Автор: Мацукава Мокко (Мокуко / Кико)

Записки об экспедиции на Сахалин

Токио, 1908.

ПЕРЕВОД: AI GOOGLE

ПОД РЕДАКЦИЕЙ А.Е. ОСТАШЕВА

Предисловие

Нижеприведенный текст под заголовком Проводы господина Мокко был опубликован в газете 23 декабря 41 года эпохи Мэйдзи (1908 год). Автор этого очерка, господин Дзёдзи (), мой близкий друг и верный соратник. Я публикую этот текст здесь, чтобы он послужил вместо предисловия.

Мокко

22-го числа в 8 часов 55 минут вечера господин Мокко отправился со станции Уэно в качестве корреспондента экспедиции на Сахалин.

На вокзале Уэно было по-зимнему холодно, а вдали сгущались снежные тучи, заставляя думать о далеком северном крае. Мы с Мокко стояли рядом на платформе. Вокруг, куда ни посмотришь и что ни услышишь, царила дорожная суета, провожающие толпились повсюду.

Взглянув на дорожный костюм господина Мокко, я увидел, что он был одет в тяжелое шерстяное пальто, полы которого почти касались земли, на голову была надета теплая дорожная шапка, защищающая от холода, а на ногах красовались прочные походные сапоги. Уже скоро поезд унесет его прочь, и его ноги покинут токийскую землю.

В это время к нам подошел представитель начальника и передал визитную карточку от Синохары Тайсабуро, репортера газеты Токио Симбун. Мой друг крепко пожал ему руку со словами: Желаю вам больших успехов в этом путешествии!

Вскоре в окне вагона показалось лицо господина Мокко. Несмотря на дорожную усталость последних дней, его взгляд был тверд. Счастливого пути, иди только вперед без страха! крикнул я ему. Наш товарищ ответил: Будь уверен, я пройду этот путь до конца! И пусть я сотру ноги в кровь, это ничто по сравнению с успехом экспедиции.

Раздался третий, финальный гудок, и состав медленно пришел в движение. Мы долго смотрели вслед уходящему поезду, провожая этого храброго человека, отправляющегося на далекий заснеженный север, где дуют свирепые ветры.

15 июля 42 года эпохи Мэйдзи (1909 год)

Записал Дзёдзи

Записки об экспедиции на Сахалин

Опилки из тунца (1)

От Уэно до Отару

(События пути от Уэно до Отару были довольно обычными и лишенными происшествий, поэтому мы полностью их опускаем. Хроника такова: отправление из Уэно 11 декабря в 8:50 вечера прибытие в Аомори 23-го в 4:00 дня; отправление на пароме Тамура-мару в 5:30 вечера того же дня прибытие в Хакодатэ в 10:00 вечера (ночевка) отправление из Хакодатэ 24-го в 6:00 утра прибытие в Отару в 7:00 вечера того же дня).

25 декабря ровно в полдень протяжный и мощный гудок корабля Гуооо, гуооо эхом разнесся по порту Отару. Это было прощальное приветствие корабля, означавшее: Ну что ж, я отправляюсь!. Подняв якорь, судно Цуруга-мару развернуло нос, выбросило клубы черного дыма и на полной скорости взяло курс прямиком на Сахалин. В этот день дул сильный западный ветер, поднимая высокие волны. Цуруга-мару водоизмещением всего около 730 тонн было довольно старым и изношенным деревянным почтовым судном, списанным из регулярного флота. Однако его капитан, Нодзава Сигэру, был невысоким темнокожим мужчиной лет 4243, чье лицо явно выдавало в нем бывалого морского волка, прошедшего через сотни яростных штормов. В его глазах читалась суровость, смешанная с добродушием. Он уверенно вел корабль сквозь бушующие волны северного моря, устремляя взгляд в бескрайнюю даль, где садилось солнце. Мы стояли у леера, пока судно швыряло вверх и вниз, вправо и влево, и разговаривали.

- Ну как вам зимнее северное море? Для нас, моряков, такая погода обычное дело, мы её и за шторм-то не считаем. Хотя к ночи качка, пожалуй, усилится, сказал капитан.

- Усилится? По мне, так и сейчас уже более чем достаточно ответил я.

- Ха-ха, если вас пугает такое, то как же вы собираетесь исследовать Сахалин, где дуют ледяные сибирские ветры? Северное море должно как следует угостить вас своей настоящей бурей!

- Но если угощение окажется слишком щедрым, боюсь, мне придется вернуть его обратно прямо за борт. Кстати, я заметил, что в каютах первого класса уже двое или трое пассажиров вовсю "открыли торговлю" (справляются с морской болезнью).

- Ха-ха-ха! Кстати, об угощениях. Есть одна забавная история. Когда я в прошлый раз ходил на Сахалин, меня там угостили удивительным блюдом. Называется "опилки из тунца".

-Опилки из рыбы? Что это такое?

- Видите ли, на Сахалине температура падает до 3040 градусов ниже нуля. Всё, в чём есть хоть капля влаги, замерзает намертво. Рыба и мясо становятся твердыми как камень, и обычный кухонный нож их вообще не берет. Поэтому их буквально пилят пилой, чтобы приготовить сашими или другие блюда. А получающиеся при этом рыбные опилки насыпают прямо на горячий рис, поливают соевым соусом и едят. Знаете, вкус получается весьма изысканный и необычный!

- Ого! Думаю, куда бы человек ни отправился хоть на Новую Землю, хоть на Шпицберген, вряд ли он найдет более экзотическую кухню.

- Это ещё что! Есть и другие диковинные блюда, увлеченно продолжал капитан.

Капитан с гордостью начал было описывать другие необычные яства, но, поскольку у меня нет желания утомлять уважаемых читателей непривычными рецептами, мы опустим эту часть. Далее капитан спросил:

- Кстати, я заметил среди вашего багажа три огромных свертка с редькой-дайкон. Зачем исследователю Сахалина столько редьки? Мне это кажется ужасно любопытным. Не откроете секрет?

Действительно, если посмотреть на багаж корреспондента со стороны, три огромных свертка с редькой выглядели крайне странно и комично. Неудивительно, что это вызвало недоумение у капитана, повидавшего на своем веку немало эксцентричных пассажиров. Да и для самого корреспондента покупка такого количества редьки перед посадкой на корабль до Сахалина была делом вынужденным.

Когда перед отъездом я советовался со служанкой в гостинице Хакодатэ о том, какие гостинцы лучше всего взять с собой на Сахалин, она ответила: На Сахалине, кроме снега и льда, ничего нет. Из овощей там ничего не растет, поэтому местные жители будут безумно рады, если вы привезете им редьку.

Затем один из моих коллег-журналистов, бывавший в тех краях, авторитетно подтвердил: Это чистая правда! Лучший подарок для Сахалина это редька. Поверив им на слово, я скупил целую гору редьки, нагрузил ею повозку и, чувствуя себя чрезвычайно предусмотрительным, доставил багаж на пристань. Капитан, выслушав эту историю, громко расхохотался. Он рассказал, что на Сахалине на самом деле есть и картофель, и капуста, и даже сладкая репа.

В прежние времена, возможно, там действительно ничего не росло, но сегодня Сахалин активно развивается, и там успешно выращивают самые разные овощи. Я, не знавший об этом, совершил досадную ошибку, набрав столько редьки, из-за чего стал объектом шуток местных жителей. Однако, когда мы прибыли на место, я смог лично убедиться в истинном положении дел на острове Сахалин и понял, какая большая ответственность лежит на мне подробно рассказать миру о настоящем, текущем состоянии этого острова.

Наступила ночь. Яростный ветер, дувший со стороны Сибири, казалось, был готов разорвать паруса и расколоть волны. Огромные валы с грохотом обрушивались на палубу, и судно то и дело кренилось влево почти на пятьдесят градусов. Под бдительным руководством опытного капитана Нодзавы наш старый деревянный корабль водоизмещением 700 тонн отчаянно боролся со стихией. Судно то взлетало на вершины стометровых водяных гор, то с грохотом проваливалось в глубокие морские пучины.

Свист ветра, грохот ударов волн о корпус и завывание шторма сливались в оглушительный гул. Время от времени винт корабля выскакивал из воды и бешено вращался в воздухе, отчего все судно содрогалось мелкой дрожью, заставляя волосы вставать дыбом. Пассажиры в каютах мучились от сильнейшей морской болезни, повсюду слышались стоны и звуки рвоты. Меня тоже сильно тошнило; лежа на полу и цепляясь за стены, я чувствовал себя совершенно беспомощным. Посмотрев в иллюминатор, я увидел, что за окном бушует метель ветер кружил мириады снежинок, которые летели сквозь темноту, подобно тучам ледяных брызг. Какое величественное, но в то же время жуткое зрелище!

Шатаясь и с трудом удерживая равновесие, я пробрался к лееру и крепко вцепился в него. В голове крутилась мысль: О, снег и ветер! О, бушующие волны! Наш путь впереди будет полон еще больших трудностей и опасностей.

Наступило утро 26-го числа. Ветер и волны немного утихли. На капитанском мостике я встретил капитана Нодзаву. Его глаза покраснели от усталости и бессонной ночи. Заметив меня, он произнес: Ну и ночка выдалась! Вчерашний шторм был не из легких.

Погода наконец прояснилась. Подняв бинокль, я посмотрел на горизонт. Там, среди серых волн, внезапно показалось нечто ослепительно белое. Я настроил фокус и ахнул от изумления: перед нами, покачиваясь на воде, медленно дрейфовала огромная ледяная глыба. Этот исполинский айсберг неумолимо приближался к нашему кораблю.

В окуляре бинокля отчетливо проступили очертания одинокого айсберга. Его истинные размеры поражали: он казался огромной плавучей горой. Корабль Цуруга-мару шел с ним на сближение, и айсберг неумолимо увеличивался в размерах. Для моряков, бороздящих северные просторы в зимний период, дрейфующие льды привычное зрелище, однако для обычного человека появление этой ледяной громады вызывает трепет и тревогу.

Если бы наше судно на полной скорости столкнулось с этой глыбой, оно неминуемо пошло бы ко дну в течение часа. Я невольно задумался о том, сколько судов сгинуло в этих краях, столкнувшись с блуждающими льдами. Подобные мысли невольно заставляли сердце биться чаще, а лицо бледнеть от страха. Наш капитан, однако, сохранял полное спокойствие и уверенно маневрировал кораблем, обходя опасность стороной.

Пока я был занят этими тревожными мыслями, Цуруга-мару обогнул ледяное поле и подошел к уединенному острову, лежащему в сорока милях к западу от Сахалина. Этот окутанный туманом и снегом остров, одиноко возвышающийся среди бушующего пролива Лаперуза, носит название Кайбато (остров Монерон). Корабль бросил якорь в небольшой бухте у его побережья.

Согласно историческим хроникам периода династии Мин, этот остров когда-то назывался Монерон. Остров Кайбато представляет собой скалистый клочок земли, в центре которого высится конусообразная вершина потухшего вулкана. Береговая линия острова обрывистая и неприступная, отовсюду высятся грозные отвесные скалы, о подножия которых с грохотом разбиваются белые мысы пенных волн. Остров Кайбато издавна славится своими богатыми рыболовными угодьями, и в летний сезон сюда устремляется множество рыбаков из провинций Этидзи и Нагасаки, основывая здесь временные рыболовные стоянки и поселения. Однако зимой остров пустеет. Единственная связь с внешним миром в это суровое время года почтовое судно, которое заходит сюда всего несколько раз за зиму, доставляя письма и небольшие посылки для немногочисленных смотрителей маяка и местных жителей. Наше появление стало настоящим событием, и жители острова во восторгом приветствовали корабль, видя в нас редких и долгожданных гостей.

Пока команда занималась разгрузкой почты и припасов, корреспондент сошел на берег, держа ружье на плече, чтобы осмотреться. Каждый день здесь идет снег, и взору открываются бескрайние ледяные поля. Прямо у берега на льдинах грелись морские котики и тюлени. Местные жители на своих небольших охотничьих лодках ловко пробирались между льдин, ведя промысел этих ценных пушных зверей. Охота на морского зверя главное средство к существованию для здешнего населения.

Увидев приближающихся зверей, охотники затаили дыхание. Раздался резкий выстрел из ружья, эхом прокатившийся над ледяной пустыней. Раненый тюлень всплеснул ластами и попытался уйти под воду, окрашивая белоснежный лед багровой кровью, но опытные охотники быстро настигли его и втащили в лодку. За несколько часов такой охоты они добывают до пяти-шести крупных туш. Для них этот промысел обычное дело, но для меня, впервые наблюдавшего за этой суровой борьбой за выживание, зрелище было захватывающим и полным первобытного драматизма.

Зажатый в тисках крепкого льда залив Анива

Сахалин встречает путешественников чрезвычайно изрезанной береговой линией. Если взглянуть на карту, западное побережье острова идет почти параллельно меридиану, представляя собой довольно ровную линию. Однако на юге и юго-востоке остров глубоко вдается в море, образуя полуостров Крильон (Нотто) и полуостров Тонино-Анива (Сиретоко), между которыми раскинулся огромный залив Анива. На самом мысе Крильон, на высокой скале, гордо возвышается белоснежный маяк, указывающий путь судам сквозь опасный и бурный пролив Лаперуза. Здесь всегда кружат тысячи морских птиц, оглашая окрестности своими пронзительными криками.

Полуостров Крильон надежно защищает своими очертаниями тихую внутреннюю гавань залив Лоруи. В период российского правления это место называлось заливом Руруи, и оно по праву считается одной из лучших естественных бухт на всем южном Сахалине. Именно здесь находится ключ к морским путям всего региона.

Пролив Татарский

27-го числа около четырех часов утра, когда небо было еще темным, а на небосклоне ярко сияли крупные зимние звезды, наше судно подошло к Татарскому проливу. Температура воздуха стремительно падала, и пролив встретил нас густым, непроглядным туманом. Дыхание мгновенно превращалось в пар, а ледяной ветер пронизывал до костей сквозь тяжелые меховые одежды. Корабль шел на самом малом ходу, то и дело подавая тревожные гудки в белую пелену тумана.

Капитан! Впереди сплошной лед! Путь закрыт! раздался тревожный крик впередсмотрящего с мостика. Капитан Нодзава лишь слегка улыбнулся и своим привычным бодрым голосом ответил: Не беспокойтесь, этот лед похож на мороженое. Стоит только взойти солнцу, как оно растает и исчезнет без следа!

Однако оптимизм капитана едва ли разделяли пассажиры. То, что мы увидели перед собой, вовсе не было похоже на легкое мороженое. Насколько хватало глаз, всю поверхность моря сковывал сплошной, тяжелый ледяной покров. Наш корабль оказался зажат в ледяных тисках. Подобная картина зимней спячки северного моря способна напугать любого непривычного к таким условиям путешественника.

Толщина льда здесь достигала двух-трех футов, и обычное судно нашего класса рисковало навсегда остаться в этой ледяной ловушке до самой весны. Чтобы преодолеть этот участок и пробиться к порту Маука (Холмск), требовалось немало усилий и мастерства. Для наглядности я приведу отрывок из путевого дневника испытательного плавания ледокольного судна Цугару-мару, совершавшего переход в этих водах в феврале 39 года эпохи Мэйдзи (1906 год) в котором подробно описывается вся сложность борьбы со сплошными льдами Татарского пролива.

...18 февраля. Температура воздуха упала до 22 градусов ниже нуля. Судно подошло к ледяной кромке в районе Корсакова. Впереди расстилалось бескрайнее белое поле сплошного льда, толщина которого местами превышала три фута. Наш ледокол, запустив машины на полную мощность, с грохотом врезался в ледяную толщу, продвигаясь вперед всего на несколько десятков метров за раз. Судно содрогалось от мощных ударов, краска на носу была полностью ободрана, а винты работали на пределе возможностей, перемалывая ледяное крошево...

Трудности высадки

Около восьми часов утра над горизонтом наконец поднялось бледное зимнее солнце, и ледяная пустыня заиграла миллионами холодных искр. Вся внутренняя гавань порта представляла собой замерзшее белое поле, по которому медленно дрейфовали огромные ледяные поля, напоминающие гигантские порции мороженого.

Около девяти часов утра наше судно наконец подошло к причалу, над которым гордо развевался государственный флаг. Мы прибыли к месту назначения. Однако радоваться было рано: высадка на берег в условиях замерзшего порта представляла собой сложнейшую задачу. Пассажирам первого класса пришлось буквально пробираться по обледенелым мосткам, рискуя каждую минуту сорваться в ледяную воду.

С берега к нам доносились шутливые возгласы местных жителей, наблюдавших за нашими мучениями:

- Ну как вам наше сахалинское мороженое?!

- Да уж, такого угощения мы точно не ожидали! отшучивались мы в ответ.

Но каково было тем, кто находился в каютах третьего класса! Измотанные сильной морской болезнью и жестокой качкой прошлой ночи, они были совершенно истощены. Капитан объявил, что из-за тяжелой ледовой обстановки судно не может подойти непосредственно к пирсу, и высадка будет производиться на лед с помощью небольших шлюпок.

Это настоящее бедствие! воскликнул кто-то из пассажиров. Нам предстояло преодолеть около семи-восьми ри (японская миля) по замерзшему морю до небольшого прибрежного поселка под названием Савино-Пади (Савинова Падь).

Один из пассажиров мрачно сострил: Да уж, настоящая падь для несчастных!. Савино-Пади оказалось крошечной рыбацкой деревушкой. Когда мы наконец ступили на твердую землю, было около четырех часов дня, и солнце уже стремительно катилось к закату, погружая окрестности в сумерки.

Хотя мы успешно высадились на берег, день угасал, и вокруг быстро темнело. Савино-Пади представляло собой убогое поселение из десятка полуразрушенных деревянных лачуг. В этой глуши не было ни одной гостиницы или постоялого двора, способного принять на ночлег более двадцати человек нашей экспедиции. Нам во что бы то ни стало нужно было до темноты добраться до крупного поста Корсаков, иначе нам пришлось бы ночевать под открытым небом без ужина и тепла. Мы наспех навьючили наши нехитрые пожитки, включая три злополучных свертка с редькой-дайкон, на лошадей и отправились в путь до Корсакова. Нам предстояло пройти около двух ри по узкой, занесенной снегом тропе, зажатой между суровыми горами и бурным морем. Под ногами то и дело трещал лед, скрытый под снежным покровом, и лошади скользили, рискуя переломать ноги. Холодный ветер пронизывал до костей, а летящие в лицо снежинки кололи глаза, словно мелкие ледяные иглы. На Сахалине зимой темнеет удивительно быстро: едва солнце скрылось за вершинами гор, как все вокруг погрузилось в чернильную тьму, и лишь тусклый свет луны, пробивающийся сквозь свинцовые тучи, озарял наш заснеженный путь.

Около семи часов вечера мы наконец добрались до Корсакова. Город встретил нас гробовой тишиной на улицах не было ни души, а в окнах домов не горело ни одного огонька. Мы остановились в лучшей местной гостинице Муцу-Минкан. Комната, куда нас определили, оказалась просторной, но ужасно холодной. Маленькая железная печурка-хибати едва справлялась с леденящим холодом, гуляющим по комнате. Ради любопытства я взглянул на термометр, висевший на столбе: стрелка показывала 12 градусов ниже нуля прямо внутри помещения! Это была наша первая ночь на Сахалине, и суровость здешнего климата превзошла все мои самые худшие ожидания.

Жизнь и имущество не застрахованы, или Поезд

Проснувшись на следующее утро, я обнаружил, что комната выстужена до основания. Окна и стены изнутри покрылись толстым слоем инея, а пар от дыхания мгновенно замерзал. Когда служанка принесла нам горячую воду для умывания, я спросил её:

- Неужели на Сахалине всегда так заметает комнаты во время метели?
Она лишь улыбнулась и ответила:

- Что вы, это еще отличная погода! На Сахалине во время настоящей бури снег засыпает дома по самую крышу, так что людям приходится откапывать двери изнутри.

Позавтракав, мы отправились на местную железнодорожную станцию, чтобы продолжить путь на север острова до Владимировки (ныне Южно-Сахалинск).

От Корсакова до Владимировки проложена узкоколейная железная дорога протяженностью около 27 миль. Поезда здесь ходят всего два раза в день. Сама станция Корсаков представляет собой длинное деревянное здание, протянувшееся вдоль побережья. Пассажирские вагоны делятся на три класса. Стоимость билета в третьем классе составляет 85 сэнов, а вагоны первого класса здесь и вовсе отсутствуют за ненадобностью.

Эта железная дорога была наспех построена нашими военными в 38-м году эпохи Мэйдзи (1905 год) во время русско-японской войны, поэтому её устройство крайне примитивно и ненадежно. На билетах мелким шрифтом отпечатано предупреждение: Железная дорога не несет ответственности за жизнь и имущество пассажиров. Садясь в этот поезд, чувствуешь себя так, словно отправляешься на поле боя, и остаётся лишь уповать на судьбу.

Горячий хлеб

За Корсаковом, по обе стороны от железнодорожного полотна, расстилается бескрайняя, первозданная сахалинская тайга. На протяжении семнадцати ри здесь высятся вековые хвойные деревья сахалинская ель и пихта. Лес стоит настолько густой и мрачный, что сквозь кроны деревьев почти не пробивается солнечный свет. Эти огромные лесные массивы составляют главное природное богатство острова. Древесина здешних хвойных пород отличается невероятной прочностью и плотностью, из-за чего её активно используют для строительства домов и изготовления телеграфных столбов. По подсчетам специалистов, здешних запасов леса хватит на десятилетия интенсивной вырубки.

Поезд мерно постукивал на стыках рельсов, продвигаясь вглубь острова. На одной из промежуточных станций к нашему вагону подошла маленькая местная девочка лет одиннадцати-двенадцати. На голове у неё был повязан теплый шерстяной платок, из-под которого выбивались густые светлые волосы, а на лице сияли большие голубые глаза. На плече она держала плетеную корзину, бережно укутанную плотной мешковиной.

- Кому горячий хлеб? Покупайте свежий горячий хлеб! звонким голоском выкрикивала она по-русски, заглядывая в окна вагонов.

Дочь государственного преступника (24)

Хлеб, который она продавала, был настоящим русским ржаным хлебом. Он был выпечен в большой подовой печи и пах так удивительно вкусно, что я не удержался и купил одну буханку за пять сэнов. На Сахалине этот хлеб называют русским калачом, и местное японское население, истосковавшееся по привычной еде, раскупает его мгновенно.

Эта милая светловолосая девочка оказалась дочерью одного из ссыльнокаторжных. На её лице, обветренном суровыми сахалинскими ветрами, не было и следа той угрюмости, что обычно присуща здешним местам. Её аккуратный носик и чистая белая кожа, контрастировавшая с темной одеждой, делали её похожей на фарфоровую куколку. В её глазах светилась детская непосредственность, смешанная с недетской грустью.

Когда я подумал о том, что эта невинная девочка дитя страшного преступника, сосланного на этот каторжный остров за пролитую кровь, мое сердце сжалось от глубокого сострадания. Я дождался, пока она обойдет остальных пассажиров, и подозвал её к себе.

