оскорбление.
Сутулый, глупо улыбаясь, глядел на него снизу вверх и растерянного хлопал глазами, что ещё больше взбесило Вилю.
- Это подлость! Требую немедленной сатисфакции!
- Что такое? - вдруг пронзительно крикнул сутулый и растерянно огляделся.
Случилась сумятица. Сутулый плаксиво кричал: "Это чёрт знает что! В жизни не встречал ничего подобного! Я не позволю..." и порывался уйти. Виля молча раздувал ноздри. Насилу их угомонили и заставили помириться.
Через некоторое время Крылов, оживившийся при виде принесённого на стол запечённого поросёнка с яблоком во рту, принялся услаждать собравшихся баснями собственного сочинения.
- Э, Иван Андреевич, - сказал кто-то, - басни нынче вышли из моды. Нынче в моде элегии, рондо - высокая поэзия.
Крылов хитренько сощурил заплывшие глазки:
- Не в том дело, любезный, что вышли из моды, а в том дело, что их сочинять надобно уметь. Надысь довелось мне читать басню "Змея и пила" графа Хвостова. Впечатление, я вам скажу, незабываемое:
Лежала на столе у слесаря пила.
Не ведаю зачем, туда змея пришла.
Вокруг засмеялись, и поэтому окончание басни Виля полностью не разобрал, только отдельные строчки:
Резвясь с пилой,
По ней рассыпало богатый, золотой
Чудесный отлив свой.
И тут Виля вдруг почувствовал какое-то неудобство, какое-то постороннее внимание к себе, будто именно он являлся автором злополучной басни. Он стал озираться по сторонам и вскоре обнаружил источник неудобства. Это была древняя старуха во всем чёрном, пристроившаяся на уголке стола и словно бы через силу клевавшая с тарелки что-то несущественное. Цепкий взгляд чёрных глаз, глубоко запавших в орбиты, внимательно и прицельно ощупывал его лицо. Каждый раз, когда Виля прямо взглядывал на старуху, она утыкалась носом в тарелку, но стоило ему отвлечься, как ощупывание возобновлялось. "А это что за ведьма?" - недовольно думал он.
Кто-то из близ сидевших предложил ей вина.
- Благодарствуй, сударик мой, - откликнулась старуха, - ты бы мне лучше оршаду налил, изумительный у Софьюшки оршад приготовляют.
Голос у неё оказался на удивление сильный, звучный и очень приятный, чем-то напоминающий звуки виолончели.
В перерыве между переменами блюд, он отыскал среди гостей гвардейского полковника Глинку, с которым был хорошо знаком и которого считал самым многознающим человеком в столице.
- Фёдор Николаевич, позвольте вас на два слова. - Они отошли к окну. - Не подскажете ли мне, кто вон та старушка в чёрном?
Глинка охотно рассказал, что это баронесса фон Клюге, родом не то из Дерпта, не то из Митавы, в общем из тех краёв. Почти всю жизнь прожила за границей, а в 1784 году вернулась в Россию и обосновалась здесь, в Петербурге. Ведёт очень уединённую и скрытую от всех жизнь, а с недавнего времени каким-то образом сблизилась с нашей прелестной Софи и с некоторыми другими молодыми дамами. Поговаривают, что причиной этому сближению стали некие тайные сеансы гаданий, которые старуха якобы устраивает для своих юных подопечных.
- Гадалка, - разочаровано сказал Виля, - цыганские фокусы.
- Не совсем, мой милый, - возразил Глинка. - Надобно вам знать, что, пребывая за границей, баронесса очень сблизилась со знаменитым графом Сен-Жерменом, магом и чародеем по мнению тамошнего высшего света. Ходят слухи, будто он обучил её некоторым из своих секретов, и что она присутствовала при его кончине. Имейте наблюдение: она вернулась на родину в год его смерти. Кроме того, отдельные люди, не заслуживающие, впрочем, особого доверия, утверждают, что она была любовницей графа.
Виля весь перекосился от брезгливости. Очень не по сердцу ему были подобные альковные разговоры.
- Врут, наверное.
- Может и врут, а может и нет. Но, например, мой покойный дядя говорил лично мне, что баронесса в молодости была не так замкнута, и под весёлую руку рассказывала весьма любопытные и пикантные подробности о Сен-Жермене.
- Что же это за подробности такие? - недоверчиво спросил Виля.
- А вот хотя бы то, что у графа имелось большое родимое пятно в форме треугольника, и что размещалось это пятно, простите за нескромность, на три вершка пониже спины.