- Скажи, дитя, как тебя зовут? ласково спросил я её через переводчика.

Девочка удивленно посмотрела на меня своими большими глазами, явно не ожидая встретить здесь дружелюбное отношение со стороны японца, но затем сделала шаг ближе к окну вагона и тихо ответила:

- Марфа.

- А сколько тебе лет? спросил я.

- Одиннадцать, простодушно ответила она.

Оказалось, что она родилась прямо здесь, на каторге. Марфа рассказала, что раньше она ходила в местную церковно-приходскую школу, но после того, как её отец тяжело заболел и не смог больше работать, им пришлось бросить учебу. Теперь она вынуждена с утра до ночи ходить по станциям и продавать хлеб, чтобы прокормить свою маленькую семью...

В нынешнюю эпоху Сахалин стал местом, где пересеклись судьбы сотен русских людей. Большинство из них бывшие ссыльные преступники и каторжане, которых царское правительство отправляло сюда на протяжении многих лет для освоения и колонизации этого сурового края. Эти несчастные люди, оторванные от своей родины, семей и друзей, были обречены влачить здесь жалкое существование. Многие из них, отбыв срок каторги, так и не смогли вернуться обратно в Россию из-за отсутствия денег и обосновались на Сахалине навсегда, превратившись в местных поселенцев.

Глядя на Марфу, я невольно задумался о трагической судьбе этих людей. Их дети, рожденные в неволе и нищете, заслуживали глубокого сострадания.

- А как зовут твоего отца? спросил я.

- Федор... Но его сейчас нет дома, тихо ответила девочка.

- Где же он?

- Он болен...

К моему глубокому сожалению, наш разговор с Марфой на этом прервался. Протяжно завыл паровозный гудок, и поезд медленно тронулся с места.

До свидания, Марфа! крикнул я ей на прощание.

Удаляясь, я видел сквозь окно вагона, как маленькая фигурка русской девочки со своей плетеной корзиной для хлеба на плече одиноко стояла посреди бескрайнего заснеженного поля...

Около одиннадцати часов утра наш поезд наконец прибыл на станцию Владимировка. Мы незамедлительно направились на постоялый двор под названием Кита-кан (Северный дом), где и остановились. Владимировка в то время являлась административным центром округа, и именно здесь располагалось японское гражданское управление (Карафуто-тё). Моей главной целью было провести детальное исследование текущего положения дел на острове, и я планировал пробыть в этих краях около десяти дней.

Сахалинские сны

Я искренне надеюсь, что мои путевые заметки не будут восприняты уважаемыми читателями как пустые фантазии или выдумки. Всё, о чём я пишу в этой книге, основано на моих личных наблюдениях и реальных фактах, собранных во время экспедиции по этому самому близкому к Японии, но всё ещё малоизученному северному острову. Сахалин до сих пор остаётся загадкой для большинства наших соотечественников. Многие представляют его как дикую, необитаемую ледяную пустыню, пригодную лишь для каторги.

Однако моя цель показать Сахалин с другой, объективной стороны, рассказать о его богатейших природных ресурсах, возможностях для рыболовства и сельского хозяйства, а также о быте населяющих его народов. Я надеюсь, что эта книга пробудит интерес к острову среди нашей молодежи и послужит делу его дальнейшего освоения. Но довольно предисловий, вернемся к нашей хронике.

Наступила ночь. Я находился в своей комнате на втором этаже гостиницы во Владимировке. Стояла глубокая, оглушительная тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра за окном. Вдруг в дверь тихо и мерно постучали: Тук, тук. Кто бы это мог быть в столь поздний час? Мы никого не ждали, и никаких встреч назначено не было. Я подошел к двери и спросил: Кто там?.

Дверь медленно и бесшумно отворилась, и на пороге возникла гигантская фигура человека ростом более шести сяку (около 180 см), одетая в белоснежные одежды. Глаза этого внезапного ночного гостя лихорадочно блестели и горели диким, неестественным огнем. От этого неожиданного визита у меня по спине пробежал холодок, и я невольно отпрянул назад. Ночной гость обладал крупным телосложением, широкой костью, но был чрезвычайно истощен кожа буквально обтягивала его скулы, а на лице не было и следа дружелюбия. Его суровый, дикий взгляд выдавал в нем человека, привыкшего к тяжелой борьбе со стихией.

Кто вы такой и что вам нужно? как можно тверже спросил я, пристально глядя на незнакомца.

Великан вежливо, но с достоинством поклонился и ответил глубоким басом:

Я Дух Сахалина. Я пришел к вам, чтобы показать истинное лицо этого острова, скрытое под зимним покровом. Вы, японцы, прибыли сюда с юга и видите лишь лед и холод, но Сахалин таит в себе неисчислимые богатства, о которых вы даже не догадываетесь. Позвольте мне стать вашим проводником в этом ночном путешествии.

С этими словами он взмахнул рукой, и мне показалось, что стены комнаты начали медленно растворяться, уступая место бескрайним просторам ночного острова и мы словно полетели над Сахалином. Мой загадочный проводник начал увлеченно рассказывать:

Посмотрите вниз. Сахалин это не просто лед. Остров обладает тремя главными сокровищами, которые обеспечат ему великое будущее: это богатейшие рыбные промыслы, бескрайние леса и колоссальные запасы каменного угля. Вдоль всего западного побережья тянутся богатейшие угольные пласты, которые могут снабжать топливом весь дальневосточный флот. А теперь взгляните туда, в сторону Тюленьего острова (Кайхёто).

Тюлений остров это крошечный клочок земли, расположенный в заливе Терпения на восточном побережье Сахалина. Этот остров издавна знаменит на весь мир как одно из трех крупнейших на планете лежбищ морских котиков и сивучей. В период российского правления промысел здесь велся хищнически и бесконтрольно, из-за чего популяция этих ценных зверей оказалась под угрозой полного уничтожения.

Пользуясь отсутствием должного надзора и береговой охраны, иностранные браконьеры творили здесь настоящие бесчинства. Они тысячами забивали беззащитных животных ради ценного меха, не щадя ни самок, ни детенышей. Море вокруг острова буквально окрашивалось в красный цвет от крови пушных зверей.

Великолепное зрелище гигантского лежбища, где одновременно собираются десятки тысяч ластоногих, превращалось в кровавую бойню. Популяция котиков стремительно сокращалась с каждым годом, и к моменту перехода южной части острова под управление Японии ситуация была критической. Промысел находился в полном упадке, и от былого величия лежбищ не осталось и следа.

Браконьерство на лежбищах

По имеющимся историческим данным, еще около пятидесяти лет назад американские и шхуны других государств ежегодно подходили к Тюленьему острову и вывозили оттуда до двадцати тысяч шкур морского котика за сезон. Браконьерские суда действовали дерзко: они высаживали вооруженные десанты на берег, забивали зверей дубинами и спешно уходили до появления редких российских крейсеров.

Лишь в начале 30-х годов эпохи Мэйдзи (конец 1890-х годов) российское правительство попыталось навести порядок, установив более строгий контроль и направив к острову несколько охранных судов. Было зафиксировано несколько вооруженных столкновений с браконьерами, пытавшимися оказать сопротивление. Однако из-за огромной протяженности морских границ и суровых погодных условий полностью искоренить незаконный промысел так и не удалось.

В ходе одной из таких стычек на берегу произошла настоящая перестрелка, в которой пролилась кровь с обеих сторон, а несколько браконьерских судов были арестованы и конфискованы.

Однако теперь, продолжал Дух Сахалина, когда южная часть острова стала японской территорией, правительство установило здесь строгие правила. Введен временный запрет на добычу котиков, а в летний период на остров направляются специальные инспекторы для охраны лежбищ. Благодаря этим мерам популяция зверей начинает постепенно восстанавливаться. Через несколько лет, когда поголовье котиков придет в норму, здесь можно будет возобновить строго регулируемый и крайне прибыльный промысел под государственным контролем.

Для наглядности мой ночной гость продемонстрировал мне выдержку из официального отчета гражданского управления, где были зафиксированы точные данные о количестве морских котиков, выходивших на берег Тюленьего острова в разные месяцы (без учета тех, что находились в воде):

• Июль (26-е число): 1500 голов
• Август (5-е число): 2300 голов
• Сентябрь (19-е число): 1550 голов
• Октябрь (14-е число): 1600 голов
• Октябрь (24-е число): 1100 голов
• Ноябрь (13-е число): 130 голов

Животные прибывают на остров для размножения в середине мая и покидают его к середине ноября, уходя на зимовку в неизвестном направлении. Их точные пути миграции в зимний период до сих пор остаются неизученными.

Но помните, добавил мой проводник, эти звери лишь малая часть истинного богатства Сахалина. Главные сокровища ждут вас на севере, на угольных копях и в лесных угодьях вдоль реки Поронай (Хоронай). Туда-то мы сейчас и направимся, так что держитесь крепче, чтобы у вас не закружилась голова! Ха-ха-ха!

Внезапно, когда мы летели уже около трех-четырех часов, Дух Сахалина резко вскрикнул:

О нет! Ошибка!

И наш призрачный летательный аппарат, окутанный густым дымом, внезапно начал стремительно терять высоту.

Что случилось? спросил я.

Я перепутал направление и улетел совершенно не туда! ответил мой проводник.

Я с замиранием сердца высунулся наружу и посмотрел вниз. Посреди бескрайней глухой тайги, на заснеженной поляне, мирно паслась огромная оленья отара численностью от двухсот до пятисот голов. Настроив бинокль и присмотревшись внимательнее, я ахнул от удивления: внизу стояли самые настоящие туземцы! Цвет их кожи, одежда и весь внешний вид кардинально отличались от всего, что мне доводилось видеть ранее. В окуляре бинокля проступили лица представителей совершенно иного человеческого племени.

Тринадцать племен, населяющих остров

Прямо под нами расстилалась бескрайняя, величавая равнина, по которой неслась широкая, полноводная река, несущая свои воды к востоку и впадающая в Охотское море. На горизонте высились бесконечные горные хребты, покрытые густыми, непроходимыми лесами. Это была дикая, нетронутая цивилизацией земля.

Господин Мацукава, где мы находимся? Неужели мы пересекли границу? спросил я.

Формально эта территория принадлежит Японии, однако мы залетели очень далеко на север, почти к самой государственной границе. Прямо под нами протекает великая река Поронай (Хоронай), а вон тот прибрежный поселок у её устья это Сикука (ныне Поронайск). Несколько лет назад здесь был учрежден пограничный пост под руководством начальника окружного управления Нарикуто. Этот человек проделал колоссальную работу по демаркации государственной границы. Если бы не его мужество и дипломатический талант, нам вряд ли удалось бы так быстро и успешно урегулировать пограничные споры с Россией. Правда, когда дошло до раздачи наград, столичные чиновники присвоили все заслуги себе, а его имя даже не упомянули в официальных докладах...

Должно быть, он затаил глубокую обиду? спросил я.

Нарикуто человек широкой души и истинный патриот, он не из тех, кто держит обиду по пустякам. Однако нам, наблюдавшим за этой несправедливостью со стороны, было крайне досадно.

Поняв, что наш разговор уходит в сторону, я вернул бинокль своему спутнику и спросил о туземцах, которые пасли оленей внизу: к какому племени они принадлежат и как называется эта болотистая местность?

Это орочи и гиляки (нивхи), ответил Дух Сахалина. Это коренные, еще не затронутые цивилизацией племена, ведущие кочевой образ жизни. Они постоянно кочуют с места на место в поисках лучших пастбищ для своих оленей вдоль реки Поронай. Вся эта гигантская равнина представляет собой знаменитую сахалинскую тундру торфянистую, болотистую низину, которая тянется до самой северной границы острова. Именно здесь туземцы и разводят своих северных оленей.

Я выразил сильное желание спуститься пониже, чтобы поближе рассмотреть их быт. Мой проводник, немного подумав, согласился, и наш призрачный аппарат плавно опустился на землю. Пока мы снижались, Дух Сахалина продолжал свой этнографический экскурс:

Этот суровый северный остров стал домом для удивительного разнообразия народов и племен. Если говорить о коренном населении, то, помимо орочей и гиляков, здесь испокон веков живут айны, считающиеся древнейшими жителями Сахалина, а также в поселениях встречаются тунгусы (эвенки), якуты и ороки. Кроме того, после прихода на остров европейцев и азиатов, здесь обосновалось множество русских, поляков, немцев, китайцев и корейцев. Если добавить к ним японцев, то в общей сложности на южном Сахалине сегодня мирно уживаются представители тринадцати различных национальностей и народностей.

Неужели чиновники ведут точный учет этого пестрого населения? поинтересовался я.

Дух Сахалина полез в карман, долго шуршал какими-то бумагами и наконец извлек на свет сложенный листок:

Официальная статистика вещь редкая в наших краях, однако мне удалось раздобыть копию последних данных переписи. Правда, чернила местами сильно выцвели, но разобрать цифры еще можно.

Для наглядности я привожу эту официальную таблицу переписи населения южного Сахалина, составленную гражданским управлением в конце 40-го года эпохи Мэйдзи (1907 год):

Данные переписи населения на конец 40-го года эпохи Мэйдзи

Потрясающе! Я и представить не мог, что в столь отдаленном крае проведено такое детальное исследование, искренне восхитился я. Наш проводник лишь грустно улыбнулся: Цифры на бумаге выглядят красиво, однако реальная жизнь этих племен в тундре полна лишений, и многие из коренных народов находятся на грани вымирания.

Жилище гиляков

Пока мы разговаривали, наш призрачный аппарат плавно опустился на заснеженный берег реки Поронай. Заметив наше появление, из своих жилищ высыпали несколько местных жителей. Это были гиляки. Они с любопытством и некоторой опаской разглядывали нас, переговариваясь на своем странном, гортанном наречии.

Внешний вид гиляков весьма самобытен. Мужчины носят на голове своеобразные широкополые шапки, сшитые из бересты или шкуры оленя, а их одежда представляет собой длинные, глухие халаты, изготовленные из плотных рыбьих шкур или собачьего меха. Женщины одеваются в похожие халаты, но украшают их по подолу мелкими металлическими бляшками и монетами, которые забавно звенят при каждом шаге. На ногах у туземцев надеты мягкие, непромокаемые сапоги из кожи нерпы, сшитые очень искусно. Несмотря на суровый мороз, они кажутся абсолютно невосприимчивыми к холоду. Их лица, широкоскулые, с узким разрезом глаз и смуглой кожей, выражали спокойное, первобытное достоинство.

Один из гиляков, по-видимому, старейшина селения, сделал шаг вперед и жестом пригласил нас войти в свое жилище. Мы с благодарностью приняли приглашение и направились к его дому.

Зимние жилища гиляков, которые они называют тоф или полуземлянками, устроены очень необычно. Изнутри они глубоко врыты в землю, а над поверхностью возвышается лишь бревенчатый сруб, густо обмазанный глиной и засыпанный землей для сохранения тепла. Летние же их дома, напротив, строятся на высоких деревянных сваях, чтобы защитить жилище от наводнений во время весеннего разлива рек и уберечь припасы от диких зверей.

Река Поронай в этих местах очень широкая, её ширина достигает сорока-пятидесяти кэн (около 7090 метров). Летом её воды, чистые и прозрачные, лениво текут к океану, однако весной река превращается в бушующий, грозный поток, затапливающий всю округу на многие версты вокруг. Поэтому туземцы строят свои селения на возвышенностях, подальше от береговой линии. Главным средством передвижения для них служат легкие лодки-долбленки, выдолбленные из цельного ствола тополя или кедра, которыми они управляют с поразительной ловкостью.

Летние переносные жилища орочей и гиляков, хотя и называются чумами или палатками, выглядят весьма сиротливо: они представляют собой каркас из тонких жердей, покрытый кусками потрескавшейся бересты, ветками или ветхими оленьими шкурами, грубо сшитыми между собой. Строительство и сборка такого жилища требуют немало времени и тяжелого ручного труда.

Проходя мимо одной из таких берестяных палаток, я услышал доносившиеся изнутри странные, пугающие звуки: там глухо били в бубен, звенели металлическими подвесками и заунывно пели.

Там происходит какое-то празднество? Может быть, свадьба или рождение ребенка? спросил я у своего проводника.

Дух Сахалина покачал головой, и на его лице появилась серьезность:

Нет, там вовсе не до веселья. В этой палатке находится тяжелобольной человек, и местный шаман сейчас проводит обряд изгнания злых духов. Туземцы свято верят, что все болезни происходят от вселения в тело злых демонов. Чтобы излечить больного, шаман надевает свой ритуальный костюм, обвешанный железными бляхами, бьет в священный бубен и поет ритуальные песни, пытаясь испугать и прогнать демона прочь. К сожалению, подобные методы лечения редко помогают, и смертность от болезней среди туземцев ужасающе высока.

Услышав это объяснение, я невольно проникся грустью. Мой спутник, заметив мое настроение, с горькой усмешкой добавил:

Впрочем, не стоит судить их строго. В нашей просвещенной метрополии, в Токио, до сих пор жива вера во всевозможных гадалок, целителей и лисье наваждение, а их "чудодейственные средства" пользуются огромной популярностью. Так что, если присмотреться, разница между цивилизованным человеком и дикарем не так уж и велика.

От этих слов мне стало немного не по себе, ведь доля правды в них определенно была.

Это переносное жилище туземцы сами называют словом акагура. Осторожно приоткрыв плотную кожаную занавеску, служившую дверью, мы заглянули внутрь. Помещение площадью около шестнадцати квадратных метров было изнутри устлано толстым слоем сухих листьев и хвойных веток, поверх которых были небрежно брошены оленьи шкуры. В самом центре горел открытый очаг (дым уходил в круглое отверстие в крыше), на котором туземцы варили рыбу.

Вокруг костра, поджав под себя ноги (стульев у них нет), сидели члены семьи всего около восьми-девяти человек. Они дружно раскуривали длинные туземные трубки и жевали сушеную рыбу (юколу). Наше появление не вызвало у них ни испуга, ни особого интереса: они лишь проводили нас долгими, спокойными взглядами, продолжая свое неспешное занятие.

- Скажи, как зовут хозяина этого дома? спросил я переводчика.

- Его зовут Онокдо, ответил Дух Сахалина. На их языке это имя означает песок, потому что этот парень, будучи младенцем, очень любил играть с песком. Так его и прозвали. Ну а имя Онокдо, если переводить с их языка, означает... сломанный. Говорят, будучи мальчишкой, он часто лазил по деревьям, упал и сломал себе руку, отчего и получил такое прозвище.

Я повернулся к хозяину чума и улыбнулся ему, Онокдо в ответ добродушно рассмеялся.

- Позволь мне представить мою семью, сказал он. Вон тот седовласый старик мой отец, ему в этом году исполнился сорок один год. А рядом сидит моя дочь Чиба, ей двадцать пять.

Услышав это, я опешил:

- Постой! Если твоему отцу сорок один, а твоей дочери двадцать пять, то сколько же лет тебе самому?

- Мне? Я думаю, мне точно тридцать девять, уверенно ответил Онокдо.

- Послушай, но это же полная нелепица! воскликнул я. Если тебе тридцать девять, а твоей дочери двадцать пять, то получается, она родилась, когда тебе было четырнадцать. Но еще удивительнее то, что твой отец, которому сорок один, старше тебя всего на два года! Выходит, он стал отцом в возрасте двух лет?!

Удивительно, как человек может говорить о собственном возрасте я думаю, точно и при этом путать самые элементарные цифры! Мой спутник, Дух Сахалина, лишь усмехнулся и вмешался в разговор:

- Онокдо, друг мой, четыре года назад, когда я прилетал сюда в прошлый раз, ты тоже утверждал, что тебе ровно тридцать девять! Похоже, для орочей время застыло на этой цифре.

Дело в том, что коренные племена Сахалина совершенно не ведут счет годам. Понятия точного возраста, календаря или дат для них просто не существуют. Они живут исключительно сменой сезонов. Онокдо запомнил когда-то цифру 39 и с тех пор из года в год называет её всем приезжим. Что касается его отца, то тот выглядит глубоким стариком, ему на вид не меньше семидесяти лет. Они просто называют первые пришедшие на ум числа, которые ассоциируются у них с понятием "взрослый" или "старый".

Несмотря на это, они удивительно набожны, хотя их вера это причудливая смесь шаманизма и христианства. В углу чума, рядом с традиционными деревянными идолами идолу, висел потемневший православный крест. Они давно забыли имена христианских святых, а сам крест и иконы воспринимают как мощные обереги от злых духов, охраняющие их жилище. Дети играют с этими священными предметами как с обычными игрушками. Сами туземцы не видят в этом ничего дурного, и для них совершенно неважно, кому принадлежит эта земля японскому императору или русскому царю, лишь бы в тайге было много зверя, а в реке рыбы.

Секреты Севера, секреты Юга

Скажи, Онокдо, а в чём главная радость вашей жизни? спросил я хозяина через переводчика.

Тот на мгновение задумался, попыхивая трубкой, а затем ответил:

- Главная радость это когда олени сыты, в очаге горит огонь, а метель обходит наш чум стороной. Большего человеку и не нужно.

Попрощавшись с гостеприимной семьей Онокдо, мы покинули их жилище. Нам нужно было торопиться. Перед нами стояла задача пересечь государственную границу по 50-й параллели и направиться дальше на север, вглубь бывших российских владений, до поста Пилево, чтобы собрать сведения о жизни на той стороне. Наш призрачный летательный аппарат снова поднялся в воздух. Под нами расстилались бескрайние, унылые просторы заснеженной тундры, уходящие за горизонт. Время от времени внизу мелькали крошечные, затерянные в снегах юрты кочевников.

Вдруг мой спутник, Дух Сахалина, слегка коснулся моего плеча и указал вниз на одинокую женскую фигурку, тяжело бренную по глубокому снегу с небольшой поклажей за спиной:

Посмотрите на неё, тихо произнес он. Это удивительная женщина, о которой на Сахалине ходят легенды. Её зовут О-Томи, и в её судьбе отразилась вся трагедия и мрачные тайны этого острова.

О-Томи? Это японское имя? удивился я. Что делает японка в этой глухой северной тундре, почти у самой русской границы?

О, это долгая и мрачная история, ответил Дух Сахалина. Её имя знает каждый чиновник в гражданском управлении на юге и каждый русский офицер на севере. Её называют "королевой контрабандистов" и "хозяйкой тайги". Она держит в своих руках все секреты нелегальной торговли между японской и русской частями острова.

В Корсакове и Владимировке её считают опасной преступницей, нарушающей законы и подрывающей государственную монополию. Но здесь, на Севере, О-Томи незаменимый человек. В её тайных лесных хижинах, спрятанных в самой густой чащобе, находят приют и горячую пищу беглые каторжники, японские дезертиры и охотники. Говорят, перед её чарами и щедрыми подношениями не может устоять ни один пограничный жандарм. О-Томи устраивает для офицеров и чиновников роскошные пиры с дорогим японским сакэ и заграничными винами прямо посреди тайги. На этих "кутежах", стоимость которых порой исчисляется тысячами иен, решаются самые важные пограничные дела и передаются секретные депеши.

Двухтысячный кутеж О-Томи

- Самое удивительное, продолжал Дух Сахалина, понизив голос, это то, что О-Томи умудряется водить за нос спецслужбы обеих империй. Японская военная администрация подозревает её в шпионаже в пользу России, а русские жандармы в Александровске-Сахалинском уверены, что она работает на японский генштаб! На самом же деле О-Томи верна только самой себе и своей выгоде. Она наладила бесперебойные поставки ценной пушнины, соболиных шкур и сахалинской нефти через границу, сколотив на этом огромное состояние.

Пока мой спутник увлеченно рассказывал эту историю, наш аппарат пролетал прямо над 50-й параллелью, где была проложена просека государственной границы. Внизу, среди заснеженных деревьев, показался деревянный пограничный столб с вырезанным на нём государственным гербом. Мы официально пересекли черту и оказались над территорией Северного Сахалина, находившегося под юрисдикцией Российской империи.

Вскоре впереди, в районе Пилево, показалось крупное деревянное здание это была лесопилка и торговая фактория, принадлежавшая одному богатому русскому купцу. Около здания суетились люди: русские рабочие, китайские торговцы и туземцы-нивхи, грузившие бревна на тяжелые запряженные лошадьми сани. Всего здесь трудилось около пятидесяти человек.

Дух Сахалина плавно направил наш аппарат вниз и посадил его на опушке леса, неподалеку от фактории. Мы решили зайти внутрь, чтобы согреться и расспросить местных жителей о положении дел. Внутри фактории было шумно и накурено. За деревянными столами сидели рабочие, пили чай из огромного медного самовара и громко спорили. Наше появление не вызвало особого удивления в этом приграничном порту привыкли к самым разным гостям.

Я присел за свободный стол, и ко мне подошел управляющий факторией пожилой русский мужчина с густой седой бородой, по имени Иван. Он приветливо кивнул и на ломаном японском языке предложил нам горячего чаю. Мы разговорились. Я спросил его, как складываются отношения между русскими и японцами здесь, на границе, после недавней войны.

Иван вздохнул, погладил бороду и ответил:

- Знаешь, барин, простым людям делить нечего. Война это дело царей да министров в далеком Петербурге и Токио. А нам здесь, в тайге, нужно как-то выживать. Японские купцы покупают у нас лес и рыбу, мы у них шелк и чай. Торговля идет полным ходом, и никакие пограничные столбы ей не помеха. Главное, чтобы начальство не слишком свирепствовало.

Иван лукаво замигал глазами, огляделся по сторонам и, еще ниже опустив голос, прошептал:

- Если говорить по секрету, вся наша приграничная торговля держится на О-Томи. На прошлой неделе она устроила здесь такой кутеж, какого наши края давно не видели! Приехали важные чины и наш пристав, и ваш пограничный комиссар со своими помощниками. О-Томи выставила несколько бочонков лучшего сакэ, привезла заграничные папиросы и устроила роскошный обед. Гуляли два дня! В разгар веселья, когда все уже были изрядно пьяны, под шумок были подписаны все необходимые разрешения на вывоз леса без уплаты пошлин, а также решены вопросы с пропуском через границу нескольких сотен китайских рабочих. Говорят, этот праздник обошелся ей без малого в две тысячи иен! Вот вам и "королева контрабандистов".

Выслушав этот удивительный рассказ, я еще раз убедился, насколько сложна и многогранна жизнь на этом далеком острове, где официальные законы пасуют перед законами тайги и личной выгодой.

Попрощавшись с Иваном, мы покинули факторию Пилево и снова поднялись в воздух. Мой спутник, Дух Сахалина, взял курс обратно на юг, к заливу Анива. Нам предстояло исследовать ещё одну важнейшую отрасль экономики острова его знаменитые рыбные промыслы.

Величественное зрелище сельдяного промысла

Сахалин по праву считается одним из богатейших рыбопромысловых районов мира. Каждую весну к его берегам устремляются неисчислимые косяки сельди, и в этот период побережье острова превращается в один гигантский улей.

Когда наш призрачный аппарат подлетел к побережью залива Анива в районе Сираоро, перед моими глазами открылась потрясающая картина. На протяжении многих верст вдоль берега тянулись сотни рыбацких лачуг, складов и навесов для сушки рыбы. Вся прибрежная полоса была забита лодками, рыболовными сетями и огромными чанами для варки рыбы. На промысел сюда съезжаются тысячи рыбаков со всех концов Японии, преимущественно из провинций Хоккайдо и Аомори.

Посмотрите на это море, увлеченно рассказывал Дух Сахалина, указывая вниз. В период хода сельди вода у берегов становится буквально белой от молок и чешуи, а косяки рыбы идут настолько плотно, что лодки с трудом пробиваются сквозь эту живую массу. Рыбаки черпают сельдь огромными сачками прямо с бортов. Из этой сельди здесь производят ценное удобрение тук (рыбный жмых). К сожалению, из-за нехватки современного оборудования и несовершенства технологий переработки, огромная часть улова почти треть пропадает и сгнивает прямо на берегу. Рыбаки просто не успевают её обрабатывать.

- Неужели рыбы ловится так много? удивился я.

- Не то слово! Сахалинские уловы сельди самые большие в мире. Наше Хоккайдо не идет ни в какое сравнение с этими местами. Если на Хоккайдо хорошим уловом для одной рыболовной сети считается двести-триста коку (японская мера объема, около 180 литров), а пятьсот-шестьсот коку это уже предел мечтаний, то на Сахалине средний улов на одну сеть составляет две-три тысячи коку! А в удачные дни он может превышать пять тысяч коку! Поэтому предприниматели готовы вкладывать огромные деньги в покупку рыболовных участков в здешних водах, ведь все затраты окупаются в один сезон.

С этими словами мой спутник продемонстрировал мне статистические данные по общему объему добычи сельди на южном Сахалине за прошлые годы.

Посмотрите на эти цифры, продолжал он. В 25-м году эпохи Мэйдзи (1892 год) общий объем заготовленного тука составлял всего около двадцати семи тысяч коку. Но уже в 40-м году (1907 год) эта цифра выросла до колоссальных двадцати трех сяку четырех тысяч коку (что в переводе на вес составляет более восьми миллионов тридцати шести тысяч пудов)! Промысел развивается невероятными темпами.

Главная наша проблема сейчас это доставка. Если бы мы могли наладить регулярные рейсы рефрижераторных судов и отправлять свежую сахалинскую сельдь прямиком на рынки Токио и Осаки, цены на рыбу в метрополии упали бы в несколько раз, а Сахалин озолотился бы. К сожалению, пока мы вынуждены перерабатывать почти весь улов на удобрения, что крайне невыгодно с экономической точки зрения, ведь рыбий жир и жмых ценятся гораздо дешевле, чем пищевая рыба.

- Некоторые предприниматели пробовали солить сельдь по русскому рецепту. Один купец по фамилии Сконников изготовил пробную партию сахалинской соленой сельди и отправил её в Японию. Рыба получила превосходные отзывы, так что в будущем, я уверен, этот способ заготовки станет очень популярным. Ну а сейчас мы подлетаем к Сираоро. Этот участок побережья между Сираоро и Томарикеси протяженностью двенадцать ри самое лучшее место для лова сельди на всем острове. В прошлый год здесь было добыто рекордное количество рыбы сто двадцать тысяч коку! Хотите спуститься и посмотреть на промысел поближе? Это просто потрясает воображение. Вы только посмотрите на эти чаны! воскликнул Дух Сахалина, указывая на гигантские деревянные резервуары, установленные прямо под открытым небом на берегу Сираоро.

Каждый такой чан в диаметре достигал трех-четырех кэн (около 5,57 метров) и был доверху наполнен бурлящим рыбьим месивом. Под чанами непрерывно полыхали огромные костры, в которых рабочие ежеминутно сжигали целые охапки сахалинских дров. Дым от этих костров, смешиваясь с густым, удушливым паром и резким запахом гниющей рыбы, плотной пеленой стоял над всем побережьем, так что у непривычного человека мгновенно начинали слезиться глаза, а к горлу подступала тошнота. На промысле трудились сотни людей: они с криками носили тяжелые корзины, сгружали рыбу и перемешивали её огромными деревянными веслами. Это был тяжелый, изнурительный труд.

Мир каторги (Каторжный остров)

- Пожалуй, на сегодня с нас достаточно рыбных запахов, произнес мой проводник, заметив мое бледное лицо. Мы увидели богатство Сахалина, но этот остров имеет и другую сторону мрачную, зловещую и полную человеческих страданий. Нам пора отправиться туда, откуда для тысяч людей уже не было возврата. Мы летим в Александровск-Сахалинский столицу каторжного мира.

С этими словами наш призрачный аппарат резко взмыл вверх, оставив позади шумный рыбацкий берег залива Анива, и на огромной скорости взял курс на северо-запад, пересекая горные хребты в направлении центральной части острова.

Александровск-Сахалинский (в период японского присутствия известный как Ако) на протяжении десятилетий являлся главным административным центром российской каторги на Сахалине. Именно сюда со всех концов бескрайней Российской империи ежегодно доставляли тысячи опасных преступников, приговоренных к бессрочным каторжным работам. Для всей России слово Сахалин стало синонимом ада на земле, затерянного среди ледяных морей. Сюда отправляли убийц, государственных заговорщиков, бунтовщиков и воров.

Когда наш аппарат подлетел к городу, небо над ним было затянуто свинцовыми тучами, из которых медленно падал крупный, хлопьевидный снег. Город раскинулся в широкой долине у подножия мрачных серых скал. Сверху отчетливо были видны длинные, приземистые деревянные бараки, обнесенные высокими заборами с колючей проволокой и сторожевыми вышками. Это и тюрьмы, где содержались закованные в кандалы арестанты.

Дух Сахалина бесшумно посадил наш аппарат на центральной площади города, неподалеку от массивного каменного здания канцелярии начальника каторги. На улицах Александровска царила гнетущая, зловещая атмосфера.

- Ну и дела, подумал я, и впрямь, прогуляться по здешним полям и равнинам отличная мысль.

Оставив летательный аппарат на рыбацкой стоянке, мы побрели наобум. Я немного беспокоился, не украдет ли кто-нибудь наш аппарат, но мой спутник был совершенно спокоен.

На этой каторжной земле воровства не бывает. Почему? Да потому, что за всю историю здесь было совершено всего два убийства. Да и те раскрыли в мгновение ока, а виновных поймали. Как вы сами изволили заметить, Сахалин заменяет каторгу Сибири. Сюда ссылают за самые тяжкие преступления: убийства, разбой, поджоги. Сюда, в этот отдаленный южный край, они прибывают из самых разных провинций, чтобы искупить свою вину.

Даже после освобождения они не могут вернуться в родные деревни, так как община их отвергает. Жить в других местах им тоже трудно, поэтому они оседают здесь, на этой далекой окраине. На каторге им дают землю для ведения хозяйства. Хотя они и совершили в прошлом страшные преступления, теперь они стали мирными земледельцами, плотниками и рабочими. Все они прекрасно знают, кто какое преступление совершил, и живут открыто, не таясь. Если кто-то из них попробует украсть хоть какую-то вещь, его тут же поймают. Среди них есть и потомки конокрадов, и те, кто сами промышляли воровством, поджогами и разбоем. Но поскольку здесь нет людей, которые бы их не знали, им волей-неволей приходится сдерживать свою дикую натуру. Если взглянуть на это с точки зрения социологии, то станет понятно, почему даже закоренелые преступники с клеймом на лице, оказавшись в этой среде, ведут себя одинаково спокойно. Это прекрасная тема для научных исследований. Впрочем, сейчас на Сахалине уже нет той тесноты, и свободной земли здесь в изобилии. Так что Сахалин для них настоящий рай на земле.

- И все же, наш летательный аппарат это единственный способ спастись! воскликнул мой спутник. С этими словами он в каком-то радостном экстазе снова увлек меня за собой.

Мы опять сели в аппарат и полетели на север. Примерно через пять часов мы приземлились посреди бескрайней равнины. Вся земля здесь была словно уткана пушистым ковром: густо разросся клевер, и среди него нежно благоухали распустившиеся красные и белые цветы.

Лето на Сахалине (Мировой рай)

Шагая по густому ковру из клевера, я чувствовал себя так, словно парю в полусне. Из-под ног то и дело взлетали белые, красные и желтые бабочки. Стоял полный штиль, а небо над головой было настолько чистым, что казалось, будто сквозь него можно расслышать мерцание далеких звезд. Зачарованный этой красотой, я невольно подумал, не в рай ли я попал.

Где-то неподалеку заливисто пела кукушка. И вдруг, нарушая этот покой, раздался истошный, жалобный крик лягушки похоже, ее схватила змея.

- Неужели и здесь, в этом раю, водятся змеи?

Кента (мой спутник) улыбнулся: Сахалинское лето это действительно рай на земле. Независимо от того, в какую глушь или дебри вы заберетесь, здешние травы и деревья находятся в самом соку. За это короткое лето они должны успеть зацвести и принести плоды, поэтому все распускается одновременно.

Посмотрите вокруг: в долинах цветут сахалинская гречиха, аконит, тысячелистник и лабазник. Горы покрыты зарослями ландышей, дикой розы и гортензий. На лугах распускаются хризантемы, ирисы и фиалки. Все цветет с такой неистовой силой, что кажется, будто перед нами настоящий божественный сад.

- Если здесь и есть хозяева, то это летние сахалинские комары, продолжил Кента. Жители Токио, которые уезжают на курорты, чтобы спастись от жары, часто жалуются на клопов или блох. Но здешние комары это нечто совершенно иное, их укусы не сравнятся с капризами токийских дачников. Летнее путешествие по Сахалину это прекрасное, но суровое испытание. Чтобы пробраться через эти заросли мауки (высокой травы), путешественнику приходится буквально прорубать себе дорогу, ведь мостов через сахалинские реки нет, и переправляться приходится вброд. К тому же вода в реках из-за гниения водорослей и торфа имеет темный, буроватый оттенок. Но не беспокойтесь, эта вода вполне пригодна для питья, ее дикий, природный вкус совершенно безопасен.

Я спросил у господина Ямабуку, сидевшего неподалеку: В какое время вы прибыли в эти края?

Господин Ямабуку, человек почтенного вида, ответил: Я прибыл сюда еще до того, как эти земли официально отошли под управление чиновников. Вскоре после этого здесь появился чиновник по имени Янагида Кунимару, или как-то так... Точно его имени я уже не помню. В те времена мы отчаянно пытались наладить здесь сельское хозяйство. Стоило нам расчистить участок земли от диких зарослей, как мы обнаруживали, что почва невероятно плодородна. Однако, поскольку пни и корни деревьев еще не успели сгнить, копать землю было крайне тяжело. Мы рассаживали семена повсюду, где только могли дотянуться руки. Из зерновых лучше всего прижился ячмень, его стебли вытягивались в рост человека. Кроме того, мы засадили огромные поля картофелем, капустой, репой, фасолью, горохом, огурцами и тыквами. Картофель рос размером с кулак, а тыквы на грядках лежали рядами, словно головы младенцев.

- О, так здешние тыквы сладкие на вкус?

- Да, если собирать их молодыми, они очень вкусные. Но вот с семенами вечная беда они не успевают вызревать. Каждый год нам приходится привозить новые семена с Хоккайдо. Некоторые крестьяне пробовали выращивать здесь баклажаны и кукурузу. Однако до того, как они успевали созреть, наступали первые заморозки, и все посадки увядали. С соей происходило то же самое. Один фермер даже пытался выращивать томаты, но они погибали, едва успев зацвести.

Поэтому здешние фермеры в основном полагаются на ячмень и картофель. Но даже при хорошем урожае зерна, рис здесь не растет вообще. Нам приходится закупать дорогой привозной рис, а чтобы прокормиться, мы едим картофель и свинину. Без этого перезимовать на Сахалине невозможно.

Пока мы разговаривали, к нам подошел один из местных жителей, держа в руках тетрадь с какими-то расчетами, и принялся увлеченно спорить о хозяйственных делах. Мой спутник Кента, заметив это, с улыбкой прошептал мне:

- Похоже, этот человек принял меня за какого-то правительственного чиновника или проверяющего. Ну что ж, раз уж сегодня такая хорошая погода, давай подыграем ему и устроим небольшое представление!

Кента повернулся к крестьянину и с важным видом произнес: Хороший сегодня день для сбора урожая, не так ли?

Крестьянин почтительно поклонился и заговорил: Господин чиновник, картофель, который ваше ведомство выделило нам в прошлый раз в качестве семян, оказался слишком старым. Всходы были ужасными, из пяти частей прижились едва ли четыре. Для нас, бедных крестьян, это настоящая катастрофа. Пожалуйста, проявите милость и выделите нам новые, качественные семена!

Я строго оборвал его: Молчать, бездельник! Картофель, который государство выделило вам на семена, вы, небось, просто сварили и съели!

Услышав это, крестьянин, чье лицо было испачкано землей, смутился и растерянно забормотал.

Я продолжил напирать: Более того, лошадей и коров, которых вам выдали для полевых работ, вы, наверное, потихоньку сдаете в аренду местным извозчикам?

Крестьянин окончательно растерялся, но затем попытался оправдаться: Что вы, господин чиновник! На то были уважительные причины. Даже если нам дают скот, у нас нет подходящих орудий для вспашки земли. К тому же наши лошади совсем ослабли. Раз уж они не могут работать в поле, мы решили, что будет лучше использовать их хотя бы для перевозки грузов, чтобы они не проедали корм даром.

Ах ты плут! прикрикнул я на него. Такие хитрые оправдания явно пришли в твою голову не сами собой. Ну-ка, признавайся, кто научил тебя этому?

Крестьянин испуганно захлопал глазами: Простите великодушно! Это все тот газетный репортер, который остановился у нас на постой... Это он мне все подсказал.

Услышав это, Кента не выдержал, громко захлопал в ладоши и расхохотался. Я и сам улыбнулся, поняв, что мы устроили знатную взбучку бедному крестьянину. Я велел ему подняться и ободряюще сказал: Не бойся, мы не причиним тебе вреда. Скажи, ты ведь потомственный крестьянин?

Нет, ответил он, покачав головой. Мой отец владел магазином тканей в Хакодате.

Из торговца тканями в сахалинские фермеры тяжелая, должно быть, перемена, подумал я. Но крестьянин объяснил, что жизнь в Хакодате стала слишком трудной, а здесь, на Сахалине, государство бесплатно выделяет переселенцам дома, землю, домашний скот и семена. Поэтому он решил, что здесь его семья по крайней мере не умрет от голода, и записался в земледельцы. Сейчас он уже вполне освоился и относится к своему новому труду со всей серьезностью.

Выслушав его историю, мы пришли к выводу, что местное сельское хозяйство со временем может принести неплохие плоды. На Сахалине очень богатые пастбища и обилие травы для скота, поэтому разведение лошадей и скота здесь имеет огромные перспективы.

- Трава в здешних лесах вырастает выше человеческого роста, а листья лопухов достигают в диаметре трех-четырех сяку (около 1 метра)! продолжал свой рассказ местный житель, упиваясь собственными словами перед учеными-антропологами.

- Послушайте, но ведь гигантские лопухи, которые вы здесь видите, это прямое доказательство того, что теория профессора Цобои о народе коропоккуру абсолютно ошибочна! Согласно его теории, слово "коропоккуру" переводится как "люди, живущие под листьями лопуха", и он утверждал, что это был низкорослый народ карликов, населявший эти земли до айнов. Но посмотрите на эти листья! Под таким лопухом может свободно укрыться от дождя взрослый мужчина высокого роста! Так что коропоккуру вполне могли быть людьми обычного или даже крупного телосложения!

Ученые-антропологи, среди которых были видные специалисты, приехавшие сюда для исследований, лишь удивленно переглянулись, услышав такое смелое заявление от простого обывателя. Один из антропологов, сдерживая улыбку, заметил: Ну, если мерить такими масштабами, то под здешними листьями лопуха мог бы укрыться даже легендарный великан Ода Одаро или силач Хатиро!

Крестьянин вспыхнул и горячо возразил: Вы напрасно смеетесь! Огромные лопухи Сахалина это неоспоримый факт. Жители здешних мест могут подтвердить, что во время сильных ливней мы часто используем эти листья вместо зонтов. Под одним листом могут спокойно спрятаться три-четыре человека! Ваша кабинетная наука и книжные теории профессоров разбиваются о простую реальность, стоит только выйти в поле!

Он с гордостью продемонстрировал нам один из срезанных листов лопуха. Его размеры действительно поражали: стебель был толщиной в руку, а само полотно листа могло бы укрыть от непогоды взрослого человека.

Один из сопровождавших нас чиновников не удержался от шпильки: Что ж, возможно, антропологам действительно стоит пересмотреть свои взгляды на размеры древних жителей Сахалина, если здешняя природа так щедра на гигантские растения.

Ученый лишь покачал головой и с улыбкой ответил: Все ваши рассуждения это типичный взгляд дилетанта. То, что вы говорите, чистой воды абсурдные придирки, придуманные на ходу ради спора!

- Послушайте, какая разница, шесть сяку в длину этот лист лопуха или целых восемь? В конце концов, для нынешних дел это не имеет ровным счетом никакого значения!

Но мой спутник Кента не уступал. Он вальяжно устроился на траве, достал из кармана серебряный портсигар, не спеша закурил ароматную папиросу и с видом заправского профессора продолжил спор:

- В том-то и дело, дорогой мой, что в этом кроется единственная зацепка к разгадке! Вашим исследованиям еще явно не хватает глубины. Нужно копать глубже, смотреть в самую суть! Японцы на Хонсю тоже когда-то жили среди гигантских лопухов, но по мере роста населения леса вырубались, и растения постепенно измельчали. Знаменитые заросли в Аките это лишь жалкие остатки былого величия. На Сахалине же, вблизи границы, где плотность населения до сих пор крайне мала, в глухих горных ущельях все еще можно встретить первобытные экземпляры лопухов высотой более шести сяку. То, что говорит этот почтенный фермер, имеет под собой веские научные основания, и к его словам определенно стоит прислушаться. Хотя мы и не видели тех древних времен своими глазами и не можем утверждать наверняка, в рассуждениях Кенты определенно есть доля истины.

Пока ученые спорили, а Кента отстаивал свою правоту, мы незаметно для себя углубились в лес. Местные жители называют такие тропы "треп". Пройдя по ней около двух часов, мы снова вышли на открытое место, где перед нами раскинулась небольшая долина. По обе стороны от дороги тянулись аккуратные деревянные домики, а у самого края тропы стоял указатель, на котором едва читалось название поселения.

В этой тихой глуши гигантские лопухи уже не казались чем-то удивительным. Для антропологов и археологов здешние места настоящий нетронутый пласт истории, который еще только предстоит изучить. Очевидно, что народ коропоккуру, строивший свои полуземлянки под сенью этих огромных листьев, прекрасно приспособился к суровому климату Сахалина, используя природную защиту от дождей и ветров.