Виля ещё раздумывал над услышанным, когда его насторожила очень странная сценка. В мельтешении человеческих фигур он увидел зловещую старуху, что-то шепчущую в ухо Софи, наклонившейся к ней. Затем старуха вытянула скрюченный палец в направлении Вильгельма, Софи послушно кивнула и снова подставила ухо к сморщенным губам. Что всё это значило, Виля понять не смог, но как бы то ни было, после этой мимолётной мизансцены поведение Софи разом и неожиданно переменилось. Теперь она буквально не отходила от Вильгельма, словно забыв о своей роли радушной хозяйки, в обязанности которой входило общее руководство приёмом, а не повышенное внимание к кому-то одному. Она так неприкрыто флиртовала с ним, пыталась увлечь остроумной беседой, кокетливо щурила глаза, что Виля даже испугался неизвестно чего, неожиданно для самого себя соврал, что у него имеются неотложные дела, и поспешно распрощался, неловко шаркнув ногой.
Следующие три недели запомнились Виле как сплошной непрекращающийся бред. Сладостный бред. Софи затягивала его в омут своей неотразимой прелести, как водоворот затягивает неопытного пловца.
Через несколько дней после знакомства Виля получил от неё первый долгожданный поцелуй, после чего события понеслись по нарастающей, в стиле крещендо. Поначалу он сильно робел, оставаясь с Софи тет-а-тет, тревожно прислушивался к посторонним звукам и одними губами спрашивал: "А где же муж?" - "Объелся груш", - смеялась она в ответ.
Теперь он часто оставался у Софи, когда остальные посетители салона расходились восвояси, и несколько раз их действительно заставал муж, как правило подвыпивший, Аким Иванович. Видимо, он был, что называется, человеком широкой натуры и мало обращал внимания на их конфиденции. Виля стал испытывать к нему какое-то странное чувство, смесь тайного превосходства, лёгкого презрения и почему-то жалости.
Роман с Софи продолжал развиваться своим чередом, пока не завершился роковым вторником в первых числах августа.
Ещё накануне сияющая от радости Софи сообщила ему, что Аким Иванович уезжает по делам в Псковскую губернию, вернётся не раньше, чем через пять дней, и что она ждёт Вилю к себе в десятом часу вечера. Прислугу она к тому времени постарается спровадить куда-нибудь из дому.
Виля моментально понял, что означает это приглашение, устроил у себя во флигеле полный курс туалетных процедур и в условленное время уже тихонько дёргал шнурок дверного колокольчика. Тут же стукнула щеколда, как будто Вилю ожидали прямо за дверью, и Софи в небрежно накинутом на плечи пеньюаре впустила его в дом. Несмотря на то, что она изо всех сил старалась казаться спокойной и даже развязной, в глазах её Виля прочёл страшное напряжение. Ему даже показалось, что она мелко и беззвучно выстукивает зубами.
Как только дверь затворилась, Виля, заранее отрепетировавший в уме все свои возможные действия и фразы, приобнял Софи за талию и стал по возможности страстно нашёптывать ей положенные в таких случаях слова. Сердце у него при это колотилось как заячий хвост. В одном месте он сбился и вместо ключевого периода "как мучимый адскою жаждой путник тайно желает припасть к роднику райских своих возжеланий" произнёс "как райский путник припадает к тайному роднику адских своих вожделений". Что я плету, - ужаснувшись, подумал он, однако Софи этого, кажется, даже не заметила.
- Не здесь, - пробормотала она торопливо, - пойдёмте наверх, ко мне в будуар.
В будуаре тоже оказалось всё не слава богу. Софи, извинившись, куда-то отлучилась, а Виля стал нервически озираться. Огромная, ярко освещённая с той стороны ширма с цаплями неизвестно зачем перегораживала помещение. Виля из любопытства заглянул за неё. Ему показалось, что многие десятки свечей были как попало натыканы на каждое свободное место огороженного пространства. Низенький столик, на нём не то книга, не то тетрадь необычной треугольной формы, а рядом с книгой - желтый человеческий череп с наполовину выпавшими зубами, символ не только смерти или опасности, но и вечности, о чём романтически настроенный Виля читал ещё в лицейской юности. Странные у Софи причуды. Кстати, ни одного стула поблизости не наблюдалось. Пожав плечами, Виля хотел уйти, как вдруг случайно зацепился каблуком за ковёр, расстеленный перед столиком. Ковёр сбился на сторону. Какой-то непонятный рисунок обнаружился под ним. Круг, разбитый на несколько секторов, нарисованный мелом, а может быть не мелом, а, скажем, извёсткой; по внешнему ободу круга в каждый сектор вписаны неведомые слова на неведомом языке, а в самом центре круга - чьё-то схематически набросанное лицо, хмурое, с закрытыми глазами. Какое-то неприятное лицо.
Тут с лестницы послышался голос возвращавшейся Софи, он поспешно поправил ковёр и шагнул к двери, чтобы встретить любимую.
А потом были минуты неописуемого блаженства. Мягкая кровать подхватила их заботливо и нежно, как тихо колышущийся океан подхватил бы две утлые лодочки одиноких мореплавателей. Как путников, стремящихся припасть к тайному роднику своих вожделений, - бессвязно подумал Виля и задавлено хихикнул. Надо сказать, в голове у него царил полный кавардак. Причиной тому, вероятно, было вино, которое принесла с собой Софи и бокал которого Виля послушно выпил. Странное было вино, какое-то необыкновенно густое и терпкое, даже горькое, пахнущее не то травами, не то какими-то приправами, вроде корицы. Оно моментально ударило в голову.