Пока Кента продолжал свою импровизированную лекцию для столичных ученых, мы решили сделать небольшой привал и расположились на отдых прямо на траве у обочины.

Мальчик, моющий золотой песок

Срывая на ходу травинки и вдыхая их горьковатый аромат, мы шли вперед, как вдруг дорогу нам преградил молодой парень в поношенной одежде.

- Эй, юноша! Куда это ты направляешься в такой спешке? окликнул его Кента. Парень остановился и, немного смутившись, ответил: Я иду на реку, мыть золотой песок. Если повезет, можно быстро разбогатеть, ведь золото здесь водится в изобилии. С этими словами он весело улыбнулся и поспешил дальше, скрывшись за поворотом тропы.

Кента посмотрел ему вслед и с грустной усмешкой произнес: Похоже, этот юноша все еще грезит калифорнийской золотой лихорадкой. Бедняга, он думает, что сахалинское золото лежит прямо под ногами и его можно загребать пригоршнями.

Но ведь на Сахалине действительно есть золото, не так ли? спросил я.

Золото-то есть, но добыть его труд каторжный. Большинство здешних речушек, впадающих в Охотское море, действительно несут в своих водах золотые крупицы. К югу от Пороная, в верховьях реки Бонпоконай, действительно находили богатые золотоносные пласты и в тамошних песках действительно встречается благородный металл. Говорят, на восточном побережье, к северу от Тонинайчи, примерно в шести ри (около 24 км) вверх по течению реки Косубэ, геологи обнаружили весьма перспективные россыпи. Но чтобы организовать там настоящую добычу, требуются огромные усилия и немалый капитал, а у этих одиноких старателей нет ничего, кроме железного лотка да пустых надежд.

Кента вздохнул и добавил: Настоящее золото Сахалина это вовсе не желтый металл. Главное богатство этой земли скрыто гораздо глубже. Посмотрите вокруг: здесь повсюду залегают огромные пласты каменного угля и железной руды. Сахалинские угольные копи вот что действительно способно преобразить этот край. На глубине в сто, а то и в двести сяку под нашими руками лежат мощнейшие пласты отличного угля. Если бы столичные капиталисты не боялись вкладывать сюда деньги, Сахалин давно бы превратился в промышленное сердце Севера.

Однако сейчас эти богатства лежат мертвым грузом, и наши промышленники предпочитают закупать иностранный уголь, вместо того чтобы осваивать собственные окраины. Это поистине печальное зрелище. Каждый раз, когда кто-то пытается начать здесь серьезное дело, обязательно находятся те, кто устраивает саботаж и мешает работе.

Кента с горечью продолжал: На Сахалине нет хороших незамерзающих портов, да и транспортные расходы на доставку угля на юг слишком велики. Но главная беда даже не в этом. Стоит какому-нибудь предпринимателю вложить капитал в разработку местных копей, как государственные чиновники тут же начинают душить его налогами и проверками. В итоге люди теряют всякий интерес, бросают начатое и уезжают обратно на материк, а Сахалин снова погружается в свое привычное, унылое оцепенение. Вот и получается, что здешний уголь, который мог бы приносить огромную пользу, лежит без дела, а местные жители вынуждены отапливать свои дома дровами из близлежащего леса. В прошлом году одна компания из Хакодате пыталась наладить регулярную добычу угля в окрестностях Томариору, но из-за бюрократических проволочек дело застопорилось, и японские рабочие, приехавшие сюда на заработки, остались ни с чем. Сейчас эти шахты заброшены, и лишь ветер гуляет среди пустых построек. Ничего не поделаешь, таков уж здешний чиновничий нрав, с глубоким вздохом заключил Кента.

Чудо ночного пожара в снегах

Мы были настолько изнурены долгой дорогой и бесконечными разговорами, что, стоило нам сделать привал, как мы мгновенно провалились в глубокий, тяжелый сон прямо на жухлой траве у обочины.

Сколько времени мы так проспали, сказать трудно. Нас разбудил пронзительный, истошный звон колокола, доносившийся откуда-то издалека. Ошалелые от усталости, мы вскочили на ноги. Первое, что бросилось в глаза, это зловещие отсветы пламени, полыхавшего на темном ночном небосклоне.

Вокруг нас, насколько хватало глаз, лежала бескрайняя заснеженная равнина, и посреди этой белой пустыни бушевало яростное пламя. Зрелище было одновременно пугающим и невероятно красивым: красные языки огня взмывали высоко в небо, отражаясь от ледяной корки и искрящегося снега, словно фантастические искры.

Пожар! Пожар! раздался чей-то истошный крик, и в ту же секунду из темноты выскочил человек, на ходу вынимая из кармана записную книжку. Из-за поднявшейся суматохи я поначалу растерялся и не сразу понял, что происходит. Как оказалось, загорелся один из деревянных домов на улице торгового квартала города Тойохара. Это случилось морозной ночью 27 декабря 41-го года эпохи Мэйдзи (1908 год), примерно в половине одиннадцатого вечера. Небо было ясным и усыпанным звездами, а яркая луна освещала заснеженные улицы, скованные льдом. Зрелище бушующего посреди снегов пламени было невероятно величественным и грозным, оно буквально завораживало своей жуткой красотой.

Вскоре на место происшествия прибыла местная пожарная команда. Двое пожарных в тяжелом обмундировании, громко перекликаясь, подтащили длинный брезентовый шланг и направили его в сторону горящего здания. Они изо всех сил пытались запустить ручной насос, установленный у ближайшего колодца, однако из-за сильного мороза вода внутри механизма мгновенно замерзла, и из брандспойта не вылетело ни единой капли. Проклятье! Вода в трубах замерзла! в отчаянии закричал один из них.

Заклинания и ругательства сыпались со всех сторон, но замерзший гидрант оставался неподвижен. Командир пожарного отряда немедленно собрал старших на короткое совещание прямо посреди полыхающей улицы. В результате обсуждения был отдан приказ:

Дурачье! Нечего попусту стоять и ждать, пока рассветет! Живо бегите по соседним домам, требуйте горячую воду, чтобы отогреть трубы, и тащите ведра с водой вручную!

Вокруг поднялся невероятный шум. Жители соседних домов, напуганные тем, что огонь может перекинуться на их жилища, начали спешно выносить на улицу свои пожитки. Кое-кто из погорельцев в панике пытался поймать и связать упирающихся домашних животных.

Один из столичных чиновников, наблюдавших за этой суматохой, иронично заметил: Пожар на Сахалине это не просто бедствие, это настоящее испытание для местного характера. Вместо того чтобы действовать слаженно, каждый пытается спасти свое добро, а пожарные больше заняты спорами с командиром, чем тушением огня.

Тем не менее, благодаря общим усилиям и сотням ведер с горячей водой, замерзший насос удалось отогреть. Струя воды наконец ударила по полыхающей кровле, и спустя пару часов яростной борьбы с огнем пожар был полностью ликвидирован. Сгорел всего один деревянный дом, построенный по русскому образцу из толстых бревен, которые, вопреки ожиданиям, оказались весьма устойчивыми к огню и долго не поддавались пламени.

Откуда-то раздался громовой приказ, и толпа зевак, собравшаяся поглазеть на зрелище, дружно покатилась со смеху. Оказалось, один из самых исполнительных чиновников, пытаясь спасти имущество, забрался на крышу соседнего дома и оттуда руководил действиями пожарных, совершенно не замечая, что его собственный подол пальца уже начал тлеть.

Этот невысокий человек в глубоко надвинутой форменной фуражке и с забавными усами, который так усердно отдавал распоряжения, не кто иной, как господин Накагава, начальник первого отдела нашего ведомства. Он прибыл на Сахалин из Токио совсем недавно, сменив на этом посту прежнего руководителя. До назначения на Сахалин он служил секретарем у одного из министров и привык к столичным порядкам, поэтому здешние суровые нравы и каторжный быт вызывают у него немало удивления.

Послушайте, Кента, а что означает это странное выражение "чиновничий ветер", о котором вы упоминали по дороге с пожарища? спросил я своего спутника.

Кента улыбнулся и ответил: О, это местная поговорка. Сахалинская зима сама по себе ужасна, особенно когда дует свирепый северный ветер. Но "чиновничий ветер" это нечто гораздо более страшное для простых переселенцев. Если дует обычный северный или западный ветер, от него можно спрятаться в доме у теплой печи. Но когда поднимается "чиновничий ветер", то есть когда из центра присылают нового проверяющего или начальника отдела, местным жителям приходится несладко. Новые указы, предписания и бесконечные проверки сыплются на головы колонистов один за другим, лишая их покоя пуще любой зимней метели.

Мы посмеялись над этой историей и продолжили нашу прогулку по заснеженному городу. Пройдя мимо здания местной управы, мы свернули на главную улицу Тойохары, вдоль которой тянулись аккуратные деревянные здания, построенные японскими переселенцами.

Несмотря на ранний час, город уже просыпался. Кое-где из труб повалил густой дым хозяева растапливали печи, чтобы согреть дома к завтраку. На Сахалине зима вступает в свои права рано, и к концу декабря сугробы здесь достигают человеческого роста. Чтобы передвигаться по улицам, жителям приходится постоянно расчищать узкие тропинки в снегу.

Пока мы шли, Кента продолжал знакомить меня с особенностями здешней жизни. Он рассказал, что, несмотря на суровый климат и каторжное прошлое этого края, Тойохара постепенно превращается в настоящий административный и торговый центр, привлекающий все больше переселенцев с южных островов Японии.

Говорят, что новый начальник Накагава прибыл сюда с твердым намерением навести порядок в управлении колонией и искоренить бытующие здесь полукриминальные порядки каторжан. Однако здешние чиновники со стажем лишь посмеиваются над его столичным рвением, считая, что Сахалин быстро сломает любого идеалиста.

Кстати, о бывших каторжанах, продолжил Кента, многие из них, получив свободу, открыли здесь собственное дело. Например, вон та большая парикмахерская на углу принадлежит бывшему фальшивомонетчику, который отсидел здесь пятнадцать лет, а теперь считается одним из самых уважаемых граждан города. Его мастерство в обращении с тонкими инструментами нашло новое, вполне легальное применение.

Мы подошли к двухэтажному деревянному зданию, над входом в которое висела яркая вывеска ресторана японской кухни. Это было одно из лучших заведений в Тойохаре, где любили собираться местные чиновники и богатые купцы.

Давай зайдем сюда и немного погреемся, предложил Кента. Долгая прогулка на морозном воздухе отнимает немало сил, а чашка горячего чая и порция свежей рыбы сейчас будут как нельзя кстати.

Мы вошли внутрь ресторана. Нас встретила приветливая хозяйка в нарядном кимоно и проводила на второй этаж, в отдельную уютную комнату с татами. Посреди комнаты стоял низкий стол, под которым был оборудован традиционный обогреватель котацу. Мы с радостью вытянули уставшие ноги под теплое одеяло.

Ну и стужа сегодня на улице, сказал я, растирая замерзшие руки. Сахалинская зима действительно не знает пощады.

Это вы еще не видели настоящих сахалинских буранов, ответила хозяйка, расставляя на столе чашки с чаем. Летом Сахалин кажется настоящим раем, но зимой этот край превращается в ледяной ад. Без хорошей печи и теплой одежды здесь не выжить.

Пока мы ждали заказ, Кента вернулся к разговору о местном быте и рассказал мне еще одну забавную историю, которая произошла с одним из приезжих чиновников и его молодой женой. Эта история была весьма популярна среди местных жителей и наглядно показывала, как трудно столичным жителям приспособиться к суровым реалиям Севера.

Сахалин двадцать лет спустя

За беседой в уютной комнате на втором этаже ресторана мы и не заметили, как пролетело время. Мы отведали превосходных сахалинских деликатесов: свежего лосося, соленой икры и запеченной на углях наваги. Подняв по чарке крепкого саке, мы согрелись, и усталость от долгого пути окончательно отступила.

Знаете, Кента, сказал я, глядя в окно на заснеженные улицы Тойохары, если представить, как изменится этот край через двадцать лет, то прогресс наверняка будет поразительным. Летний Сахалин станет популярным курортом, куда будут съезжаться люди со всей страны, чтобы насладиться прохладой и великолепной природой.

Да, согласился Кента. На месте этих невзрачных деревянных домиков вырастут каменные здания европейского типа. Вот здесь, на углу, где сейчас стоит старая лавка торговца лапшой соба, наверняка построят большую современную гостиницу.

Пока мы предавались этим мечтам, к нашему столу подошел солидный господин в элегантном сюртуке. Я не сразу узнал в нем нашего старого знакомого, но, присмотревшись, удивленно воскликнул: Неужели это вы, Чонбэй?!

Он весело рассмеялся: Да, господин чиновник, это я! Как видите, я сменил крестьянскую одежду на приличный европейский костюм. Правда, к этому шелковому галстуку я так и не смог привыкнуть он постоянно давит мне шею. Однако дела мои идут в гору, и я больше не плутую по картофельным полям. Пойдемте, я покажу вам наше производство! О былых временах и трудностях теперь напоминает разве что моя старая привычка ворчать на погоду.

Мы вышли на улицу и последовали за Чонбэем. Пройдя несколько кварталов, мы оказались на окраине города, где высились трубы крупного промышленного предприятия.

Что это за огромный завод? удивленно спросил я. Неужели сюда перенесли какой-то крупный машиностроительный завод из Токио?

Чонбэй с гордостью покачал головой: Нет, это современная бумажная фабрика. Все эти огромные цеха построены на средства нашего товарищества. Мы используем богатство сахалинских лесов для производства качественной бумаги. На этой фабрике мы перерабатываем ель и пихту. Древесина сахалинской пихты очень мягкая, поэтому она идеально подходит для производства бумажной массы (пульпы). Раньше эти деревья считались непригодными для строительства и гнили в лесах без всякой пользы. К тому же из-за отсутствия дорог и портов мы не могли вывозить лес на юг, а местный уголь обходился слишком дорого, так как правительство облагало его высокими пошлинами. Но теперь мы объединили эти ресурсы и основали здесь прибыльное бумажное дело.

Надо признать, это блестящая идея! С ростом населения и развитием промышленности прежние зимние трудности постепенно отступают. Теперь уже не бывает так, чтобы масло замерзало в лампах, а керосиновые фонари гасли от холода. На улицах Тойохары зажглись электрические фонари, и даже поговаривают о строительстве трамвайной линии. Железная дорога связала Тойохару с Маокой (Холмском) на западном побережье и Корсаковым на юге, а в ключевых пунктах открылись почтовые и телеграфные отделения. Прежний каторжный край совершенно преобразился, и вскоре здесь, говорят, даже построят императорскую резиденцию.

Кента повернулся ко мне: Сегодня как раз празднуется День основания империи (Кигэнсэцу), и в девять часов вечера на льду залива состоится большой праздничный ужин с иллюминацией. Не желаете ли отправиться туда?

Зимнее ночное гулянье на льду такого зрелища, пожалуй, не увидишь больше нигде в мире! Раз уж нам представилась такая редкая возможность, мы обязательно должны там побывать.

Мы согласились. Кента добавил: Тот, кто боится здешних холодов и прячется у печки, никогда не поймет настоящей прелести Сахалина. Нужно уметь находить радость в зимних забавах, тогда и долгая зима покажется короткой! Чтобы подбодрить нас, он предложил устроить катание на санях по замерзшему озеру. Эта затея привела всех в восторг. Местные ребятишки, ничуть не страдая от холода, весело играли на снегу, словно зима была их родной стихией.

Послушайте, а чья это была идея устроить праздник на льду? спросил я.

Чонбэй ответил: Вообще-то, русские люди очень любят зимние забавы. Говорят, еще во времена их правления они устраивали подобные гулянья раз или два за зиму.

Мы отправились к месту праздника на специально подготовленных нартах. Место проведения торжества находилось на замерзшей глади залива, неподалеку от порта. Посреди льда была разбита огромная теплая палатка, внутри которой обустроили обеденный зал. Вокруг нее на льду выстроились десятки высоких столбов, украшенных яркими разноцветными электрическими гирляндами. Огни иллюминации вспыхивали и гасли, отражаясь от ледяной поверхности, и на их фоне даже далекие зимние звезды казались бледными.

Среди собравшихся были и старики, и молодежь. Большинство пришло целыми семьями, кутаясь в теплые меховые пальто и тяжелые сапоги. Люди весело переговаривались, танцевали прямо на льду и шумно радовались празднику. Это было поистине удивительное и захватывающее зрелище.

Кента тоже был в прекрасном расположении духа: Посмотрите, как преобразился Сахалин! Пока порт скован льдом и навигация закрыта, жизнь здесь не замирает. Торговые компании вкладывают огромные средства в развитие края. На берегу строятся новые склады, а лесозаготовки идут полным ходом. Скоро здесь проложат новые железнодорожные пути, и тогда товары со всей округи будут доставляться прямо к причалам.

Пока он увлеченно рассказывал об этих грандиозных планах, поднялся сильный ветер, и издалека донесся глухой рокот, похожий на раскаты грома. Мы удивленно переглянулись, не понимая, что произошло, но Кента лишь рассмеялся:

Не пугайтесь! Это всего лишь лед трещит на заливе под напором прилива. Здесь это обычное дело.

Прощание с Тойохарой и отправление в путь

Полночные огни иллюминации праздничного Сахалина постепенно угасли, и ночное небо вновь потемнело. Гости начали расходиться по домам, унося с собой яркие впечатления от праздника. Мы вернулись в гостиницу, чтобы поспать несколько часов перед долгой дорогой.

Ночь была еще глубокой и темной, когда мы покинули Тойохару. На небе ярко мерцали зимние звезды. Шел сорок первый год эпохи Мэйдзи, седьмое января. Ранним морозным утром, положив начало нашему десятидневному путешествию, мы выдвинулись в путь. Нам предстояло пересечь остров с юга на север.

Впереди нас ждали долгие дни простого и сурового пути под бледным северным небом, среди бескрайних белых снегов. Нам предстояло передвигаться по замерзшим рекам, ночевать в крошечных охотничьих избушках айнов и проводить ночи у костра, согреваясь горячим чаем. Нам говорили, что в этих краях зимняя погода переменчива и опасна: в любой момент может налететь свирепый буран, способный за несколько минут похоронить под снегом и путников, и их повозки. Столкнувшись лицом к лицу с дикой природой Севера, человек быстро понимает истинную ценность жизни и учится ценить каждое мгновение тепла.

Прошлой ночью, наслушавшись страшных историй о сахалинских буранах, я долго не мог уснуть. Едва я погрузился в глубокий сон, как меня разбудил резкий приступ боли в животе. Я поспешил в уборную, но боль не утихала. За окном уже занимался бледный рассвет. Выйдя на крыльцо, я увидел, что наши проводники уже запрягают лошадей.

Начальник первого отдела, господин Накагава, лично вышел проводить нас. Заметив мой бледный вид, он участливо спросил: Что с вами? Уж не заболели ли вы?

Я попытался улыбнуться: Пустяки, господин начальник. Видно, вчерашний праздничный ужин оказался слишком непривычным для моего столичного желудка. Но не беспокойтесь, к началу пути все пройдет.

Накагава покачал головой: Сахалинские дороги не прощают слабости. Сегодня обещают сильный буран, и путь будет нелегким. Если чувствуете себя неважно, лучше отложите выезд на пару дней. Но мы твердо решили двигаться вперед по намеченному плану, поэтому поблагодарили начальника за заботу и заняли свои места в санях. Господин Накагава дал нам несколько ценных советов касательно маршрута и выделил двух надежных проводников из числа местных объездчиков.

Спасибо вам за заботу, господин начальник! Будем надеяться, что буран обойдет нас стороной, ответил Кента. Господин Накагава пожал нам руки и пожелал удачного пути. Наши сани тронулись, и мы медленно двинулись по заснеженной улице. Жена начальника, стоявшая рядом с мужем на крыльце, приветливо махала нам рукой на прощание.

Впереди по маршруту у нас не будет приличных гостиниц, предупредил Кента, когда городские постройки остались позади. Как вы планируете решать вопрос с обедом и ночлегом?

Не беспокойтесь об этом, ответил один из проводников. Нам предстоит переправляться через замерзшие реки, и по пути мы будем останавливаться в селениях айнов. Они люди гостеприимные и всегда готовы предоставить кров и горячую пищу усталым путникам. Главное следить за погодой и не отставать от нарт, чтобы не потеряться в метели.

Мы ехали уже несколько часов. Вокруг расстилалась безмолвная снежная пустыня, оживляемая лишь редкими группами деревьев. Женщины из числа местных переселенок, встречавшиеся нам на редких постоялых дворах, провожали наши нарты долгими взглядами, удивляясь смелости путников, решившихся на такое дальнее путешествие в самый разгар зимы.

В доме у русских

Наши нарты ходко скользили по снегу, и вскоре фигура провожавшего нас объездчика уменьшилась и полностью скрылась из виду, когда мы подъехали к зданию почтовой станции. К этому времени ресницы уже покрылись густым инеем от мороза.

Мы выехали за пределы пригородных поселений. Ветер немного утих, но мороз крепчал, напоминая о том, что мы приближаемся к суровым северным широтам. Мой спутник Кента, несмотря на свое хрупкое телосложение и полное отсутствие навыков выживания в диких краях, держался на удивление стойко. В нем жила поразительная сила духа и терпение, заставлявшие его безропотно сносить любые тяготы пути.

Около полудня, когда солнце поднялось высоко над горизонтом, мы подъехали к деревне Владимировка. Здесь мы увидели около двадцати бревенчатых изб, в которых жили русские поселенцы. Нам было крайне любопытно взглянуть на их быт и условия жизни.

Есть ли здесь кто-нибудь? крикнул проводник, постучав в дверь одной из изб. Дверь со скрипом приоткрылась, и на пороге показался плотный мужчина лет пятидесяти пяти с окладистой бородой и крупным носом.

Хозяин дома по имени Тихон радушно улыбнулся и поприветствовал нас на ломаном японском языке. Он пригласил нас войти внутрь, помог снять тяжелые меховые пальто и спешно задвигал стульями, устраивая нас поудобнее у теплой печи.

Русские люди славятся своим гостеприимством: даже если к ним заходит совершенно незнакомый человек, они обязательно пригласят его в дом, предложат горячий чай, свежий хлеб и кофе. Путешествуя по их деревням, можно не беспокоиться о ночлеге и еде.

Мы расселись на простых деревянных стульях вокруг большого стола. Пожилая хозяйка дома, голова которой была повязана плотным платком, поднесла нам на большом деревянном блюде несколько крупных кусков свежеиспеченного черного ржаного хлеба и горячий чай в глубоких кружках.

Дети хозяина с любопытством сгрудились у стола. Они смотрели на нас широко раскрытыми глазами, разглядывая диковинных гостей. Тихон с гордостью угостил нас чаем, а затем достал из кармана две папиросы и протянул Кенте. Тот с благодарностью принял угощение, чиркнул спичкой и затянулся, выпустив густую струю дыма. Наблюдавшие за этим дети дружно рассмеялись, ничуть не смущаясь присутствия чужестранцев. Лица у них были круглыми, румяными и удивительно миловидными.

Неужели этот хлеб выпекается прямо здесь, вручную? спросил я.

Да, конечно, ответил Тихон через проводника-переводчика. Мы сами сеем рожь, сами убираем урожай, молотим его, затем везем зерно на водяную мельницу, перемалываем в муку и сами печем хлеб. Это наш основной продукт питания. Помимо ржи мы выращиваем овес, ячмень и картофель, продолжал Тихон. Держим коров, бьем масло, делаем творог и сыр. Также разводим свиней и птицу, так что свежее мясо у нас на столе не переводится. Летом мужчины уходят на охоту в тайгу, добывают пушного зверя соболя, лисицу, медведя. Мех мы продаем японским купцам, и это приносит хороший доход, так что жаловаться на жизнь нам не приходится.

Комната, в которой мы сидели, была довольно просторной. Стены были сложены из толстых сосновых бревен, а в углах стояли массивные деревянные скамьи. В углу на специальной полочке, украшенной вышитым полотенцем, висела православная икона, перед которой теплилась лампада.

В доме царила идеальная чистота и порядок. Очевидно, что русские переселенцы, несмотря на суровые условия Сахалина, сумели наладить крепкое и зажиточное хозяйство, обеспечивающее им вполне комфортное существование.

Дома русских поселенцев снаружи выглядят весьма простыми и даже грубыми, поскольку сложены из обычных бревен. Однако внутри они обустроены на удивление практично и уютно. В комнатах поддерживается постоянная температура около семнадцати-восемнадцати градусов по Реомюру (примерно 2122 ®C), что позволяет комфортно переносить даже самые лютые сахалинские морозы. В отличие от легких японских домов, здешние постройки имеют толстые двойные стены, промежутки между которыми заполняются мхом и сухими листьями для удержания тепла.

Главным элементом каждого дома является огромная печь, которую называют печка. Она складывается из обожженного кирпича или дикого камня и занимает центральное место в жилище. Внутри печи устроена сложная система дымоходов, благодаря которой горячий воздух долго циркулирует по всему дому, прежде чем выйти через трубу на крышу. Одной топки хватает на то, чтобы обогревать весь дом в течение суток.

Ночь в Килге

Потолки в домах низкие, что также способствует лучшему сохранению тепла. Окна небольшие, с двойными рамами, а все щели на зиму тщательно замазываются глиной или заклеиваются бумагой. Благодаря этому внутри дома совершенно не чувствуется сквозняков, и даже ледяной северный ветер не способен выстудить комнату.

Пока мы беседовали с хозяевами, наступил вечер. Солнце зашло за горизонт, и на небе показалась бледная луна. Мы поблагодарили Тихона за гостеприимство, но решили не оставаться на ночлег в деревне, а продолжить путь, чтобы до темноты добраться до следующей почтовой станции Большого Такоэ.

Хозяин дома тепло попрощался с нами и снабдил в дорогу большим запасом свежего черного хлеба, который оказался на удивление вкусным, с приятной кислинкой. Мы уселись в сани, проводники прикрикнули на лошадей, и наши нарты покатились дальше по заснеженной дороге.

По мере удаления от деревни мороз становился все сильнее. Столбик термометра опустился до тридцати четырех градусов ниже нуля по Реомюру (около -42 ®C), что является пределом холода даже для Сахалина. От такого лютого мороза керосин в наших фонарях начал густеть, и пламя фитилей стало блеклым и слабым, а затем фонари и вовсе погасли. Мы оказались в полной темноте посреди ледяной пустыни.

Лошади бежали быстро, их копыта глухо стучали по уплотненному снегу. Вокруг не было видно ни огонька, лишь бескрайние сугробы серебрились под бледным лунным светом. Кента плотнее укутался в меховое одеяло и дремал, совершенно не обращая внимания на свирепствующий холод. Я же, напротив, никак не мог согреться, и мороз пробирал меня до самых костей.

Эй, проводник! Далеко ли еще до Большого Такоэ? спросил я, пытаясь перекричать свист ветра.

Уже близко, господин чиновник! отозвался тот из темноты. Еще полчаса пути, и мы будем на месте. Лошади сами знают дорогу, так что не беспокойтесь.

Вскоре впереди действительно показались тусклые огоньки жилья. Это была почтовая станция Большое Такоэ небольшой поселок из нескольких бревенчатых изб и конюшни. Мы подъехали к главному зданию станции, которое выполняло также роль постоялого двора для проезжающих путников.

Нас встретил смотритель станции пожилой японец, который быстро помог нам разгрузить вещи и проводил внутрь теплого помещения.

Внутри станции было тепло и сухо. Посреди комнаты весело потрескивала большая железная печь, от которой шло благодатное тепло. Мы с радостью сбросили с себя тяжелые меховые пальто и уселись поближе к огню, растирая замерзшие руки и лица. Смотритель немедленно приготовил для нас горячий чай и подал нехитрое угощение.

Ну и ночка сегодня, сказал Кента, прихлебывая чай. Пожалуй, это самый сильный мороз, с которым мне приходилось сталкиваться на Сахалине. Если бы мы задержались в пути еще на час, то наверняка замерзли бы насмерть.

Да уж, здешний климат суров, согласился смотритель. Зимой в этих местах бураны налетают внезапно, и горе тому путнику, кого непогода застанет в открытом поле. Дороги мгновенно заносит снегом, и найти путь в темноте становится совершенно невозможно.

Собачьи нарты

Мы провели на станции остаток ночи, а рано утром, едва на небе зажглись первые лучи бледного зимнего солнца, начали готовиться к следующему, еще более трудному этапу нашего путешествия. Нам предстояло сменить лошадей на собачьи нарты, так как дальше на север колесные повозки и обычные сани пройти не могли из-за глубоких сугробов и полного отсутствия расчищенных дорог.

Собачьи нарты

Смотритель станции вывел нас на задний двор, где уже были приготовлены длинные узкие нарты, в которые проводники запрягали собак. Сахалинские лайки это крупные, сильные животные с густой шерстью, прекрасно приспособленные к суровым условиям Севера. Они способны бежать по глубокому снегу в течение многих часов, увлекая за собой тяжелый груз.

Собаки вели себя очень шумно: они громко лаяли, выли и рвались с привязи, словно им не терпелось поскорее отправиться в путь. Наш проводник, опытный объездчик из местных переселенцев, умело управлял упряжкой при помощи длинного шеста-остола. Он проверил надежность крепления багажа, усадил нас в нарты и укутал тяжелыми меховыми полостями.

Во время зимних путешествий самое опасное это малая нужда. Я, еще не привыкший к здешней стуже, терпел до последнего, пока больше не смог сдерживаться. И стоило мне остановиться на этом жутком морозе, как от резкого перепада температур меня тут же пронзила такая дикая боль, что я едва не потерял сознание. Это было поистине мучительное испытание.

Однако подобные происшествия меркнут перед тем, что случилось в прошлый сорок первый год эпохи Мэйдзи. Тогда в самом начале зимы отряд под руководством чиновника Миякэ отправился в путь. В тот раз из-за непрекращающихся дождей и наступившей вслед за ними оттепели дороги превратились в сплошное грязное месиво. Продвигаться вперед было невероятно трудно. Конный отряд, сопровождавший экспедицию, двигался со скоростью извозчиков, груженных тяжелой кладью, и в конце концов застрял близ Галкино-Враское (Галкино). Из-за этого весь изначальный план путешествия до Найбучи сорвался.

Около десяти часов утра мы пересекли устье реки Добки (Добротное) и пересели на собачьи нарты. На этом отрезке пути к нам присоединился начальник местного почтового отделения Сакаихама вместе со своими людьми. Собачьи нарты, используемые айнами на Сахалине, это особое зимнее транспортное средство. Длина таких нарт составляет около десяти (примерно 3 метра), а ширина всего один пять (около 45 см). Они очень узкие и длинные, идеально приспособленные для скольжения по замерзшему льду и глубокому снегу.

Нарты устроены так, чтобы максимально облегчить скольжение. Позади нарт предусмотрено специальное сиденье для погонщика, а сам пассажир устраивается впереди, подогнув колени и крепко держась за борта. Чтобы багаж не выпал во время быстрой езды, его надежно привязывают ремнями. Местные айны называют эти нарты словом сока или кани. Упряжка состоит из двенадцати крупных сахалинских лаек, которыми управляет вожак опытный пес, бегущий во главе.

Ну что, поехали! крикнул проводник.

Он мгновенно отвязал удерживающий канат, и собаки, словно только этого и ждали, дружно рванули вперед. Проводник издал громкий гортанный клич: То-о-о! и упряжка из двенадцати лаек, заливаясь лаем, понеслась по заснеженной глади замерзшей реки Найбучи. Вожак упряжки уверенно вел за собой остальных собак, которые бежали ровной цепочкой, вытянув тела струной. Мы мчались по снегу с невероятной скоростью, и за тридцать минут этого бешеного бега преодолели расстояние около двух ри (примерно 8 км), пока не добрались до Добки. За всю свою жизнь я еще никогда не испытывал подобного восторга от столь стремительной и захватывающей езды.

О, несчастный исследователь!

Когда мы прибыли в Добки, нас уже ждал начальник местного Галкинского выездного пункта Ясукава Сигэру, который остановился в небольшом трактире на окраине деревни. Накануне вечером его пригласили в гости местные айны на свое празднование Нового года. Как оказалось, они устроили знатное застолье с обильными возлияниями, и Ясукава, делясь впечатлениями, со вздохом произнес:

Честно говоря, после этого мне совсем не хотелось пить местную водку, но перепить айнов в их собственном доме задача абсолютно невыполнимая!

Пока мы разговаривали, в небольшом земляном дворе трактира собралось несколько человек. Посреди двора стоял крупный мужчина, который сноровисто свежевал небольшого поросенка огромным кухонным ножом. Хлынувшая кровь мгновенно окрасила чистый белый снег в ярко-алый цвет. Поросенок был быстро разделен на части, из его брюха вывалились внутренности, а парное мясо тут же разложили по нескольким большим блюдам и унесли на кухню.

В наших краях угощать гостей особо нечем, да и условия деревенские... Но этот поросенок был моим любимцем, а ради вашего приезда я решил заколоть его, с некоторой гордостью в голосе произнес хозяин трактира.

Он явно ожидал от нас похвалы за такое щедрое гостеприимство, и я поспешил выразить ему свою глубочайшую признательность. Однако после того, как я своими глазами увидел эту кровавую и не самую приятную сцену во дворе, у меня совершенно пропал аппетит, и я не смог проглотить ни единого кусочка.

О, несчастный исследователь! мысленно восклицал я про себя уже в который раз. Вскоре со стороны Тойохары (Корсакова) прибыл посыльный с почтой, который сообщил, что все наши вещи благополучно доставлены, и мы можем готовиться к следующему этапу пути. Это известие немного подняло нам настроение.

Устроив два небольших импровизированных представления для местных жителей во время отдыха, мы успели изрядно повеселиться. Кента настолько вошел в роль важного проверяющего чиновника, что даже хозяин трактира и местные жители начали относиться к нам с чрезвычайным почтением. Поистине, удивительно, как легко люди поддаются внешнему лоску и уверенному тону! Насладившись этим коротким отдыхом, мы начали собираться в дорогу. Избавившись от лишнего багажа и оставив его на попечение станционного смотрителя, мы решили продолжить наш путь налегке.

В два часа дня мы снова уселись в собачьи нарты и покинули Добки. Нас провожали начальник пункта господин Ясукава и радушный хозяин постоялого двора. Мы направились в сторону селения Ай (Большое), и упряжка собак под предводительством вожака снова увлекла нас по бескрайней снежной пустыне.

Ветер

Сахалинские дороги зимой это суровое испытание для любого путешественника. Стоило нам выехать на открытое побережье, как нам в лицо ударил свирепый, ледяной северный ветер, несущий с собой тучи мелкой снежной крупы. Собаки бежали из последних сил, их лапы проваливались в глубокий снег, а нарты то и дело кренились на застругах, угрожая перевернуться.

В таких условиях удержать равновесие настоящее искусство. Пассажиру приходится постоянно нагибаться всем телом то в одну, то в другую сторону, чтобы компенсировать наклоны нарт. Руки и ноги быстро затекают от неподвижности на жутком морозе, а ледяной ветер пронизывает даже самую тяжелую меховую одежду. В какой-то момент наши нарты на полной скорости налетели на скрытый под снегом торос. Я не удержался, потерял равновесие и кубарем вылетел из нарт прямо в глубокий сугроб.

Я покатился по снегу, совершенно потеряв ориентацию в пространстве, и уткнулся лицом в сугроб. Мой проводник-айн, заметив это, немедленно остановил упряжку. Он подбежал ко мне, помог подняться и принялся заботливо отряхивать снег с моей одежды. Однако стоило мне прийти в себя и выпустить его руку, как я с досадой обнаружил, что от него исходит не самый приятный, резкий запах юколы и немытого тела. Тьфу! невольно вырвалось у меня, и я поспешил отойти в сторону.

Айн лишь добродушно ухмыльнулся, ничуть не обидевшись на мою реакцию. Он привык к тому, что столичные жители часто выказывают брезгливость, сталкиваясь с суровыми реалиями туземного быта. Переведя дух и поправив упряжь, мы снова заняли свои места, и нарты продолжили свой бег на север.

Высокомерный айн

Этот айн выглядел весьма колоритно. Поверх своей традиционной одежды из оленьих шкур он носил длинное суконное пальто европейского покроя, которое ему, очевидно, подарил кто-то из проезжих чиновников. На ногах у него были высокие торбаса из оленьей кожи, доходившие до самого пояса, а под пальто виднелись поношенные брюки европейского типа. На голове у него красовалась меховая шапка, из-под которой выбивались длинные пряди жестких черных волос.

Эй, айн! Далеко ли еще до селения? крикнул я ему.

Он обернулся и ответил на ломаном японском языке, что до места осталось совсем немного. Собаки, почуяв близость жилья, прибавили ход. Вскоре впереди действительно показались очертания туземных построек, и упряжка, заливаясь радостным лаем, вынесла нас к окраине селения.

Селение Найбучи располагалось на самом берегу моря, у устья одноименной реки. Здесь стояло около пяти-шести бревенчатых домов, построенных по японскому образцу, и несколько традиционных жилищ айнов. Нас встретил старейшина селения по имени Титоку Тародзи (Титоку Тароодзи). Он оказался очень уважаемым и влиятельным человеком среди своего народа.

Король айнов

Титоку Тародзи в совершенстве владел японским языком и даже немного умел писать и читать. В свое время, во время Русско-японской войны, он служил проводником и переводчиком при японских войсках на Сахалине, за что получил несколько правительственных наград. Сейчас он официально числился старостой селения и пользовался огромным авторитетом как среди айнов, так и у японской администрации.

Мы прошли в его дом, который изнутри был обустроен весьма просторно. Посреди комнаты был оборудован большой открытый очаг, в котором весело полыхали толстые сосновые поленья. От очага шло приятное тепло, быстро согревшее наши замерзшие тела. Хозяин дома радушно принял нас, усадил на почетные места у огня и распорядился приготовить для нас горячий чай.

Дом Титоку Тародзи представлял собой просторную бревенчатую постройку размером примерно четыре на четыре кан (около 50 кв. метров). В центре комнаты находился большой очаг, в котором безостановочно сгорали толстые поленья, так что внутри было тепло и сухо, несмотря на свирепствующий снаружи буран. Хозяин дома оказался весьма просвещенным человеком: он не только свободно говорил по-японски, но и немного понимал по-русски, а также владел грамотой. Свою старшую дочь он назвал японским именем Хару (Весна), что было большой редкостью для айнов.

Айнский король

Официально его звали О. сек. Айну Мароносе (в японском произношении Титоку Тародзи). Он считался одним из самых богатых и влиятельных вождей на всем восточном побережье Сахалина. Во время войны он оказал неоценимые услуги японской армии, выступая в качестве проводника и переводчика, за что был удостоен личной аудиенции у губернатора колонии.

Пока мы отдыхали у очага, Титоку Тародзи увлеченно рассказывал нам о жизни своего народа, об их обычаях, охотничьих традициях и о том, как трудно им приспосабливаться к новым порядкам, устанавливаемым японскими переселенцами.

Анкоро, Боро-ку! с этими словами хозяин дома весело рассмеялся, заметив наше удивление при виде некоторых айнских обычаев. Оказалось, это выражение на их языке означает пожелание счастья и благополучия гостям. Титоку Тародзи был женат на женщине из числа русских переселенок, и в их доме причудливо смешались элементы айнского, японского и русского быта.

Дом был обставлен простой, но добротной мебелью европейского типа. На стенах висели старинные литографии с изображениями русских царей и православные иконы, а рядом с ними красовались традиционные айнские охотничьи трофеи шкуры медведей и лисиц.

Хозяин дома угостил нас великолепным ужином, состоявшим из запеченной на углях рыбы, вяленого медвежьего мяса и горячего ржаного хлеба, который испекла его жена. Это было поистине удивительное застолье, стирающее любые национальные границы.

После сытного ужина Титоку Тародзи достал из шкафа старый граммофон подарок одного из русских офицеров и завел пластинку с веселыми маршами. Звуки музыки, разнесшиеся по комнате, привели в восторг его детей, которые принялись весело танцевать и хлопать в ладоши. Сам хозяин дома с улыбкой наблюдал за их радостью, попыхивая своей длинной трубкой.

Знаете, господин чиновник, сказал он мне через Кенту, музыка это универсальный язык, который понятен любому человеку, будь то айн, японец или русский. Когда звучит хорошая песня, все прежние обиды и разногласия забываются, и люди становятся ближе друг к другу.

Мы провели в его гостеприимном доме остаток вечера, слушая старинные айнские предания и рассказы о героических подвигах местных охотников. Этот удивительный вечер посреди заснеженного Сахалина навсегда врезался в мою память как один из самых ярких моментов всего нашего путешествия.

Вор сокровищ

Утром, когда мы начали собираться в дорогу, в доме Титоку Тародзи поднялся страшный переполох. Оказалось, что за ночь из кладовой исчезли некоторые ценные вещи, приготовленные хозяином в качестве подарков для столичных чиновников. Среди украденного были старинные айнские украшения из серебра, редкие собольи шкуры и старинный кованый нож ручной работы.

Подозрение немедленно пало на одного из местных жителей молодого парня по имени Бафунке (Бафункэ), который накануне вечером крутился возле дома и расспрашивал слуг о наших вещах. Титоку Тародзи был вне себя от ярости из-за такого неслыханного нарушения законов гостеприимства.

Он немедленно отправил своих людей на поиски вора, а нам пришлось задержаться на станции, пока шло разбирательство. Кента высказал предположение, что похититель вряд ли успел уйти далеко из-за сильного ночного бурана, занесшего все тропы, и его поимка лишь вопрос времени.

Предположение Кенты полностью подтвердилось. Уже через пару часов охотники вернулись, ведя под уздцы упирающегося Бафунке. При нем обнаружили все похищенные ценности, которые он спрятал в мешок под ворохом старой одежды.

Старейшина Титоку Тародзи устроил настоящую показательную расправу над вором прямо посреди деревенской площади. По айнским законам, кража у гостя считается одним из самых тяжких преступлений и карается со всей строгостью.

Бафунке заставили вернуть все украденные вещи и принести публичные извинения перед нами и перед всеми жителями селения. После этого его приговорили к изгнанию из общины и лишению всех прав. Эта сцена наглядно продемонстрировала нам, как строго оберегаются законы чести и гостеприимства среди коренных жителей Сахалина.

Поэтому эта вещь для меня невероятно дорога, дороже самой жизни. Это старинный свиток из священных архивов нашего рода, который когда-то принадлежал моим предкам и передавался из поколения в поколение. В нем сокрыта летопись трех знатных фамилий, правивших на этих землях еще до прихода чужеземцев.

Титоку Тародзи бережно развернул перед нами старинную ткань, на которой были нанесены искусные узоры и знаки. Его лицо светилось благоговением и гордостью.

Этот предмет самое дорогое воспоминание о моем деде, великом вожде Чеукансама. Когда наши земли охватил огонь безжалостной войны с маньчжурскими пиратами, он проявил невероятную отвагу и спас наш народ от истребления. Но сегодня мы, его потомки, вынуждены ютиться на задворках собственной земли и искать милости у новых хозяев. Моя единственная мечта чтобы этот свиток, хранящий память о нашей былой славе, дошел до самого Императора Японии, дабы он узнал о преданности и доблести нашего народа.

С этими словами он бережно свернул реликвию и вложил её в красивый деревянный футляр.

Буран

Расстояние от селения Ай до Ряутана составляет около пяти ри (примерно 20 км). Дорога здесь идет по открытому побережью, где нет никакой защиты от свирепых северных ветров. Нам повезло, что до начала бурана мы успели преодолеть большую часть пути и добраться до небольшой почтовой станции на окраине леса. На этой станции нас встретили начальник Галкинского пункта господин Ясукава и хозяин постоялого двора Осакахама вместе с Бафунке. Они уже приготовили для нас свежих собак и новые нарты, чтобы мы могли продолжить путь.

Господин чиновник, дальше ехать нельзя, предупредил проводник-айн. Поднимается страшная метель, и в открытом поле мы мгновенно потеряем дорогу. Здешний буран это не просто сильный ветер со снегом, это настоящая белая стена, за которой не видно собственных рук. Лошади и собаки в такую погоду быстро выбиваются из сил и замерзают заживо.

Мы решили последовать его совету и переждать непогоду на станции. Это было правильное решение: уже через час буран разыгрался в полную силу. Ветер выл с оглушительным ревом, сотрясая деревянные стены станции, а мелкий, колючий снег засыпал окна до самой крыши, превращая все вокруг в сплошную ледяную пустыню. Если бы мы остались в открытом поле, то наверняка разделили бы участь тех несчастных каторжников, чьи замерзшие тела до сих пор находят в сугробах с приходом весны, со вздохом произнес старый айн, сидевший у очага.

Он натянул на голову шапку из лисьего меха, поудобнее устроился на деревянной скамье и затянул старинную унылую песню. Я прислушался к звукам его гортанного голоса, пытаясь уловить смысл слов.

Пирика меноко тонасэмоко

Нисата басикори тимикурасэ

Позже, когда мы уже возвращались обратно, хозяин постоялого двора Сакаихама, хорошо владевший айнским языком, перевел мне слова этой песни. Оказалось, это была одна из самых любимых и популярных песен среди местных жителей.

Красивая девушка и я, мы двое

Будем спать вместе, пока не прилетят утренние птицы...

Пирика означает красивая, меноко девушка, тонасэ вдвоем, нисаку утро, бари птицы, а мокоро спать. Эта простая и трогательная песня наглядно отражала неприхотливый и мирный нрав коренных жителей Сахалина, умевших находить радость даже посреди суровой зимней стужи.