Поэтому, когда к их ритмическому движению вдруг примешался чей-то посторонний женский голос, Виля воспринял это без особого удивления. Как ему показалось, голос раздавался из-за ширмы, очень приятный и глубокий голос, даже как будто знакомый. Он негромко напевал неизвестную песню или, скорее, молитву, соблюдая строгую размерность и такт.
Одновременно Виля физически ощутил, как в него вливается внешняя и необоримая сила. Что-то невероятно древнее и могущественное овладело его разумом и телом. Перед глазами поплыли цветные линии, складываясь постепенно в лицо человека, изображённого в круге.
Шатались за ширмами огоньки свечей, шатался потолок, и Софи тихонько постанывала, кусая губы.
В тот момент, когда волна наслаждения достигла своего наивысшего предела, голос за ширмой вскрикнул необыкновенно отчётливо и громко, все свечи до одной мгновенно потухли, словно задутые невидимым ветром, и будуар погрузился в непроницаемый мрак.
- Ну вот и всё, - чуть слышно произнесла Софи.
Всё это вспоминал Вильгельм уже подходя к своему дому у Калинкина моста.
Именно с того злополучного вторника всё изменилось в их отношениях. Софи как будто перестала вовсе замечать его, а когда их глаза случайно сталкивались, то поспешно отворачивалась, словно сам вид его стал для неё отвратителен. Виля несколько раз пытался выяснить, в чём причина столь разительной перемены, но встречал только подчёркнутую холодность и лицемерное удивление. И вот не показывал носа в литературный салон уже пять дней.
Дома он попытался отвлечься делом и сел в очередной раз марать и перемарывать свою театральную драму "Аргивяне". Отвлёк его от этого занятия Семён:
- К вам письмо, барин.
Виля принял плотный конверт с чёрным траурным бордюрчиком. Отправителем значился Аким Иванович Пономарёв. Сердце оборвалось и застыло в мёртвой пустоте.
"С глубоким прискорбием извещаю Вас, милостивый государь, что супруга моя София Дмитриевна Пономарёва скоропостижно скончалась сего года 20-го августа. Как близко знавшего Софию Дмитриевну, приглашаю Вас на гражданское отпевание, долженствующее состояться нынешнего числа в 9 часов вечера по известному вам адресу.
Аким Пономарёв".
Виля сидел в оцепенении не меньше минуты, потом уронил голову на сложенные руки и разрыдался.
Через 15 минут он бешено гнал пролётку, не жалея ни извозчика, ни лошадь, ни безобразных матерных слов, обильно исторгаемых им в серое вечернее пространство. Извозчик безмолвно ужасался и нахлёстывал квёлую лошадку. Было уже значительно позднее девяти.
Запыхавшись, Виля подбежал к входной двери. Она была приотворена, изнутри слышался сдержанный звук многих голосов. Никого и ничего не замечая по пути, он бесцеремонно проталкивался сквозь одинаковые спины собравшихся, пока его не остановил знакомый приятный и звучный голос.
- Что это ты, сударик мой, пихаешься ровно бык гишпанский?
Баронесса фон Клюге спокойно смотрела на него своими чёрными глубоко посаженными глазами и выглядела ничуть не опечаленной, а как будто даже довольной происходящим. Из-за этого Виля возненавидел её ещё больше.
Ничего не ответив, он двинулся дальше, но успел расслышать брошенную ему в спину фразу:
- Каждому своё время, таков вечный закон. Осталось восемь месяцев.
Что бы ни означали слова полусумасшедшей старухи, они моментально вылетели у Вили из головы, когда на подгибающихся ногах он приблизился к гробу, обтянутому голубым бархатом, и посмотрел внутрь.
Скорбное и белое лицо Софи покоилось на белой же подушечке. Глаза были закрыты не плотно, поэтому виднелись из под век мутные белки. Приподнятые как бы в недоумении или в укоризне брови. Сложенные на груди руки, которые он так часто целовал, сжимали тонкую свечку.
В ушах у Вили толчками шумела кровь, рот покривился. Всё происходящее казалось ему страшным и неправдоподобным спектаклем. Он деревянным движением наклонился над покойницей, чтобы поцеловать её в лоб, обернутый венчиком, и тут произошло невозможное.
Софи вдруг открыла глаза и уставилась на него жутким немигающим взглядом. В следующий миг он почувствовал, как ледяные руки обхватили его шею и потащили к себе, всё ближе и ближе. Сзади истерически завизжала какая-то женщина, раздался топот множественных ног, болезненные ахи и охи, приглушённое рыдание, и весь этот гомон перекрыл мощный бас, произнесший сдавленно: "Господи, помилуй!". Милосердное сознание оставило Вилю.
Он видел сон. И до чего же странный был этот сон, больше похожий на явь. Его шею по-прежнему сжимали с нечеловеческой силой, не давая дышать, слышалась барабанная дробь, потом из-под ног пропала опора и он полетел вниз, круша и разламывая по пути что-то деревянное. Болезненный удар. Отчаянный вскрик рядом. Он ничего не мог разглядеть, поскольку голова его была закутана в какую-то белую тряпку. Он хотел сорвать её с лица, но ничего не вышло. Руки оказались скрученными за спину. Да что же это происходит, ради всего святого?
Тут он обнаружил, что тряпка, закрывающая лицо, лопнула при падении. Да и не тряпка это была, а, скорее, что-то вроде капюшона или башлыка. Сквозь прореху он увидел, что находится в полутёмном дощатом помещении наподобие погреба, а рядом с ним на земляном полу копошатся три белых продолговатых мешка. Мешки слабо постанывали.
Он ещё продолжал упорно но безрезультатно барахтаться, стараясь освободиться, когда приблизились возбуждённые мужские голоса и кто-то безжалостно скомандовал:
- Поднять их, живее. Тащите наружу.
Его грубо схватили и поставили на ноги. Другой голос, как показалось Виле, более участливый, произнёс:
- Ну что ты будешь делать, людей нормально удавить не могут.
Ему ответил третий голос:
- Дело-то новое, непривычное. Верёвки - дрянь, гнилые, вот и не выдержали.
Это, стало быть, меня удавили, то есть повесили, догадался Виля. А верёвочка возьми и оборвись. Чудеса.
Его развернули направо и он увидел, что в разломанной деревянной стене хмуро сереет неприветливый петербургский вечер. Или утро. Он инстинктивно рванулся на свет.
Давешний участливый голос произнёс:
- Да тише ты, вашбродь. Чего ты дёргаешься.
Страшный удар под дых заставил Вилю согнуться пополам, разинуть рот и захрипеть.
И одновременно кончился этот удивительный сон, лопнул, как разноцветный мыльный пузырь.
Когда Виля открыл глаза, то обнаружил над собой участливое, но совершенно потерянное лицо Акима Ивановича. Сквозь нервное заикание и пришепетывание Виля с трудом улавливал смысл его сбивчивой речи:
- То ли ещё случается в жизни, милостивый государь. Вот господин Протасов, известнейший в Петербурге врач, утверждает, что подобные явления вовсе не редкость в медицинской практике и объясняются строго научными причинами. Например, остаточные гальванические явления в мускулах тела, или, прошу прощения, накопление внутренних газов, кои, высвобождаясь, сообщают телу видимость осмысленных движений.
Виля огляделся. Он лежал в прихожей на топчане и никого вокруг больше не было, только валялся на полу истоптанный и грязный носовой платок. Не желая ничего ни слышать, ни видеть, Виля с трудом поднялся на ноги и ушёл.
Видимо, он заболевал. Похороны Софи на Волковом кладбище остались в его памяти только в образе промозглого дождя, скользкой глины под ногами и абсолютно незнакомых лиц, мокрых то ли от слёз, то ли от дождя. Впрочем, одно лицо он всё же узнал. Это была всё та же баронесса фон Клюге. Каким-то воровским движением она сунула в гроб небольшую серебряную вещицу. Что-то вроде креста, только с кольцом наверху.
Потом гроб накрыли крышкой, забили гвоздями и опустили в яму. Всё кончилось.
Той же ночью Виля впал в сильнейшую горячку. В бреду он отчаянно вскрикивал: "Нет, нет, оставьте меня! Я не с вами!" Потом затихал, потом метался снова. Доктор выписал ему кучу пилюль и успокаивающую микстуру, также посоветовал для полного излечения переменить обстановку, съездить куда-нибудь, отвлечься.
Болезнь постепенно отступала, но почти каждую ночь Вилю мучили кошмары: то встающая из гроба Софи, то загадочная интермедия с собственным повешением. В конце концов он решился ехать за границу, благо Дельвиг подыскал ему синекуру при обер-гофмаршале Александре Львовиче Нарышкине, в прошлом году вышедшем в отставку с должности директора императорских театров. Нарышкин собирался совершить вояж по Европе, ему был нужен секретарь да и просто образованный собеседник, и Виля подошёл как нельзя лучше.
Александр Львович оказался милейшим человеком, держался запросто, и больше всего любил рассказывать о театре которому отдал много лет, и о своей юности. Как-то раз в его устном мемуаре промелькнуло имя баронессы фон Клюге. Виля неприятно удивился:
- Как, ваше сиятельство? Вы были знакомы с этой вульгарной гадалкой?
Нарышкин строго посмотрел на него.
- Милый мой, я не советую тебе употреблять слово "вульгарный" рядом с именем фон Клюге. Баронесса была необыкновенной женщиной.
И рассказал прелюбопытную историю.