Около часа дня мы прибыли в поселок Ряутан. Наш проводник Бафунке сообщил, что ему необходимо отлучиться по какому-то важному делу, и скрылся в метели. Поскольку до наступления темноты оставалось еще достаточно времени, мы решили не задерживаться здесь, а нанять новую упряжку собак и попытаться до конца дня добраться до селения Сирарака. Однако, к нашему разочарованию, выяснилось, что единственные свободные нарты уехали в сторону Галкино, и нам волей-неволей пришлось остаться на ночлег в этой глухой деревушке.

Мы устроились в углу тесной и грязной айнской избушки. Чтобы хоть немного утолить голод, мы достали припасенный черный хлеб, который нам дал Тихон во Владимировке, и принялись жевать его, запивая горячей водой. Ночь была неспокойной, ветер не утихал ни на минуту, а наутро, когда мы проснулись, за окном по-прежнему кружилась мелкая снежная крупа, устилавшая землю белым саваном.

К полудню метель наверняка усилится, так что сегодня лучше никуда не выезжать, настойчиво предупреждал нас хозяин избушки. Однако мы твердо решили двигаться вперед, несмотря на все его предостережения. Мы погрузили в нарты наш немногочисленный багаж, привязали походный граммофон и ящики с припасами, запрягли собак и с громким кликом Унтокодоткои! двинулись в путь. Мы рассудили, что если не сможем добрать до Сирараки, то доедем хотя бы до Берегового (около одной ри, или 4 км). В конце концов, это было самостоятельное зимнее путешествие, и без преодоления таких трудностей невозможно почувствовать настоящий вкус северной экспедиции.

На волосок от гибели

Упряжка собак ходко бежала вдоль береговой линии. Однако радовались мы недолго: уже через полчаса пути ветер резко переменился и подул с севера с утроенной силой. Снежная крупа била в лицо, ослепляя собак и проводников. Мы пытались ориентироваться по деревянным вехам, установленным вдоль дороги, но вскоре и они скрылись из виду в сплошной белой пелене. Метель превратилась в настоящий яростный буран.

Господин чиновник, мы потеряли тропу! в панике закричал проводник. Собаки больше не слушаются и кружат на одном месте. Нам нужно немедленно остановиться и переждать буран, иначе мы все погибнем в этих сугробах!

Мы остановили нарты посреди бескрайнего снежного поля. Ветер выл с такой страшной силой, что заглушал наши голоса, даже если мы кричали друг другу в самое ухо. Собаки свернулись клубками на снегу, пряча носы в пушистые хвосты, и их мгновенно начало заносить снегом. Мы с Кентой попытались соорудить небольшое укрытие из нарт и брезента, но ледяной ветер срывал ткань из рук и уносил её в темноту. Холод пробирал до костей, и я почувствовал, как мои руки и ноги постепенно начинают неметь, теряя чувствительность. Я понял, что мы оказались на волосок от гибели посреди этой ледяной пустыни.

В какой-то момент мне показалось, что сквозь рев ветра я слышу далекий лай собак. Я прислушался, но звуки тут же растаяли в снежной круговерти. Мой спутник Кента уже едва держался на ногах от усталости и холода. Его лицо смертельно побледнело, а губы посинели. Я понял, что если мы останемся здесь еще на час, то буран похоронит нас заживо.

Кента! Держись, нельзя засыпать! кричал я ему, тормоша за плечи. Но он лишь слабо качал головой, погружаясь в опасное забытье.

Вдруг вожак нашей упряжки, крупный серый пес, резко вскочил на лапы и громко залаял, глядя куда-то в сторону леса. В ту же секунду из белой пелены выскочили три фигуры в тяжелых меховых парках. Это были охотники-айны из соседнего стойбища, которые возвращались с проверки капканов и случайно наткнулись на наш занесенный отряд.

Они действовали быстро и решительно: помогли нам подняться, уложили полуживого Кенту в нарты и уверенно повели упряжку за собой сквозь бушевавшую метель. Уже через двадцать минут мы подъехали к окраине их селения. Перед нами показались тусклые огоньки жилья, и это зрелище показалось нам самым прекрасным чудом на свете. Охотники привезли нас к большой бревенчатой избе старейшины, помогли разгрузить вещи и внесли нас внутрь теплого помещения. Сахалинский буран в этот раз пощадил нас, но эта страшная ночевка посреди снегов навсегда осталась в моей памяти как суровое напоминание о грозной силе северной природы.

Лицо собственной смерти

Мы оказались в полной темноте посреди бушующей стихии, и надежды на спасение почти не оставалось. Лишь чудом нам удалось выжить в эту страшную ночь.

Когда буран немного утих и мы смогли перевести дух в теплом доме старейшины, я взглянул на свое отражение в маленьком зеркальце, висевшем на стене. То, что я увидел, повергло меня в ужас: мое лицо было землисто-серым, глаза запали, а кожа на щеках и носу покрылась белыми пятнами обморожения. Это было лицо человека, который едва заглянул в могилу. Я понял, что еще несколько минут на том страшном морозе и я остался бы лежать в сугробах навсегда.

Кента тоже выглядел неважно. Он сидел у очага, завернувшись в тяжелое меховое одеяло, и его била крупная дрожь. Проводники-айны приготовили для нас горячий отвар из целебных трав и заставили выпить его до дна. Горячая жидкость обожгла горло, но вскоре по телу разлилось благодатное тепло, и кровь снова побежала по жилам, возвращая нас к жизни.

- Ну и ну, прошептал Кента, обретая дар речи. Пожалуй, сегодня мы действительно увидели лицо собственной смерти. Сахалинская зима едва не забрала нас к себе.

- Но благодаря мужеству наших спасителей, мы остались живы, добавил он с глубоким вздохом.

Мы провели в избушке старейшины остаток дня и всю ночь. Снаружи по-прежнему завывал ветер, но здесь, у жаркого очага, мы чувствовали себя в полной безопасности. Проводники-айны усердно ухаживали за нами: растирали наши обмороженные руки и лица целебным жиром, сушили нашу промокшую одежду и обувь у огня.

Я не мог заснуть, вслушиваясь в рев метели за стенами. В голове то и дело проносились картины прошедшего дня: бескрайнее белое поле, свист ледяного ветра, замерзающие собаки и то страшное чувство бессилия перед лицом наступающей смерти. Это суровое испытание заставило меня по-новому взглянуть на нашу экспедицию и понять, какими ничтожными кажутся все человеческие планы перед лицом первобытной стихии Севера. Я совершил роковую ошибку, нарушив главное правило зимних путешественников: никогда не выходить в путь, если местные жители предупреждают о надвигающемся буране! сокрушался я про себя, глядя на тлеющие угли очага.

Раскаяние пришло слишком поздно. Находясь в полузабытьи посреди ледяной пустыни, я потерял всякое представление о времени и пространстве. Вокруг бушевала яростная метель, и в какой-то момент мне показалось, что я уже умер и мое тело навсегда осталось лежать под толщей сахалинских снегов. Мое сознание угасало, и я погружался в глубокий, холодный сон, из которого нет возврата.

Но сквозь пелену этого забытья я вдруг явственно ощутил, как чьи-то сильные руки подхватили меня и потащили вперед. Это были наши спасители-айны. Они не бросили нас погибать, а проявили невероятное мужество и упорство, вытаскивая замерзающих путников из снежного плена.

Когда я наконец пришел в себя в теплой избушке, первое, что я почувствовал, это невыносимая боль в обмороженных пальцах рук и ног. Но эта боль была лучшим доказательством того, что я жив. Я посмотрел на Кенту, который уже сидел у огня и пил горячий чай, и на лица наших спасителей, сидевших рядом. В их суровых глазах не было упрека, лишь спокойное понимание людей, которые всю жизнь борются со стихией за выживание.

Эта ночь навсегда изменила меня, заставив осознать хрупкость человеческой жизни перед лицом дикой природы, подумал я, принимая из рук старого айна кружку с горячим отваром.

Мы провели на этой затерянной в снегах станции еще три дня, пока буран окончательно не утих. Небо снова стало чистым и прозрачным, а морозный воздух удивительно свежим и легким. Наши обморожения постепенно заживали благодаря заботе местных жителей, и мы уже могли думать о продолжении нашего пути.

Титоку Тародзи лично пришел навестить нас перед отъездом. Он осмотрел наши нарты, проверил упряжь и дал нам в дорогу несколько полезных советов касательно оставшейся части маршрута. Мы тепло поблагодарили его и всех жителей селения за наше спасение, вручив им памятные подарки из наших припасов.

Седьмого января, ранним морозным утром, наши нарты снова тронулись в путь. Мы направлялись дальше на север, к конечной точке нашей экспедиции. Позади осталась страшная ночь бурана, но вынесенные из нее уроки мужества и стойкости навсегда остались в наших сердцах.

Мы ехали, продолжая наш путь сквозь метель. Миновав поселок Кресты, мы добрались до Большого Такоэ, когда на небе уже взошла бледная луна. Я изо всех сил пытался укутаться в меховое одеяло, но ледяной ветер пробирал до костей. Вокруг не было видно ни души, лишь бескрайние снежные сугробы серебрились под лунным светом. Кента, сидевший на вторых нартах, окончательно выбился из сил, затих и, кажется, погрузился в глубокий сон.

Я попытался осмотреться в поисках хоть какого-то ориентира на этой бескрайней равнине, но вокруг расстилалась лишь сплошная белая пустыня. Единственным указателем дороги служили редкие деревянные вехи, установленные вдоль телеграфной линии, но на таком жутком морозе и они казались призрачными силуэтами.

Постояльцы в айнской избушке

В этой отчаянной ситуации я наткнулся на крошечную постройку, похожую на амбар для хранения вещей. Пройдя в глубь её, я раздвинул циновки, служившие дверью, и ворвался внутрь увы, до самого конца пути мне пришлось отбросить всякие мысли о приличиях. Каково же было мое удивление, когда в этой тускло освещенной, наполненной едким дымом избушке я обнаружил целое семейство айнов, сидевшее вокруг очага! Крупный мужчина, походивший на медведя, с грозным видом, словно разгневанный бог-хранитель, сидел, положив руку на рукоять своего короткого охотничьего ножа, висевшего у пояса. Я невольно замер на месте, испугавшись, как бы он в следующее мгновение не выхватил оружие. Мое сердце бешено заколотилось от мысли о грозящей опасности.

К счастью для меня, этот человек оказался на редкость миролюбивым. Узнав, что я попал в беду, он согласился помочь. Нас усадили у самого очага, выделив мне и Кенте почетные места рядом со старейшиной по имени Сокодэ. Тот спокойно выслушал рассказ нашего проводника о наших злоключениях и кивком головы подтвердил, что мы можем оставаться здесь до тех пор, пока буран не утихнет.

Большое спасибо за ваше великодушие. Наше пребывание здесь это вовсе не праздная туристическая поездка, мы оказались в пути в самый разгар зимы, и, когда день угас, буран застал нас на дороге.

Я с трудом дополз до очага, надеясь хоть немного согреться. Но старый айн остановил меня, предупредив, что если сейчас резко подставить обмороженные руки и ноги к сильному огню, то можно получить тяжелейшие травмы и навсегда остаться калекой. Поэтому нам велели сидеть чуть поодаль, в самом темном углу избушки, пока тело не отойдет от холода естественным путем.

Мы вытянули уставшие ноги поближе к теплу, но держались на безопасном расстоянии от полыхающего пламени. Взглянув на соседа, я заметил, что он сидит с совершенно невозмутимым видом, словно такой лютый мороз для него самое обычное дело. Очевидно, многолетняя привычка жить в этих суровых краях выработала у коренных жителей поразительную стойкость к любым капризам природы.

Когда я немного пришел в себя, я почувствовал сильный голод. Я осмотрелся по сторонам в надежде найти какую-нибудь еду, но в избушке не было ничего, кроме нескольких кусков сухого ржаного хлеба, который нам дали русские переселенцы. Я с трудом проглотил несколько кусочков, но этот черствый хлеб показался мне тогда самым изысканным деликатесом на свете. Хозяин дома, заметив мой голодный взгляд, достал из угла деревянное блюдо, на котором лежало несколько сушеных лососевых голов, и радушно протянул его мне. Однако айнская кулинария оказалась слишком непривычной для моего столичного желудка, и я вежливо отказался от угощения, поблагодарив хозяина за доброту.

Буран снаружи не утихал ни на минуту. Стены нашей утлой избушки содрогались от страшных ударов ветра, а мелкий, колючий снег засыпал окна до самой крыши. Мы оказались отрезаны от всего остального мира в этой ледяной пустыне.

С каждым днем наши запасы еды подходили к концу. Мы были вынуждены экономить каждую крошку хлеба и каждую каплю воды. Кента совсем пал духом, его лицо осунулось, а под глазами залегли темные тени. Он часами сидел у очага, уставившись неподвижным взглядом на угасающие угли, и лишь изредка тихо вздыхал, вспоминая о теплом родном доме в Токио.

Я и сам чувствовал, как силы постепенно покидают меня. Холод пробирался сквозь любые щели в бревенчатых стенах, и даже у самого огня нам приходилось сидеть, плотно закутавшись в тяжелые меховые парки. В голову то и дело лезли мрачные мысли о том, что мы никогда не выберемся из этого снежного плена и наши тела навсегда останутся здесь, в этой глухой сахалинской тайге.

Единственной нашей надеждой оставалось то, что буран рано или поздно утихнет и мы сможем продолжить наш путь. Каждое утро мы просыпались с надеждой увидеть чистое небо, но за окном по-прежнему кружилась сплошная белая пелена, скрывавшая все вокруг. Проводники-айны, несмотря на всю свою привычность к суровым зимам, тоже начали проявлять беспокойство: они то и дело выходили на улицу, пытаясь определить направление ветра, но возвращались хмурыми и молчаливыми.

Послушайте, Сокодэ, неужели этот буран никогда не кончится? в отчаянии спросил я старейшину.

Он лишь спокойно качнул головой и ответил на своем гортанном наречии, что Сахалин не прощает спешки. Нужно уметь ждать, тогда природа сама смилостивится над путниками. Его спокойный и уверенный тон немного подбодрил нас, и мы уселись поближе к очагу, стараясь не думать о грозящей опасности.

На шестой день нашего вынужденного плена ветер наконец начал стихать. Рев метели за стенами сменился тихим шуршанием падающего снега, а в узкое окошко избушки пробился первый бледный луч зимнего солнца. Мы немедленно начали собираться в дорогу, радуясь тому, что наше ледяное заточение наконец подошло к концу.

Наше невольное пребывание в айнском доме подошло к концу, но последствия этой суровой ночевки оказались весьма плачевными для моего здоровья. Едва мы вышли на морозный воздух, как я почувствовал сильнейший приступ боли в животе, и у меня началось тяжелое расстройство желудка. Из-за этого я был вынужден постоянно просить проводников остановить упряжку, что сильно задерживало наше продвижение вперед.

Мое несовершенное преступление

Ах, этот проклятый сухой хлеб и ледяная вода, которой я его запивал! мысленно ругал я себя, корчась от боли в нартах. Мой столичный желудок совершенно не приспособлен к такой суровой диете.

Проводники-айны, заметив мое плачевное состояние, проявили максимум заботы: они останавливали нарты по первому моему требованию, помогали мне подняться и укутывали меня тяжелыми меховыми полостями, чтобы я не замерз на пронизывающем ветру. Однако, несмотря на все их усилия, я чувствовал себя совершенно разбитым и обессиленным.

Каждый километр пути давался мне с огромным трудом. Я сидел в нартах, вцепившись руками в борта, и молился лишь о том, чтобы мы скорее добрались до следующей почтовой станции, где я мог бы получить хоть какую-то медицинскую помощь. Наше самостоятельное зимнее путешествие, казавшееся поначалу веселым приключением, превратилось для меня в настоящее суровое испытание на выносливость.

Неужели чиновники из Тойохары специально устроили этот маршрут таким сложным, чтобы проверить стойкость столичных исследователей? с досадой думал я, когда наши нарты в очередной раз остановились посреди заснеженного поля.

На Сахалине зимние дороги это не просто путь из одного пункта в другой, это постоянная борьба за выживание. Здесь нет благоустроенных трактов и удобных постоялых дворов, как на южных островах Японии. Путникам приходится рассчитывать только на собственные силы, выносливость своих собак и гостеприимство коренных жителей, чьи бревенчатые избушки становятся единственным спасением от лютой стужи и свирепых буранов.

Наконец впереди показались очертания почтовой станции Найбучи. Это известие вернуло мне остатки сил. Наши собаки, почуяв близость жилья и тепла, дружно прибавили ход, и упряжка с громким лаем вынесла нас к окраине поселка. Мы остановились у главного здания станции, и проводники помогли мне выбраться из нарт. Я с трудом доковылял до двери, мечтая лишь о горячей ванне и мягкой постели, которые помогли бы мне забыть обо всех тяготах этого сурового и опасного пути.

Начальник местной полицейской управы, с которым я встретился, произвел на меня впечатление человека сурового и холодного. Он долго расспрашивал меня о целях нашей поездки, проверял документы и подозрительно оглядывал наш багаж, словно выискивая скрытую контрабанду. Его дотошность казалась мне совершенно излишней, ведь мы были простыми исследователями, а не какими-то государственными преступниками.

В конце концов, убедившись, что все наши бумаги в полном порядке, он сменил гнев на милость и даже предложил нам чаю. Это было как нельзя кстати, ведь после долгого пути на пронизывающем морозе мы изрядно замерзли и нуждались в тепле. Мы провели в его кабинете около часа, обсуждая особенности здешней жизни и трудности, с которыми сталкиваются японские переселенцы при освоении этих суровых северных земель.

Господин начальник рассказал нам, что, несмотря на все усилия администрации, Сахалин по-прежнему остается диким и опасным краем, где законы цивилизации приживаются с большим трудом. Коренные жители айны и нивхи неохотно подчиняются новым порядкам, предпочитая жить по своим старинным родовым обычаям, что нередко приводит к конфликтам с японскими властями.

...Но мы делаем все возможное, чтобы навести здесь порядок и обеспечить безопасность для всех честных граждан, с гордостью в голосе заключил он.

Мы поблагодарили его за гостеприимство и полезные разъяснения, после чего поспешили откланяться. На выходе из управы нас уже ждали наши верные проводники-айны, которые приготовили свежих собак и обновили упряжь на нартах для продолжения нашего пути к конечной точке маршрута.

Погода к полудню окончательно испортилась. Небо затянуло тяжелыми свинцовыми тучами, и пошел густой, хлопьевидный снег, быстро скрывший под собой все окрестности. Ветер снова начал крепчать, напоминая о том, что в этих краях зимняя непогода может налететь в любой момент, превратив приятную прогулку в опасную борьбу за выживание.

Наши нарты ходко скользили по заснеженному насту, и вскоре городские постройки Тойохары остались далеко позади, скрывшись в белой пелене. Мы направлялись дальше на север, вглубь дикой сахалинской тайги, навстречу новым приключениям и открытиям, которые готовил нам этот загадочный и суровый северный остров.

Если бы в тот момент у меня под рукой оказалась заряженная винтовка, я бы, не задумываясь, открыл огонь по этому медведю, защищая свою жизнь и жизнь моих товарищей! горячо воскликнул Кента, вспоминая наше недавнее приключение в лесу.

Его слова вызвали дружный смех у сидевших вокруг очага айнов. Они были опытными охотниками и прекрасно знали, что на Сахалине встреча с хозяином тайги зимой дело крайне опасное, и без надежного оружия человеку в лесу делать нечего.

Старейшина Сокодэ улыбнулся и заметил, что медведю тоже несладко приходится суровой зимой, когда из-за глубокого снега трудно найти пропитание. Иногда голодные звери шатуны выходят к человеческому жилью в поисках пищи, и тогда они становятся смертельно опасными для любого, кто встанет у них на пути.

Мы провели за этими разговорами остаток вечера, согреваясь горячим чаем и слушая удивительные рассказы местных жителей об их охотничьих подвигах и встречах с дикими зверями. Этот вечер в теплой айнской избушке посреди заснеженной тайги навсегда остался в моей памяти как один из самых ярких и душевных моментов всей нашей экспедиции.

Но благодаря мужеству наших проводников, все закончилось благополучно, и мы смогли продолжить наш путь без каких-либо потерь, закончил свой рассказ Кента, с благодарностью глядя на сидевшего рядом айна.

Рано утром, едва на небе зажглись первые лучи бледного зимнего солнца, мы начали готовиться к отъезду. Буран полностью утих, оставив после себя огромные, девственно-белые сугробы, искрившиеся под лучами солнца. Воздух был удивительно свежим, легким и морозным.

Мы тепло попрощались со старейшиной Сокодэ и всеми жителями селения, поблагодарив их за спасение и гостеприимство, после чего вручили им памятные подарки из наших оставшихся припасов. Собаки, соскучившись по бегу за дни вынужденного простоя, громко лаяли и рвались с привязи.

Проводник проверил надежность крепления нашего походного граммофона и ящиков с вещами, усадил нас в нарты и с громким кличем Унтокодоткои! пустил упряжку в ход. Мы снова мчались по бескрайней снежной пустыне, направляясь дальше на север, к конечной точке нашей долгой Сахалинской экспедиции.

Секретное предание

У коренных жителей Сахалина айнов существует множество старинных преданий и легенд, которые передаются из поколения в поколение от отца к сыну. Одно из таких секретных преданий, как рассказал нам старейшина, повествует о происхождении их народа и о том, как их далекие предки впервые пришли на этот холодный северный остров.

Согласно этой легенде, давным-давно их предки жили на далеком южном острове, где всегда царило тепло и изобилие. Однако из-за сильного извержения вулкана и последовавшего за ним страшного землетрясения их прежняя родина была полностью уничтожена, и людям пришлось спешно спасаться на больших деревянных лодках, вверяя свои судьбы воле морских волн.

После долгих недель блуждания по бурному океану, когда припасы воды и еды уже подошли к концу, волны наконец прибили их лодки к берегам неизвестной земли. Это был Сахалин суровый, дикий остров, покрытый непроходимыми лесами и скованный льдом.

...Здесь наши предки нашли свой новый дом, научились охотиться на диких зверей, ловить рыбу в бурных реках и строить крепкие бревенчатые жилища, способные защитить от лютых зимних морозов, с гордостью в голосе закончил свой рассказ старейшина.

Мы слушали его повествование с неослабевающим интересом. Для нас, исследователей из далекого Токио, эти старинные легенды были бесценным материалом, позволяющим лучше понять историю, культуру и самобытный характер этого удивительного северного народа.

Кента усердно записывал каждое слово старейшин в свою походную записную книжку, чтобы сохранить эти уникальные сведения для будущих научных трудов. Нам было крайне важно зафиксировать эти исчезающие предания, пока новые порядки и влияние японских переселенцев окончательно не стерли их из памяти молодого поколения айнов.

Пока мы беседовали, вечер незаметно подошел к концу. На небе зажглись яркие зимние звезды, а мороз на улице окреп пуще прежнего. Мы поблагодарили старейшину за удивительный рассказ и начали укладываться на ночлег, укрывшись тяжелыми меховыми одеялами у постепенно угасающего очага.