Как-то раз, пребывая в Париже, баронесса совершенно случайно познакомилась с неким маркизом де Монферат, впоследствии более известным как граф Сен-Жермен, и моментально в него втрескалась. Графу было на вид лет пятьдесят, а она в два раза его моложе. Правда, потом он пытался всех уверить, что в действительности ему не меньше трёхсот лет, и даже более, что он владеет секретом омоложения. Некоторые верили. Так вот, случилось это где-то в пятидесятые годы прошлого века...
- Когда? - невольно перебил его Виля. - Сколько же лет ей сейчас?
- А этого, мон шер, не знает никто на свете. В юности она слыла первой красавицей, вплоть до кончины графа почти не менялась внешне, а после смерти внезапно постарела, стала носить только чёрные одежды в знак вечного траура, и вернулась в Россию.
Далее Нарышкин поведал, что вернулась она не просто так, а с вполне определённой целью, и что цель эта заключалась ни больше ни меньше как в воскрешении своего возлюбленного. Физически и духовно. Вот тогда-то баронесса и стала собирать вокруг себя молодых и легковерных дам со всего Петербурга. В качестве приманки она использовала старенькую колоду таро, якобы завещанную ей самим Сен-Жерменом и якобы обладающую необыкновенной предсказательной силой. Но, как шушукались по углам досужие кумушки, на самом деле она неким сверхъестественным образом забирала у девушек то, что нынче принято называть месмерической или жизненной силой, накоплять её постепенно, чтобы в нужный момент разом пустить в ход. Действительно, многие из девушек, по наблюдению близких, неприметно чахли, теряли весёлость и живость нрава, а некоторые даже умирали в цветущем возрасте.
Виля вздрогнул. Само собой всплыло воспоминание о том, как спокойно и почти удовлетворённо держалась фон Клюге в день отпевания.
Нарышкин, очень довольный произведённым впечатлением, ласково похлопал Вилю по плечу.
- Вот так-то, мой милый, а ты говоришь - вульгарная.
Вильгельм крепко задумался. Никак он не мог поверить до конца, что в просвещённый и насквозь рациональный XIX век возможны такие чудеса, годные разве что для бабушкиных сказок. А с другой стороны... Софи, странные полубредовые видения в ночь близости, чудовищная сцена на отпевании... Нет, за этим явно что-то кроется. Но что именно?
Надо сказать, что ночные кошмары продолжали преследовать Вилю, и поэтому всякую минуту, свободную от обязанностей секретаря, он старался занять чем-нибудь посторонним. В каждом городе, куда они заезжали, он первым делом отправлялся осматривать всяческие музеи и достопримечательности, и, вернувшись в гостиничный номер, бревном обрушивался в постель, мгновенно засыпал, не видя или просто не запоминая мучительных снов.
В Марселе, осматривая в толпе прочих любопытствующих средневековую крепость Святого Жана, он заблудился в многочисленных переходах и оказался в небольшой комнатке, вроде полуподвала, единственное и очень узкое окно которой, расположенное почти на уровне земли, выходило на общую галерею. Перед его глазами важно проплывали подолы дамских платьев, метущие известняковые плиты, мужские сапоги, туфли. Вдруг окно почти полностью закрыл не то чёрный плащ, не то накидка. Знакомый до жути глубокий, звучный голос раздельно произнёс:
- Осталось три месяца.
И всё исчезло. Остались только сапоги, туфли и подолы. Виля рванулся к выходу. Найти! Отыскать ведьму! Выяснить всё до донышка! Но тщетны оказались его поиски, она словно бы растворилась в воздухе.
В эту ночь он долго не мог заснуть, так и сяк обдумывая произошедшее, а когда под утро задремал, то во сне увидел вот что.
Снова на голове его был белый капюшон, снова его направляли и нетерпеливо подталкивали в спину чьи-то грубые руки, а он, жадно приникнув глазом к прорехе, старался определить, где же он, чёрт побери, находится. В сером воздухе мелькнул купол Казанского собора и лента Невы. Виля попытался определить относительно них своё местоположение. Получалось, что где-то в районе Петропавловской крепости.
Он разглядел также, что вместе с ним конвоируют ещё трёх человек в белых балахонах. Один из них хромал, двое других еле-еле переставляли ноги. Все молчали.
И внезапно в этой мёртвой тишине грянул оркестр. Необыкновенно бодрая и оптимистическая мелодия рванулась в утреннее небо. Лязгала медь тарелок, ухал барабан, по-кошачьи визжали флейты.
- Ишь ты, как на смотру, - вдруг процедил хромой.
Виля споткнулся от удивления. Он узнал голос. Не может того быть!
- Рылеев, вы?
- Нет, папа римский, - со злостью ответил голос.
Пока Виля обдумывал дальнейшее продолжение разговора, их усадили на глинистый склон крепостного вала. И только тут Виля как следует рассмотрел, что дощатое помещение, где он оказался спервоначалу, было не погребом, а просто свободным пространством под помостом. На самом же помосте возвышалась длинная виселица, на которой тихо покачивались два тела в белых одеяниях. Солдаты копошились возле виселицы, спешно прилаживая новые верёвки взамен оборванных. Виля насчитал четыре свободные петли, итого - шесть петель. Это, стало быть, для них.
- Но за что? - непроизвольно воскликнул он вслух.
Рылеев, словно бы прочитав его мысли, желчно ответил:
- За плохое поведение.
- Подождите, Рылеев, я действительно ничего не понимаю, - заторопился Виля. - Память у меня отшибло, что ли... Что такого мы сделали, чтобы... И что лично я сделал, заслуживающего казни?
- Ничего особенного. Застрелили великого князя.
Вилю скрутило в тошный узел от услышанного. Это просто не укладывалось в голове. Этого не могло быть! Наваждение! Просто, чтобы не молчать, он механически спросил:
- Которого же? Константина? Или, может быть, Николая?
- Вы, Кюхельбекер, наверное, действительно сильно зашиблись при падении. Николай Павлович, как вам должно быть известно, недавно стал царствующим государем, а убили вы Михаила, младшего из братьев Романовых.
Бог мой, Михаила! Это надутое и пустое ничтожество! Но ради чего, скажите на милость?
Происходящее опять напомнило Виле грубо срежиссированную и неумелую постановку. Спектакль. Он снова взглянул на виселицу.
И тут случилась странная вещь. Сон во сне. Помост с шестью петлями вдруг размылся в утренних сумерках, вместо него появилось почти такое же, но в корне иное изображение: виселица с пятью свисающими телами. Шестой петли не было. И это было очень важно и очень правильно, всё встало на свои места. Ощущение разыгрываемого спектакля исчезло.
- Вот оно что! - вскрикнул Виля и проснулся, обливаясь холодным потом.
Наконец-то они с Нарышкиным прибыли в Париж, эту святую землю изящества и просвещения. Виля был очарован великим и немного бесшабашным городом. Нарышкин целыми днями пропадал у многочисленных знакомых и родственников, а Виля прилежно писал литературные эпистолы для печати, адресуя их Дельвигу, которого на всякий случай обозначил как анонимного Д.
В один из дней он получил письмо от матушки. Та писала по-немецки, причём так неряшливо и торопливо, что он с трудом разбирал буквы. Немедленно возвращайся в Петербург, писала она, не то случится непоправимое. Над головой твоей, сынок, сгущаются грозные тучи и близкая беда караулит тебя, как вор в подворотне. Ко мне приходила неизвестная женщина, старушка, и нарассказывала таких ужасов, что я мало разума не решилась. Ничего конкретного она не сообщила, но упорно настаивала, что только возвращение домой может тебя спасти. Ещё она велела дословно передать, что у тебя остался месяц времени. Что сие означает, понять я не сумела.
Виля сжал кулаки. Проклятая ведьма! Она уже и до матушки добралась! Убью, гадину!
Нарышкин, ознакомившись с содержанием письма, милостиво отпустил его, не преминув заметить, что это ему очень жаль, что он очень привык к Вилиному обществу, что будет скучать, но успокоить мать - это первейшая заповедь каждого доброго христианина.
Через три недели Виля был в Петербурге. И новое письмо. Изысканным почерком, украшенным старинными завитушками, сообщалось: "Вам надлежит послезавтра весь день с утра до вечера провесть у себя дома. Ожидайте специально посланной для кареты. Времени совсем не осталось". Подписи не было. Пугает, старая карга, решил Виля.
Означенный день он, как и было предписано в послании, провёл дома. От волнения в горло не лез кусок, поэтому он подкрепился только тремя чашками кофию. Потом он оделся для выхода в город, и, немного поколебавшись, сунул в карман сюртука заряженный пистолет с воткнутым в дуло шомполом.
За окнами стемнело, часы пробили 11 часов вечера, когда в дверь постучали. Это был извозчик, или, правильнее сказать, кучер. Не произнеся ни слова, он повёл рукой в сторону ожидавшей у крыльца кареты.
За всю поездку Виля только единожды нарушил молчание:
- Куда мы едем, - спросил он, высовываясь из окна.
Кучер ничего не ответил, но Виля и так догадался, присматриваясь к тёмным улицам: конечной целью поездки, без всяких сомнений, было Волково кладбище. Так и оказалось.
Возле скромной могилки Софи, которую обозначал только деревянный крест с именем погребённой, их уже ожидала баронесса фон Клюге, с нею ещё какая-то женщина и рослый мужик в поддёвке и с фонарём в руке.
- Я всё знаю, баронесса, - начал Виля грозно и без обиняков. - Знаю ваши изуверские преступления и безбожный замысел...
- Ну что ты можешь знать, сударик мой, - перебила его старуха каким-то усталым тоном, - разве только слухи и сплетни, которые громоздят вокруг меня несведущие.
- Я знаю, что вы непостижимым образом злодейски умертвили бедную Софи, чтобы забрать её жизненную силу для оживления вашего любовника.