На следующее утро, когда мы проснулись, буран полностью прекратился. Небо над Сахалином было удивительно чистым, глубоким и прозрачным, а морозный воздух бодрящим и легким. Огромные сугробы, наметанные за дни непогоды, искрились под лучами бледного зимнего солнца, словно россыпи драгоценных камней.

Мы начали спешно собираться в дорогу, радуясь тому, что наше вынужденное ледяное заточение наконец подошло к концу и мы можем продолжить наш путь. Проводники-айны уже запрягали собак, которые весело лаяли и рвались в бой, соскучившись по быстрому бегу за дни вынужденного безделья в избушке.

Старейшина Сокодэ лично вышел проводить нас до окраины селения. Он осмотрел наши нарты, проверил надежность крепления багажа и дал нам несколько ценных советов касательно оставшейся, самой трудной части нашего зимнего маршрута через весь остров.

Будьте предельно осторожны в пути, господа исследователи, напутствовал он нас на прощание. Сахалинские дороги зимой коварны, и погода может измениться в любой момент. Главное держитесь вместе, не отставайте от нарт и доверяйте чутью своих собак они никогда не подведут.

Мы горячо поблагодарили его и всех жителей стойбища за наше спасение от бурана и за проявленное гостеприимство, после чего вручили им памятные подарки из наших оставшихся припасов, включая красивый нож ручной работы и несколько пачек ароматного токийского табака.

Наш проводник издал громкий гортанный клич, взмахнул остолом, и упряжка из двенадцати сильных лаек дружно рванула вперед, увлекая нарты по заснеженному насту замерзшей реки. Мы мчались навстречу финалу нашей экспедиции, оставив позади гостеприимное стойбище айнов, но унося в своих сердцах глубокое уважение к этому мужественному и стойкому народу Севера

(пропуск части текста)

К тому времени, как прекратилась диарея, вновь обострился ревматизм, отчего начали сильно болеть ноги и поясница. Сам я прежде даже не знал, что это за болезнь такая ревматизм, но, к несчастью, именно во время этой экспедиции мне довелось впервые испытать её на себе. Стоило мне прибыть в Тоёхару, как недуг обрушился на меня с новой силой: плечи и поясницу сковало сильнее всего, а также появилась боль в ногах, из-за чего порой я не мог даже подняться. Как мне рассказали, на Сахалине нет ни одного человека, который не подхватил бы здесь ревматизм или желудочно-кишечное расстройство. Из-за того, что для защиты от холода из пищи выбирают только продукты с высоким содержанием жира, желудок и кишечник сразу выходят из строя. Что касается причин ревматизма, то, судя по моему опыту, когда путешествуешь, к примеру, на восток, правая половина тела получает тепло от солнца и остается более-менее теплой, тогда как левая половина, обращенная к северу, обдувается ледяным ветром и промерзает до состояния железа. Получается, что одна сторона согрета, а другая скована холодом. Это самое идеальное состояние тела для возникновения ревматизма.

По этой же причине использовать карманные грелки (хайро) во время путешествий по холодным краям крайняя глупость. Если холодно, нужно изо всех сил топать ногами или махать руками, чтобы поднять температуру всего тела.

Изнуряемый то диареей, то ревматизмом, я незаметно провел здесь уже шесть дней. От невыносимой скуки я решил написать письма семье и друзьям, чтобы сообщить о своем положении, но, даже заточив карандаш, обнаружил, что в этих окрестностях нет ни одного почтового ящика. Мои карманные часы остановились, и мне не оставалось ничего другого, кроме как узнавать утро по восходу солнца, а ночь по наступлению темноты. Впрочем, позже это перестало меня тяготить. Да и к тому же мне самому сейчас совершенно незачем знать точное время. Семья айнов теперь относилась к нам как к своим близким. Следуя совету Ситоэ поберечь хлеб и масло на крайний случай, мы отказались от них в повседневном рационе и стали питаться той же пищей, что и принимавшая нас семья. Рис давали примерно раз в день или два раза за три дня, в остальное же время рацион состоял из сушеных морских ушек (абалонов), соленой рыбы или чего бы то ни было еще, что перед едой обязательно обмакивали в то-но абура то есть в тюлений (нерпичий) жир.

Поскольку я с самого рождения терпеть не могу жир, мне приходилось грызть исключительно сушеную пищу. Живи я в Токио, такая жизнь показалась бы хуже собачьей или кошачьей. Однако в данных обстоятельствах это была моя единственная ниточка к спасению. Из-за того, что последние сорок лет уловы были крайне скудными, нехватка продовольствия у айнов была ужасающей. Даже в доме Ситоэ, который считался относительно зажиточным, все запасы ограничивались лишь половиной мешка риса, и на этом пайке шести человекам предстояло как-то дотянуть до конца марта. И хотя они, подобно жителям метрополии, порой ворчали из-за отсутствия риса, они ничуть не предавались унынию.

Я понял, что сколько бы я ни медлил здесь, мой ревматизм не пойдет на поправку, а дальнейшее пребывание лишь загонит эту семью в еще большую нужду и поставит под угрозу мою собственную жизнь. Поэтому я твердо решил покинуть эту милую сердцу айнскую хижину ранним утром 17-го числа и снова отправиться в путь.

Накануне вечером пришел Уса и договорился с Ситоэ пойти на охоту за нерпой; они стали настойчиво предлагать и мне отложить отъезд на день-два, чтобы присоединиться к ним. Я прекрасно сознавал, что мое здоровье далеко от того, чтобы участвовать в подобных предприятиях, однако любопытство взяло верх. К тому же я сразу почувствовал, что эта охота необходима им для добычи пропитания, и в итоге согласился стать одним из участников охоты на нерпу.

Благодаря шестидневному пребыванию здесь мне удалось в общих чертах узнать о современных обычаях айнов, поэтому я воспользуюсь случаем и кратко запишу их.

Современные обычаи айнов

• Лицо и голова: Прежде всего в глаза бросаются лицо и голова. Мужчины сбривают переднюю половину волос на голове, а оставшуюся сзади часть отращивают и разделяют посередине, так что волосы свисают по обе стороны до самых плеч, закрывая уши. Бороду они не бреют, а дают ей расти, из-за чего среди них много мужчин с густыми бородами, похожих на Толстого или других знаменитых личностей. Женщины не бреют головы, у них обычные прически, но молодые девушки часто делают татуировку вокруг губ. Говорят, что в последнее время этот обычай угасает, но у девочек трех-четырех лет все еще можно встретить синеватые следы от татуировок вокруг рта, похожие на усы, из-за чего они выглядят довольно жутко. Головы мужчин в верхней части часто лысеют. Причиной тому, как полагают, является то, что они постоянно носят головные уборы западного образца, из-за которых головы преют, а также то, что внутри жилищ роится огромное количество мух.
• Одежда: Сахалинские айны собирают волокна луба вяза (охоутанна) и ткут из них полотно, которое называют аттуси. Одежду, сшитую из этой ткани, носят все без исключения. Процесс изготовления этой одежды от сбора коры в горах до ткачества и пошива является исключительно женской работой. Однако одежда, которую они носят сейчас, не обязательно сделана только из этого материала: в последнее время стало популярным смешивать лубяные волокна с хлопчатобумажными нитями, а те, кто побогаче, шьют одежду целиком из хлопка. Одежда старого покроя, сделанная только из луба, встречается редко. Узоры на одежде уникальны и не похожи на геометрические орнаменты так называемых цивилизованных народов они состоят из множества кривых линий, напоминающих арабески. Мужская одежда не имеет украшений по подолу, тогда как женская украшается полосами синей или черной хлопчатобумажной ткани по краю подола, на которую нашивается узор из белых хлопчатобумажных нитей. Мужчины подпоясываются кожаным ремнем с металлическими бляшками, а женщины украшают подол платья раковинами или металлическими кольцами. В качестве верхней одежды в зимнее время они используют шкуры сивучей, нерп или собак, а также мех северного оленя.
• Обувь и ножи: На ногах мужчины всегда носят обувь, по форме напоминающую сапоги, сшитую из шкуры нерпы или кеты (рыбьей кожи). Летом же во многих деревнях принято ходить босиком. И мужчины, и женщины всегда носят с собой небольшие ножи, которые называют макири. Они подвешивают их к поясу. У маленьких мальчиков ножи часто имеют ножны, украшенные треугольными кусочками ткани. На девочках таких украшений не бывает.
• Пища: Как уже упоминалось, их основной пищей является сушеная кета, а также рис. Они варят их вместе, добавляя коренья лилии (ури) или другие дикорастущие травы, и делают что-то вроде каши. На обеденном столе сахалинских айнов обязательно присутствует мисо-суп (сара-иру), в который добавляют сушеную морскую капусту, а также масло, вытопленное из нерпы или сивучи. Это масло является их самым любимым лакомством. С рисом, который они не всегда могут достать, они обходятся очень бережно. Особенным деликатесом у них считается чойнеп блюдо, приготовленное по традиционному рецепту, когда сушеную рыбу варят в масле нерпы вместе с ламинарией. Посуда, используемая для еды, включает в себя деревянные чаши, называемые чойнеп, деревянные ложки и палочки, а также небольшие продолговатые деревянные блюда, называемые абура-сара-мата. В последние годы они также используют глиняные чашки, стеклянные стаканы и фарфоровые тарелки, купленные у японцев или выменянные у заходящих судов.
• Пьянство: На пиршествах они демонстрируют невероятную страсть к алкоголю. Если устраивается медвежий праздник или поминальная служба по предкам, алкоголь поглощается в огромных количествах в течение двух-трех дней и ночей без перерыва. На таких пирах используется традиционная лакированная посуда, которая передается в айнских семьях из поколения в поколение как величайшее сокровище. Во время церемонии хозяин дома сначала берет в левую руку чашу с алкоголем, а правой рукой держит резную деревянную лопаточку (икуниси), окунает её в напиток и разбрызгивает капли в сторону очага и углов дома, совершая подношение богам (камуи). Лишь после этого ритуала они начинают медленно пить, поднося чашу к губам.
• Жилище: Дома айнов строятся из бревен и коры лиственницы или пихты. Вместо досок пол застилается циновками (тома). Внутри дома, как правило, есть только одна большая комната. Вход располагается с левой или правой стороны строения, и к нему пристраивается небольшой тамбур (сесери). В самом центре дома находится квадратный очаг, напротив которого, в глубине комнаты, располагается почетное место хозяина (супа). Слева от очага находится место хозяйки, а справа места для гостей. Напротив входа, за местом хозяина, устраивается помост шириной около 5 футов, где хранятся домашняя утварь, охотничье снаряжение и шкуры животных.

Лодки айнов (чип) имеют длину около 20 футов и ширину 3-4 фута. Они выдавливаются из цельного ствола дерева, а борта наращиваются досками. Сзади на лодке устанавливается весло, с помощью которого управляют движением. Гребцы используют короткие весла, которыми гребут попеременно то с левого, то с правого борта. Когда лодка возвращается с добычей, айны поют радостные песни.

Охота на нерпу

Утром 17-го числа, еще до того, как взошло солнце, наша охотничья группа из семи человек (включая Ситоэ, Усу и еще четырех айнов) была готова к выходу. Я шел в отряде Ситоэ, который выступал в роли предводителя. Каждый из охотников был одет в теплую одежду из шкур животных, на ногах были сапоги из нерпы, а за поясом неизменный нож макири. В руках они держали длинные тяжелые багры с железными наконечниками. Эти багры айны называют исари. Ситоэ выделил одного человека из своего отряда, чтобы тот помогал мне везти нарты с нашими припасами (небольшим количеством риса и сушеной рыбы), которые мы тащили за собой на веревке по льду.

Мы двигались по замерзшему морю на восток. Лед был покрыт снегом, и сквозь него доносился глухой гул волн. Пройдя некоторое время, мы начали замечать на ледяных полях бесчисленное множество черных точек это были нерпы, выбравшиеся на лед, чтобы погреться на солнце. Охотники сразу же притихли, затаили дыхание и начали бесшумно подкрадываться к животным, укрываясь за ледяными торосами.

Охота на нерпу дело непростое, шепотом рассказывал мне Ситоэ, пока мы ползли по льду. Нерпы очень чутки. Если хоть одна из них заметит опасность или услышит подозрительный звук, она тут же издаст тревожный крик и бросится в воду. За ней мгновенно последуют и все остальные, и тогда вся охота пойдет насмарку. Нужно приближаться к ним с подветренной стороны, двигаться абсолютно бесшумно и бить багром точно в голову с одного удара.

В таком случае, мне, пожалуй, лучше вообще не соваться на охотничье поле, чтобы не испортить вам всё дело, заметил я.

Ну что вы, если мы найдем крупную лежку, вы тоже сможете ударить одну, улыбнулся Ситоэ. Главное целиться прямо в переносицу. От такого удара даже самая крупная нерпа валится замертво на месте.

Пока мы вели этот разговор, мы прошли уже около одной ри (около 4 км). Вдруг впереди раздался глухой, зловещий треск льда: миси-миси... Я в ужасе замер на месте и окликнул Ситоэ:
Послушай, Ситоэ, а какая примерно толщина у этого льда?
Ситоэ на секунду задумался, заметив мой страх, но ответил совершенно спокойно:
Около трех (примерно 90 см), так что здесь вполне безопасно.
Затем, видя, что я все еще бледнею от страха, он добавил, чтобы подбодрить меня:
Для человека достаточно толщины льда в два (около 6 см), чтобы ходить без опаски. Если лед три (около 9 см), по нему может пройти лошадь, а при пяти-шести по нему уже ездят телеги!

Он говорил об этом так легко, словно в этом не было ничего особенного. Однако, осмотревшись по сторонам, я с ужасом обнаружил огромную трещину во льду, уходящую на север и юг.
А это что за трещина? спросил я, указывая на неё.
Ситоэ посмотрел на неё опытным взглядом рыбака и ответил:
Её просто приливом немного приподняло и сломало, в этом нет ничего страшного. Вот лошади, которые не привыкли к морю, часто пугаются таких трещин и встают как вкопанные, но для нас это привычное дело. Конечно, айны тоже не ищут смерти попусту, и если место действительно опасное, мы туда ни за что не пойдем.

Слова Ситоэ немного успокоили меня, хотя страх отступил лишь на треть. Впрочем, подобные трещины встречались нам и дальше, и со временем я перестал обращать на них внимание.

Замерзшая кровь

Пройдя еще около шести ри (около 24 км), мы наконец добрались до самого края ледяного поля, где лед переходил в открытую воду. Здесь океанские волны с грохотом разбивались о кромку льда.

Вопреки моим ожиданиям, лед у самой кромки воды вовсе не был ровным. Из-за постоянных ударов волн и замерзания брызг здесь образовались огромные, хаотичные нагромождения ледяных глыб и торосов настоящие ледяные горы, которые сверкали под лучами солнца. В просветах между этими торосами то и дело мелькали черные головы нерп.

Охотники разделились. Ситоэ со своим отрядом направился налево, в сторону больших торосов, а мне было велено оставаться на месте вместе с одним из айнов, чтобы присматривать за нартами и не шуметь. Наш отряд фактически разбился на три группы, которые начали окружать лежку нерп с разных сторон. Я с волнением наблюдал за действиями Ситоэ, укрывшись за ледяной глыбой.

Ситоэ двигался с удивительной ловкостью, перескакивая с одного тороса на другой. Вскоре он подобрался к двум крупным нерпам, которые мирно спали на льду, положив головы друг другу на спину. Держа свой тяжелый багр исари наготове, он бесшумно, словно тень, приблизился к ним со спины. Животные, ничего не подозревая, продолжали дремать.

Вдруг Ситоэ молниеносно поднял багр и с огромной силой обрушил его на голову одной из нерп. Удар пришелся точно в череп. Животное даже не успело вздрогнуть и сразу обмякло. Вторая нерпа, проснувшись от глухого стука, в ужасе вскинулась, собираясь броситься в воду, но Ситоэ вторым быстрым ударом уложил и её. Всё это произошло буквально за несколько секунд. Лицо Ситоэ озарилось гордой улыбкой, и он помахал мне рукой, приглашая подойти.

Я поспешил к нему, пораженный его охотничьим мастерством. Рассмотрев лежащих на льду животных, я почувствовал легкий укол жалости их безжизненные тела выглядели так беззащитно на белом снегу. Ситоэ тем временем уже зацепил одну из нерп веревкой и поволок её к нашему лагерю. Мне же он оставил вторую, небольшую нерпу, которая лежала у подножия ледяного тороса.

Вот эта ваша! весело крикнул он мне.

Я осторожно, стараясь не шуметь, приблизился к тому месту, где лежала нерпа. К моему удивлению, животное вовсе не спало крепким сном его глаза были приоткрыты. Как только оно заметило мою тень, оно мгновенно вскинулось и шустро заковыляло прочь, пытаясь скрыться.

Ну уж нет, не уйдешь! мысленно воскликнул я.

Не целясь как следует, я наотмашь нанес удар багром. Мне повезло: наконечник багра с глухим стуком угодил животному точно в основание черепа, и оно замертво повалилось на лед. Поняв, что сопротивление бесполезно, несчастная нерпа лишь судорожно дернулась, издав слабый, жалобный стон, и затихла. В этот момент мне стало не по себе я вспомнил, как в глубине души критиковал жестокость айнов, а теперь сам с яростью забивал беззащитное животное. Охотничий азарт поутих, уступив место жалости, и пока животное испускало последний вздох, я стоял рядом, тяжело дыша и чувствуя себя ужасно уставшим.

Я опустился на лед прямо перед своей добычей, чтобы перевести дух, и принялся внимательно разглядывать несчастное существо. Судя по всему, этой нерпе было всего год или два от роду: её мех отливал красивым желтовато-серым глянцем, а зубы были еще совсем мелкими и чистыми. Из пасти животного на белый снег струилась алая кровь, которая мгновенно замерзала на лютом морозе, превращаясь в причудливые рубиновые узоры.

Ох... вздохнул я. Интересно, это самец или самка?

Я ловил себя на глупых мыслях, пытаясь рассмотреть туловище животного, но так и не смог определить пол, чувствуя лишь странную внутреннюю неудовлетворенность и тщетность своих изысканий.

Эх, если это самка, то, выходит, я только что загубил лесную красавицу из рода нерп, пробормотал я себе под нос, поднимаясь на ноги.

Я достал из-под одежды конопляную веревку, крепко обвязал ласты нерпы и поволок её по льду к месту нашего сбора. Когда я подошел, Ситоэ уже ждал меня. Около него, помимо тех двух первых нерп, лежали еще две новые туши. Он с гордым видом стоял возле своей добычи из четырех голов и неторопливо раскуривал айнскую трубку, выпуская клубы дыма. Неподалеку на льду лежали еще одна или две туши, добытые другими охотниками.

О, неужели и вы добыли одну! с улыбкой воскликнул Ситоэ. В его голосе слышалось неподдельное удивление, смешанное с уважением.

А то как же! Японцы, может, и уступают вам в мускульной силе, да и опыта у нас поменьше, но зато мы берем свое умом и хитростью, так что на охоте не пропадем! с легким бахвальством ответил я ему.

Айны очень не любят, когда им говорят, что у них нет смекалки, поэтому Ситоэ недовольно поморщился и с досадой в голосе возразил:
Ну, если нерпа находится на близком расстоянии, айнскому охотнику достаточно просто метко нанести удар своей сильной рукой и животное тут же затихнет. И какая бы хитрость ни была у человека, с вашими слабыми, изнеженными руками, господин, в одиночку на льду делать нечего.
В том-то и твоя ошибка, Ситоэ! Для айна не важно, тонкие у него руки или толстые, это не имеет значения. Мы бьем зверя не просто силой, а именно за счет точного расчета и ума! Если целиться точно в уязвимое место, то даже при слабом ударе нерпа сразу же перевернется лапами кверху и испустит дух.

Я говорил это с таким уверенным видом, будто совершил нечто обыденное и простое, хотя втайне понимал, что мне просто повезло нанести точный удар и с первого раза уложить зверя. Мои слова, кажется, уязвили Ситоэ. Он на какое-то время замолчал, переваривая услышанное, но затем хитро прищурился и с иронией произнес:
Ну, может, оно и так... Раз вы утверждаете, что добыли её благодаря уму, спорить не стану. Однако ваша нерпа совсем еще детеныш, её шкурка сгодится разве что на пошив женских унтов.
И он обменялся парой язвительных шуток с подошедшими охотниками, весело рассмеявшись.

И пускай она небольшая! Зато мех у неё куда мягче и ценнее, чем у твоих старых туш! парировал я.

После этой небольшой пикировки мы помирились и принялись обсуждать полезные свойства нерпичьих шкур. Шкура нерпы вещь невероятно прочная и незаменимая в этих краях. Из неё шьют отличную непромокаемую обувь, а благодаря подшерстку она превосходно задерживает влагу и защищает от сырости, поэтому для местных условий это лучший материал. В большинстве айнских домов почти вся утварь и подстилки сделаны из нерпичьих шкур, и лишь в северных районах их частично заменяют оленьими мехами. Пока мы вели этот разговор, остальные охотники тоже подтащили свою добычу.

Кажется, Уса задерживается, его нигде не видно, заметил Ситоэ, осматривая ледяное поле.

Он начал собирать наши вещи, готовясь к обратному пути. К этому времени уже начали сгущаться сумерки, и небо заволокло мутной, непрозрачной пеленой. Ситоэ тревожно посмотрел вверх и нахмурился:
Ветер переменился на западный. Плохо дело, похоже, снова заходит метель.

При этих словах у меня внутри все сжалось от нехорошего предчувствия, и по телу пробежала дрожь тревоги. Я уже успел в полной мере вкусить все прелести свирепой сахалинской метели, поэтому перспектива оказаться застигнутым бурей на открытом льду, посреди бескрайнего моря, приводила меня в ужас.

В конце концов, если нас занесет бурей, то какому бы отчаянному путешественнику ни довелось здесь оказаться, ему несдобровать. Столкнуться с такой участью посреди ледяной пустыни это то, от чего кровь стынет в жилах.

Тем временем стремительно смеркалось, и с каждой минутой ветер становился все пронзительнее и холоднее. Мы торопливо погрузили всю нашу добычу (всего было добыто девять нерп) на двое нарт и закрепили их ремнями.

Эй, Уса-а-а! Пора возвращаться! во весь голос кричали мы, сложив руки рупором, но ответом нам было лишь завывание ветра. Никакого отклика не последовало.
Делать нечего, мы не можем больше ждать. Придется оставить Усу и немедленно возвращаться, пока дорогу совсем не занесло, объявил Ситоэ, принимая тяжелое решение.
А вдруг он провалился под лед или попал в беду среди торосов? с тревогой спросил я.
Ну что вы, Уса парень крайне осторожный и опытный, с ним ничего не должно случиться, попытался успокоить меня Ситоэ.

Однако, несмотря на его подбадривающие слова, по его лицу и тому, как поспешно он увязывал нарты, было заметно, что айны сами сильно нервничают. Каждый из них понимал, что происходящее далеко не пустяк.