Она помолчала, наблюдая как мужик в поддёвке поставил фонарь на землю, извлёк из травы лопату и стал аккуратно снимать с могилки верхний слой дёрна. Немного погодя к нему присоединился кучер
- В твоих обвинениях верна только последняя часть. Да, я хочу возродить Сен-Жермена к новой жизни. А что до Софи... Она была безмерно счастлива отдать свою временную и в сущности пустую жизнь, получив взамен нечто неизмеримо ценное. Душа её пока здесь, но пришло время освобождения.
- Не вам судить о пустоте её жизни, - хрипло сказал Вильгельм и вытащил из кармана пистолет. - Она была счастлива со мной, я это знаю.
Но старуха ничуть не испугалась:
- Счастлива, говоришь? Да её тошнило от тебя. И если бы не мой приказ, она бы за версту обходила такое чучело. Однако многие приметы и указания, которые я разглядела в тебе при первой встрече, толкнули меня на этот выбор. Да и потом частенько она плакалась у меня на груди, клялась, что видеть тебя не в состоянии.
- Врёшь, ведьма! - рявкнул Вильгельм и навёл дуло прямо ей в лоб.
Глаза баронессы вдруг сверкнули, как у кошки в свете фонаря. Она воздела левую руку ладонью вперёд, и Вильгельм почувствовал, как всё тело его сковало арктическим холодом. Пальцы судорожно разжались, пистолет упал в траву. Он не мог двинуть ни рукой, ни ногой, как будто превратившись в одну из античных статуй, которых он довольно насмотрелся в музеях Европы.
- Надеюсь, теперь ты понял собственное ничтожество перед силами, выходящими за пределы твоего понимания.
Несколько секунд она всматривалась ему в лицо, затем опустила руку. Вильгельм облегчённо вздохнул и невольно отступил на шаг.
- Так-то лучше, - проворчала старуха, - ишь, развоевался. Если бы не условия обряда, я бы в жизни с тобой не стала связываться, с малахольным. Тем более приводить сюда.
- Так а зачем же... - он не договорил и умолк, но старуха поняла его и без этого.
- Затем, что младенца должны принять из лона руки отца.
Вильгельм ровно ничего не понял из сказанного.
- Какой отец? Какое лоно? - пробормотал он. - Что за чепуха.
- Ты должен принять у роженицы младенца и лишь затем передать его мне, потому что только я знаю, как поступить с ним дальше. Глупец, ты здесь только для того, чтобы принять у Софи вашего сына! Недаром я тогда за ширмой все силы выложила, чтобы зачатие произошло по древним установлениям.
Что-то забрезжило у него в мозгу:
- Значит, Софи была от меня беременна?
- Ну вот, догадался, наконец, сударик мой многомудрый, - явно издевательски проговорила баронесса.
Он оторопело молчал. Рассудок его мутился.
- Стало быть, вы откапываете её, чтобы я...
Баронесса молча покивала головой. Виля отчаянным усилием попытался собрать вместе разбегающиеся мысли.
- Но... но ведь она же мертва!
- Для нас - да. Но не для тех сил, которые в этом задействованы. Возможности и могущества этого младенца превзойдут всё, что известно до сих пор, ибо выношен он в двух чревах одновременно, в женском чреве и в утробе земли-матери.
Одновременно с этими словами раздался глухой стук лопаты о дерево. Мужик сбросил свою поддёвку, что-то тихо сказал кучеру, и, размотав обёрнутую вокруг пояса верёвку, спрыгнул в яму.
Через несколько минут возле кучи вырытой земли стоял гроб, грязный, весь в клочьях некогда голубой сгнившей обивки. Заскрежетали выдираемые гвозди. Сняли крышку. Сдёрнули с трупа погребальную пелену.
Виля едва задавил в себе горестно-изумлённый крик. Софи лежала как живая, ни малейшего признака тления и разложения не было на её прекрасном и строгом лице.
- Это летаргический сон! - закричал Вильгельм и судорожно ухватился за край домовины. - Я читал про такие случаи!
- А ты, сударик, возьми её за руку, - спокойно произнесла баронесса. - Иль щёку потрогай.
Виля послушно прикоснулся тыльной стороной руки к щеке лежавшей. Могильный холод. Он в ужасе отдёрнул руку.
- А теперь, сударик, отойди в сторонку и не мешай. Здесь наше дело.
Пока они с второй женщиной производили над телом непонятные манипуляции, Виля покорно стоял в двух шагах и не мог оторвать глаз от снежно-белого, но по-прежнему милого лица, которое только и было видно из-за женских спин. Раздался треск разрываемой материи. Женщины отошли от гроба.
Старуха вынула из складок платья уже знакомую Виле книгу треугольной формы, бережно перелистала несколько страниц, но света фонаря явно недоставало, чтобы разобрать текст. Она сунула книгу под мышку и стала чего-то выжидать, то и дело поглядывая на тонкий серпик нарождающегося месяца, что-то прикидывая или высчитывая в уме.
- Время, - наконец решительно сказала она.
Она за руку подвела Вильгельма к гробу, треугольную книгу поднесла ко лбу покойной и стала нараспев читать свои тарабарские молитвы или заклинания. Вдруг тело Софи конвульсивно дернулось. Глаза распахнулись, в точности как в тот кошмарный вечер, она подняла руки, но не к обмершему Виле, как он почему-то ожидал, а к своему раздутому, как и у обычных беременных, животу. Она обхватила его руками, раскинула ноги (платье было заранее разорвано старухой) и с губ её сорвался хриплый мучительный крик.
Виля шарахнулся было в сторону, но налетел спиной на кучера, который тихо подошёл сзади.
- Выходит! Скорее принимай, чёрт, недотёпа! - вопила баронесса.
Виля вытаращил глаза и сознание его на какое-то время как бы отключилось.
А ещё через какое-то время он обнаружил, что стоит рядом с гробом, а в руках у него копошится и пищит серовато-розовый младенец. Виля с любопытством осмотрел его и заметил на сморщенной попке небольшое родимое пятно правильной треугольной формы. Да-да, он уже слышал где-то про такое пятно. Неужели это мой сын, удивлённо подумал он.
- Давай его мне, скорее, - приказала баронесса.
Он подчинился. Старуха в свою очередь тоже внимательно осмотрела дитя, тоже заметила пятно и радостно улыбнулась. На вытянутых руках она подняла новорождённого к небу, усеянному звездами, и торжествующе провозгласила:
- Прими чадо твоё, прими вновь родившегося, прими великого Сен-Жермена!
Потом она передала ребёнка второй женщине, по всей видимости, специально нанятой кормилице, со словами:
- Держи, милая, да, гляди, аккуратнее. Закутай его сразу же, чтобы не простыл на воздухе. Поезжай домой, я буду чуть погодя.
Виля, нахмурившись, проводил глазами кормилицу с ребёнком на руках. Внезапно он ощутил чувство утраты. Что-то важное закончилось, а новое притаилось впереди в размытых сумерках.
- Что ж, сударик мой, осталось последнее, - произнесла баронесса, внимательно глядя на него. - Но это зрелище, пожалуй, будет не для тебя. Слишком ты тонок душой, впечатлителен.
- А что такое? - вяло поинтересовался Виля.
- Сейчас я выну из гроба анкх, египетский оберег в виде окольцованного поверху креста, который положила в день похорон. И тогда все известные природные законы снова вступят для Софи в свою силу. Ты, пожалуй, отвернись на это время.
Так Виля и сделал. Он слышал, как за спиной шуршит платьем и бормочет что-то под нос старуха, затем раздался словно бы хлопок в ладоши и тут же дробный перестук, словно вывалили из мешка мелкую картошку.
- Семён, можно заколачивать, - громко позвала баронесса мужика в поддёвке. - Как зароешь могилу, не забудь разровнять землю, а сверху хоть листьев каких накидай, что ли.
Она подошла к Виле, взяла его под руку и увлекла к выходу, где смутно различалась кладбищенская часовенка.
Виля долго молчал, потом решился на вопрос:
- Будет ли мне позволено хоть изредка его видеть?
Старуха поняла, о ком идёт речь.
- Нет, сударик, нельзя. Да ты и сам это понимаешь, так ведь?
Он неопределенно пожал плечами.
- Считай, что ничего не было, - продолжала она с неожиданной теплотой в голосе. - Тебе же легче будет.
- Сказать-то проще простого, - возразил он, - столько всего приключилось со мной за последнее время, что, пожалуй, забыть будет трудновато. Обрушилось на меня, как обвал в горах, ни с того ни с сего, за здорово живёшь.
Старуха ничего не ответила, только покрепче сжала ему руку, и некоторое время они шагали молча, думая каждый о своём.
- Нет, не за здорово живёшь, - вдруг твёрдо произнесла она, - тебе положено вознаграждение.
- И в чём же оно состоит? - несколько иронически спросил он. - Франки, английские фунты, немецкие талеры?
- А хотя бы в том, что отныне сгинут все твои кошмарные сны про шестую петлю.
Виля в изумлении остановился посреди тропинки. Откуда она знает про его сны?
- Я, сударик, много чего знаю. А если и не знаю, так догадываюсь. Не будет никакой шестой петли. Пистолет твой упадёт в снег, порох намокнет и произойдёт осечка. И жить тебе после этого ещё много лет, - Она помолчала. - Не цветами будет выстлана твоя дорога, но ты человек упрямый, и свой выбор будешь блюсти до конца. Может быть, в этом и заключается для таких, как ты, подлинное счастье. Это и будет тебе дар от только что родившегося сына. Не спрашивай меня, как это может быть, я и сама не знаю. Вернее, не могу объяснить, ибо нет таких слов и понятий в человеческом языке.
Они подошли к ожидавшему экипажу и баронесса вынула руку из-под его локтя.
- Садись, сударик мой, в карету. Я тебя домой подвезу.