Когда сборы были окончены, мы двинулись в обратный путь, волоча за собой двое нарт, нагруженных тушами нерп, остатками провизии и снаряжением. Мы шли в глухой темноте, оставив позади пропавшего без вести Усу. Наступление сумерек в зимнее время на Сахалине происходит мгновенно, но в этот вечер темнота казалась особенно густой и зловещей. Никто не проронил ни слова. Мы шли молча, в полном безмолвии, думая лишь о том, как бы скорее добраться до берега.

Ого!.. внезапно вырвалось у кого-то из охотников.

Вся наша группа из шести человек как вкопанная замерла на месте. В то же мгновение у меня перехватило дыхание, а сердце, казалось, перестало биться.

Прошла секунда, две, три, четыре, пять... десять секунд... тридцать... минута! Мы стояли неподвижно, не произнося ни звука, до боли в ушах вслушиваясь в темноту и пытаясь уловить любой подозрительный шум. Напряжение достигло предела: каждый из нас всем телом ощущал невидимую, но смертельную угрозу, исходящую от окружающего нас пространства, и отчаянно пытался понять, что именно изменилось. Однако вокруг не было слышно ни единого звука.

Но это было затишье перед бурей. Едва мы собирались снова безмолвно двинуться вперед, как ледяное поле, на котором мы стояли, вдруг плавно и тяжело качнулось под нашими ногами.

Дрейф

Когда я осознал, что бескрайнее ледяное поле, по которому мы сейчас шли, плавно и покачиваясь пришло в движение, меня охватил такой ужас, что я едва не потерял сознание. Это был самый сильный, неописуемый страх, который я когда-либо испытывал с самого своего рождения. Однако, обладая обычной для человека гордостью, я посчитал бы для себя величайшим позором выказать малодушие в такой ситуации. Поэтому я тихо подошел к Ситоэ и спросил его:
Лед движется, верно?
Ситоэ, который в этот момент сам впервые испуганно сглотнул слюну, тихо ответил:
Да, совершенно точно движется.
Остальные айны, заметив это, замолчали и принялись пристально всматриваться в лицо Ситоэ, ловя каждое его движение.
Но разве такое вообще возможно? снова спросил я. По его встревоженному виду и без моих вопросов было ясно, что дела плохи.
Что же произошло? повторил я свой вопрос. Если уж сам Ситоэ не находил слов и не знал, что предпринять, то продолжать расспросы было бессмысленно никто другой не смог бы дать более обнадеживающего или точного ответа.
Должно быть, из-за сильного ветра поднялась волна, высказал предположение сын Ситоэ. В его словах была доля истины, однако в нашей ситуации такое объяснение показалось мне излишне беспечным. Мы все почти интуитивно чувствовали, что причина этого движения кроется в гораздо более опасном положении.
Ледяное поле такое огромное, неужели оно может качаться от того, что ветер просто немного усилился? пробормотал Ситоэ, словно разговаривая сам с собой, но развивать эту мысль не стал.
Я ничего не могу понять. Возможно, лед пришел в движение под воздействием прилива... Но если это так, то мы находимся в крайне опасном положении, подумал я про себя.

В этот момент, подобно вспышке молнии, в моей голове промелькнула страшная догадка: то, что Ситоэ обнаружил по пути сюда, та самая великая трещина, уходящая на север и юг! Если лед раскололся именно там из-за яростного ветра и высокой волны, то наше ледяное поле уже отрезано от берега и уносится в открытое Охотское море! Осознание этого факта не оставляло сомнений: мы дрейфуем. И если мы немедленно не найдем способ перебраться через трещину, пока она не разошлась слишком широко, лед унесет нас, и тогда спасения не будет. Мысль о том, что это, возможно, последние минуты нашей жизни, заставила нас сбросить оцепенение. Больше нельзя было терять ни секунды. Поддавшись панике, мы со всей возможной скоростью бросились бежать вперед, увлекая за собой тяжелые нарты с добычей.

Когда Ситоэ и остальные охотники осознали всю тяжесть положения, их испуг был не меньше моего. Не говоря ни слова, они изо всех сил тащили нарты, тяжело дыша и спотыкаясь на ходу.

Я бежал, едва переводя дух, и мои глаза застилали слезы. В голове крутилась одна мысль: неужели Уса уже погиб, потеряв жизнь посреди этого ледяного ада, или же он, благодаря своей осторожности, успел вовремя повернуть назад и спастись? Сейчас для нас это было неважно нужно было спасать собственные жизни. Я бежал и думал о том, что еще утром мы весело отправлялись на охоту за нерпами, а теперь эта забава превратилась в смертельную ловушку. Для айнов охота на нерпу была вопросом выживания, источником пищи, которая должна была поддерживать их жизнь в течение последующих недель, а вовсе не развлечением. И теперь, ради этой пищи, они поставили на карту свои жизни.

Мы бежали так быстро, как только могли, пробираясь сквозь ночную темноту и завывание ветра, которые превращали ледяное поле в жуткий, движущийся лабиринт.

Даже если нам чудом удастся пережить эту ночь и уцелеть на льдине, без теплой одежды и запасов продовольствия мы обречены на медленную смерть от голода и холода, став узниками этой ледяной тюрьмы. Осознание этого парализовало волю. Было очевидно, что наши шансы на спасение ничтожно малы, и, как бы мы ни старались казаться спокойными, в глубине души каждый из нас уже прощался с жизнью. Мы продолжали бежать вперед, не в силах примириться с неизбежным.

Примерно через пятнадцать минут отчаянного бега на запад, то есть в сторону суши, мы внезапно услышали впереди грохот прибоя. Продвинувшись еще немного вперед, мы замерли от ужаса: перед нами бушевала открытая вода. Огромные пенные волны с яростью обрушивались на кромку льда и тут же замерзали, на глазах выстраивая ледяные валы. Вся видимая впереди водная гладь была покрыта белой пеной, а за ней простиралась лишь непроглядная ночная тьма.

Все кончено!!

Оказаться на льдине, которую штормовой ветер уносит в открытое море, такое обычно случается только на страницах приключенческих романов. Для автора же серьезных путевых заметок стать участником подобного происшествия в реальности это небывалая, катастрофическая беда. Я стоял в полном оцепенении, потеряв дар речи.

Вскоре к кромке воды подтянулись и остальные айны. Едва увидев эту картину, они не выдержали и громко зарыдали. Мне и самому в этот момент хотелось плакать навзрыд.

Страшнее, чем в романах

Вот так мы превратились в героев самой печальной повести о кораблекрушении. Наш дрейф превзошел даже злоключения Робинзона Крузо, с той лишь разницей, что происходил он среди арктического холода. Однако айны, которые только что горько плакали, внезапно вытерли слезы и принялись о чем-то тихо переговариваться между собой. Заметив это, я подошел к их группе и спросил:
Шансов спастись у нас практически нет, но что вы намерены делать теперь? Как нам быть?
На это Ситоэ, проявив неожиданное спокойствие, ответил:
Нас унесло в море, и теперь, что бы мы ни делали, ничего уже не исправить. Остается только покориться судьбе и ждать.

Услышав этот ответ, я поразился тому, насколько стойко они встретили известие о неминуемой гибели. Их фатализм и смирение перед лицом смерти заставили меня устыдиться собственного страха.

Ситоэ добавил: Ничего не поделаешь. Будем бороться за жизнь до тех пор, пока это возможно. Если нам суждено погибнуть, мы встретим смерть вместе. Нам оставалось только молиться о чуде, хотя надежды на спасение не было никакой. Перед лицом неизбежного конца все наши прежние заботы и тревоги показались ничтожными. Мы приготовились провести эту страшную ночь на плавучем льду, делая все возможное для защиты от пронизывающего холода.

В этот момент сын Ситоэ внезапно закричал, указывая на что-то в темноте. Охотники оживились. Чтобы согреться и не поддаться апатии, они решили развести костер прямо на льду, используя деревянные нарты и остатки нашего снаряжения. Первым делом они изрубили одни из нарт на дрова, а Ситоэ с помощью кремня и огнива развел небольшой огонь. Чтобы защитить пламя от шквального ветра, мы соорудили заслон из шкур добытых нерп. Запах паленой шерсти и подкожного жира, смешанный с дымом, был ужасен, но этот костер стал для нас единственным источником тепла посреди ледяной пустыни.

Я залез в карман своего дорожного пальто и нащупал там небольшую фляжку с виски, в которой оставалось еще около половины содержимого. Я достал её, набрал в котелок немного чистого снега, растопил его над огнем и добавил туда виски. Мы по очереди сделали по нескольку глотков этого горячего напитка. Алкоголь быстро разлился по телу приятным теплом, и на какое-то время лица охотников расслабились, а на щеках появился румянец.

Послушай, Ситоэ, тихо обратился я к нему. Похоже, эта ночь станет последней в нашей жизни. Удивительно, но мне совсем не страшно. Моя жизнь была полна приключений, и умереть вот так, посреди льдов вместе с вами возможно, в этом есть какой-то высший замысел.

Ситоэ, казалось, даже не услышал моих слов. Вместо него отозвался другой айн, выполнявший у нас обязанности повара:
Перед тем как покинуть этот мир, я бы хотел выпить еще хотя бы одну чашку хорошего, сладкого саке, произнес он, обликнув пересохшие губы своим большим языком.

Ночь становилась все глубже и темнее, а на безоблачном черном небе одна за другой загорались яркие, холодные звезды. Наш ледяной остров продолжал медленно дрейфовать куда-то в сторону открытого океана. Ветер постепенно стихал, и вместе с ним, казалось, замирала и сама жизнь.

Ледяной силуэт

Теперь, по прошествии времени, когда я вспоминаю те события, все произошедшее кажется мне лишь жутким сном. Поскольку в тот момент я уже полностью примирился со смертью и мысленно перешагнул эту черту, я не чувствовал страха внутри была лишь странная, звенящая пустота. Это был удивительный, ни с чем не сравнимый опыт. Наблюдать за тем, как ведет себя человек в свои последние минуты, когда надежды больше нет, для меня как для исследователя это было самым захватывающим и ценным наблюдением за всю экспедицию.

Огонь нашего костра почти угас, и холод снова начал сковывать тело. Я пытался шевелить пальцами рук и ног, чтобы хоть немного разогнать кровь, но конечности окоченели и почти потеряли чувствительность. Смерть подступала тихо, словно ледяной туман. Я сидел, прислонившись спиной к ледяной глыбе, и думал:
Должно быть, еще минут двадцать и я окончательно превращусь в ледяную статую... Мое сердце замедляет свой ход, подобно часовому механизму, в котором полностью раскрутилась пружина. И как только она остановится, кровь, что еще течет по моим жилам, окончательно замерзнет. В это самое мгновение я превращусь в застывший ледяной силуэт посреди этого замерзшего моря.

В моем угасающем сознании вдруг всплыл образ ледяной скульптуры, которую я когда-то видел на втором этаже музея в Токио. Мне показалось, что я вижу лица старых смотрителей, которые с удивлением разглядывают меня, застывшего во льду. Эти видения становились все более отчетливыми и осязаемыми.

Этот лед рано или поздно прибьет к какому-нибудь обитаемому берегу, и тогда местные рыбаки найдут мое замерзшее тело. Они удивленно столпятся вокруг, а затем растопят лед, вырубят мой силуэт и, возможно, заварят кусочек моей одежды как диковинный чай, такие нелепые, фантастические мысли крутились в моей голове посреди этого ледяного плена. Я поймал себя на том, что эти дурацкие фантазии вызывают у меня легкую улыбку. Мое сознание постепенно уплывало, и я уже не понимал, где реальность, а где бред. Мне казалось, что я пишу прощальное письмо своей семье и друзьям, рассказывая им о нашей удивительной одиссее, и эти строки сами собой ложились на бумагу в моем воображении.

Вдруг посреди этого забытья до моего слуха донесся какой-то странный, далекий звук. Я с трудом открыл глаза и прислушался. Охотники-айны тоже зашевелились, удивленно переглядываясь.

Что это? Неужели мне чудится? пробормотал я.

Звук повторился, став чуть отчетливее. Это был не завывание ветра и не треск льда сквозь ночную тьму доносился ритмичный, металлический стук!

Гудок!! Это же пароходный гудок! внезапно закричал один из айнов, вскакивая на ноги.

Все мы, словно по команде, устремили взгляды в ночную темноту. Там, далеко на горизонте, сквозь пелену мглы, едва заметно мерцал крошечный огонек. Надежда, которая, казалось, была похоронена навсегда, с новой силой вспыхнула в наших сердцах. Спасение было близко! Мы принялись изо всех сил кричать и махать руками, а айны бросили в угасающий костер последние остатки дров, чтобы привлечь внимание судна.

Нарты были полностью сожжены, но пламя костра на мгновение ярко осветило наши фигуры на льдине. Мы стояли у самого края бушующей воды, вглядываясь в приближающийся огонек, и молились о том, чтобы нас заметили.

Спасение от верной смерти

Наше ледяное поле, на котором мы провели эту страшную ночь в дрейфе, постепенно приближалось к берегу. Как выяснилось позже, штормовой ветер, бушевавший всю ночь, к утру сменил направление и погнал льдину обратно к побережью Сахалина. На рассвете, когда мгла окончательно рассеялась, мы с невероятным облегчением увидели впереди очертания суши. Наша льдина наткнулась на прибрежные торосы и остановилась всего в нескольких сотнях метров от берега.

Мы были спасены! Ослабевшие, замерзшие, но живые, мы сумели перебраться по льдинам на твердую землю. Вскоре мы добрались до ближайшего японского поселения, где нам оказали первую помощь. Местные жители встретили нас с огромным удивлением и радостью, ведь нас уже считали погибшими. Нам дали горячую пищу, сухую одежду и помогли согреться.

Как только я немного пришел в себя, я немедленно отправился на местный почтово-телеграфный пункт (в самой деревне полноценного телеграфа не было, поэтому пришлось добираться до соседнего поста). Оттуда я отправил срочные телеграммы в редакцию нашей газеты в Токио и своей семье, чтобы сообщить о том, что мы выжили. Мое известие произвело настоящую сенсацию.

Вскоре выяснилось, что Уса, которого мы оставили на льду, благополучно вернулся в деревню еще прошлым вечером. Обладая огромным опытом, он вовремя заметил признаки надвигающегося шторма и успел перебраться через трещину до того, как ледяное поле оторвалось от берега. Вернувшись, он сразу же поднял тревогу, и местная полиция совместно с добровольцами из числа айнов и японских рыбаков всю ночь вела поиски вдоль побережья. Именно их сигнальные огни и гудки мы слышали в темноте.

Эта полярная одиссея, едва не стоившая нам жизни, навсегда останется в моей памяти как одно из самых суровых и удивительных испытаний. Мы вернулись из самого устья смерти, и это спасение казалось настоящим чудом.

На следующее утро, 18-го числа, вся айнская деревня была взбудоражена новостями о нашем спасении. Мы покинули гостеприимный дом Ситоэ и направились в сторону Сирака, ведя за собой нарты, груженные остатками вещей. Наш путь пролегал через заснеженную тундру, и к полудню мы добрались до небольшого поселения из пяти-шести айнских хозяйств, где нас радушно встретили местные жители, прослышавшие о нашем чудесном спасении. К вечеру того же дня мы наконец прибыли на полицейский пост Томари.

Полицейский надзиратель, господин Накагава, встретил нас с крайним изумлением и радостью.

Я уже отправил рапорт о вашей гибели! воскликнул он, поспешно наливая нам горячий чай. Позавчера, когда Уса вернулся и сообщил, что ледяное поле оторвалось и вас унесло в море, мы немедленно организовали поисковые отряды, но из-за свирепой метели не смогли продвинуться далеко. Мы уже не чаяли увидеть вас живыми.

Я искренне поблагодарил господина Накагаву за его заботу и зачитал ему текст телеграммы, которую собирался отправить в Токио. Новости о нашем спасении немедленно полетели по проводам, возвращая покой моим близким и коллегам по редакции. Весь этот вечер на полицейском посту не умолкали разговоры, а весть о возвращении из мертвых быстро разнеслась по округе.

В Сираке нам довелось стать свидетелями еще одного уникального события, о котором я просто обязан упомянуть в качестве приложения к своим заметкам, это знаменитый айнский Медвежий праздник.

Медвежий праздник (Кума-мацури)

Когда мы прибыли в Сирак, местные айны как раз завершали приготовления к этому торжеству. Медвежий праздник это самое священное и грандиозное ритуальное действо в жизни айнов, олицетворяющее их религиозные верования и культурную самобытность. Узнав о нашем прибытии, старейшины деревни пригласили нас принять участие в празднестве.

Сегодня у нас великий день, мы провожаем дух дедушки-медведя обратно в мир богов, с гордостью объяснил мне один из местных старейшин по имени Осакава. Для нас это величайшая честь и радость, и мы будем счастливы, если наш японский гость разделит с нами это пиршество.

Я с радостью принял приглашение, понимая, что мне выпала редкая удача увидеть этот древний ритуал своими глазами.

Мы направились к окраине деревни Сакайхама, расположенной примерно в семи-восьми тё (около 800 метров) от Сирака. Там, на просторной поляне у самого края леса, уже собралось около двадцати айнов, шумно обсуждавших предстоящее событие. В самом центре поляны была установлена прочная деревянная клетка, внутри которой метался молодой, упитанный черный медведь.

Неужели вы собираетесь убить его? с легким трепетом спросил я Осакаву. Ведь этот медведь вырос среди людей и выглядит совсем ручным.

Старейшина Осакава с мягкой улыбкой ответил:
Господин, вы не должны думать, что мы совершаем убийство ради забавы или жестокости. Этот медведь наш священный гость, камуи (божество), который спустился к нам в облике зверя. Мы поймали его еще крошечным медвежонком в горах, и одна из наших женщин выкормила его собственным грудным молоком, вырастив как своего родного ребенка. Мы заботились о нем, любили его и отдавали ему лучшую пищу. Но теперь он вырос, клетка стала ему мала, и пришло время вернуть его дух обратно на небеса, к его божественным родителям. Для нас это не убийство, а священные проводы дорогого гостя.

Пока мы разговаривали, началась подготовка к ритуалу. Два молодых айна, одетых в нарядные традиционные одежды аттуси, подошли к клетке и закрепили на шее медведя прочные кожаные ремни. Затем ворота клетки распахнулись, и зверя вывели на середину поляны, привязав к толстому деревянному столбу, глубоко вкопанному в землю.

Мужчины-айны выстроились в круг, держа в руках луки и стрелы с тупыми деревянными наконечниками. Женщины и дети собрались чуть поодаль, затянув протяжную, печальную ритуальную песню, под которую мужчины начали медленно кружиться вокруг столба, совершая подношения богам из лакированных чаш с саке.

Медведь, напуганный шумом и обилием людей, начал грозно рычать и метаться из стороны в сторону, пытаясь сорваться с привязи, однако прочные ремни надежно удерживали его на месте.

Медведь метался и ревел, но круг охотников неумолимо сжимался. Внезапно по знаку старейшины мужчины начали выпускать в воздух стрелы, которые с глухим стуком ударялись о шкуру зверя, не причиняя ему серьезных ран, но заставляя его крутиться на месте. Это было частью ритуала, призванной пробудить в божественном госте его яростную, дикую силу перед отправлением на небеса.

Когда ритуальный танец завершился, наступил самый драматичный момент. Два самых сильных и опытных охотника подошли к медведю сбоку, держа в руках тяжелое бревно. С удивительной ловкостью и синхронностью они прижали шею зверя к земле, навалившись на бревно всем своим весом, в то время как третий охотник точным движением вонзил ритуальный нож глубоко в сердце животного. Медведь испустил последний, протяжный вздох и затих. Белоснежный снег под его телом окрасился в ярко-алый цвет.

В этот момент вся толпа разразилась громкими возгласами, в которых смешались радость и скорбь. Многие женщины искренне плакали, прощаясь со своим питомцем, словно потеряли близкого члена семьи.

Затем началась разделка туши, выполняемая с величайшим почтением. Голову медведя аккуратно отделили от тела и украсили ритуальной стружкой инау, после чего водрузили на высокий шест в священном углу поляны. Эта голова останется здесь навсегда, охраняя деревню от злых духов и принося охотникам удачу. Кровь зверя была собрана в специальные чаши, и каждый из присутствующих мужчин сделал по глотку, чтобы обрести силу и здоровье священного камуи.

Мясо медведя было разделено между всеми жителями деревни и гостями. Вечером начался грандиозный пир, который продолжался до глубокой ночи. Мы сидели в большой хижине вокруг ярко горящего очага, пили саке и ели вареную медвежатину, которая оказалась удивительно нежной и вкусной. Для айнов этот праздник не просто религиозный обряд, это главное общественное событие года, объединяющее всю общину.

Медвежий праздник для айнов это одновременно и священный ритуал, и главное народное гулянье, заменяющее им и свадьбы, и другие торжества, которые они обычно празднуют очень скромно. Организация такого праздника требует от деревни огромных усилий и колоссальных по местным меркам расходов: подготовка может длиться два-три года, в течение которых медведя усердно откармливают, а семья хозяина тратит все свои сбережения на закупку саке и угощений у японских купцов. Часто ради проведения праздника айны влезают в огромные долги, с которыми рассчитываются годами, однако для них это вопрос чести и религиозного долга перед богами.

Тем не менее, несмотря на все экономические трудности, этот праздник приносит им искреннюю радость и позволяет на время забыть о суровой, полной лишений жизни в этом холодном краю. Наблюдая за веселящимися айнами, я чувствовал глубокое уважение к этому древнему, стойкому народу, сумевшему сохранить свои уникальные традиции посреди суровой северной природы.

Для нас же Медвежий праздник стал прекрасным завершением нашего непростого, полного смертельных опасностей путешествия по Сахалину. Мы возвращались домой, увозя с собой не только ценные исследовательские материалы, но и глубокую благодарность местным жителям, которые помогли нам выжить.

Страница 23 (с. 176)

Путевые заметки об исследовании Сахалина (Карафуто Танкэнки)

Издательские данные:

• Дата печати: август, 42-й год эпохи Мэйдзи (1909 год).
• Дата выпуска: август, 42-й год эпохи Мэйдзи (1909 год).
• Автор: Мацукава Мокуко (pp. 23, 30) (в тексте указан как Мацукава Кико / Мокуко).
• Фиксированная цена: 38 сэнов.
• Издатель: Охаси Синтаро.
  • Адрес: Токио, округ Нихонбаси, Хонтё, 3-тёмэ, дом 8.
• Печатник: Итикава Ситисаку.
  • Адрес: Токио, округ Коисикава, Хисаката-тё, дом 108.
• Типография: Типография Хакубункан.
  • Адрес: Токио, округ Коисикава, Хисаката-тё, дом 108.
• Главный дистрибьютор (издательский дом): Хакубункан.
  • Адрес: Токио, округ Нихонбаси, Хонтё, 3-тёмэ.
  • Счет для почтовых переводов: Токио, 240.