Пак Юха

Женщины для утешения империи: Имперское колониальное господство и битва памяти

Второе издание, версия с удалением 34 фрагментов

ПЕРЕВОД С КОРЕЙСКОГО: AI GOOGLE

ПОД РЕДАКЦИЕЙ А.Е. ОСТАШЕВА

На самом деле, ни насильно увезенная девушка из прошлого, ни сегодняшняя активистка не представляют собой женщин для утешения во всей полноте. Пока мы не увидим все грани этого феномена, проблема никогда не будет решена.

Еще одна память, еще одно угнетение, запрещенная книга XXI века!

Прочитав эту книгу, моя душевная боль за бабушек жертв системы "женщин для утешения" японской армии стала только глубже.
Высокая оценка в Японии обусловлена вовсе не радостью правых сил, а тем, что книга нашла отклик в сердцах благоразумных людей, стремящихся к решению проблемы.
Газета Тонъа Ильбо, колонка Вакамии Размышления о Токио (бывший главный редактор газеты Асахи Симбун Вакамия Ёсибуми).

Примечания к изданию

1. Перевод японских источников выполнен автором, если не указано иное. Выделения в тексте и цитатах также сделаны цитирующим лицом (Пак Юха), если нет специальных отметок.
2. Почтительные обращения к пожилым женщинам (бабушкам) бывшим женщинам для утешения опущены. Как правило, данный термин берется в кавычки, чтобы выразить сомнение в его правомерности, однако в ряде случаев кавычки не используются для разграничения с понятием корейские женщины для утешения.

Предисловие ко второму изданию

1. Я выпускаю эту книгу с тяжелым сердцем. 16 июня 2014 года против этой книги был подан иск от имени девяти бывших женщин для утешения адвокатом-консультантом и директором Дома Нанум. Это было уголовное обвинение в диффамации (оскорблении чести), гражданский иск о возмещении ущерба на сумму 270 миллионов вон, а также ходатайство о предварительном судебном запрете на продажу книги и приближение к истицам. В первоначальном исковом заявлении сторона истцов указала на 109 фрагментов в книге, назвав их ложью.

Как я писала в предисловии к первому изданию, при публикации книги у меня были определенные опасения, но судебный иск стал полной неожиданностью. К тому же это произошло спустя 10 месяцев после выхода книги. Это поразило меня еще больше, поскольку после публикации появилось немало рецензий и интервью, в которых серьезно воспринималась поднятая в книге проблематика. Многие читатели писали, что благодаря этой книге стали глубже понимать страдания женщин.

Однако 8 месяцев спустя, 17 февраля 2015 года, 21-я палата по гражданским делам Сеульского восточного окружного суда частично удовлетворила ходатайство, постановив, что из 53 пунктов, поданных стороной истца на корректировку, 34 фрагмента не должны публиковаться без предварительного удаления. При этом требования по оставшимся 19 пунктам и запрет на приближение к женщинам были отклонены. (Подробности дела и материалы можно найти на страницах в Facebook: facebook.com и facebook.com).

Предисловие ко второму изданию. Ирония колонии.

Данная книга представляет собой сокращенную версию, в которой, согласно судебному решению, 34 фрагмента из первого издания были заменены знаками кружков ().

Касательно 19 отклоненных пунктов суд заявил: Данные суждения находятся в рамках защищаемой конституцией свободы науки и выражения мнений. Вместо того чтобы суд вводил предварительный запрет на их выражение, гражданскому обществу целесообразно самостоятельно поднимать вопросы и находить здоровые решения через свободные дискуссии и критику. Гражданское самосознание нашего общества кажется достаточно зрелым для подобного урегулирования. Считая, что такое решение должно было распространиться на всю книгу, я и издательство не согласились с решением о частичном удовлетворении и решили подать апелляцию. Тем не менее ради открытой дискуссии и критики, о которых говорил сам суд, мы решили выпустить хотя бы это усеченное издание.

Однако вид этого сокращенного издания напоминает времена японского колониального правления, когда книги издавались после цензуры идей, противоречащих режиму и государству. В итоге эта книга, призванная осмыслить колониальный опыт и порожденные им конфликты, парадоксальным образом обнажила тот факт, что мы все еще живем среди пережитков колониальной эпохи, превратившись в глубоко ироничное произведение.

2.
В исковом заявлении четко прослеживалось влияние взглядов одного проживающего в Японии корейского ученого, чьи идеи проникли в Южную Корею в 2008 году (о чем упоминалось в послесловии к первому изданию). Там также указывалось, что ранее я написала книги Ради примирения и Женщины для утешения империи, а также провела симпозиум (материалы доклада которого от апреля 2014 года включены в приложение). На этом основании утверждалось, что (Пак Юха) продолжит подобную деятельность в будущем, и если не запретить издание "Женщин для утешения империи", она снова опубликует новую книгу, поэтому если деятельность Пак Юха оставить без внимания, то искаженный и загрязненный образ жертв японской армии запечатлеется в корейском и японском обществах. Суть иска сводилась к тому, что в конечном счете это еще больше усилит внутренние конфликты в корейском обществе и негативно скажется на решении проблемы с Японией, поэтому нельзя игнорировать скрытую опасность нанесения подобного общественного вреда.

Иными словами, это судебное преследование было направлено не просто против конкретной книги, а ставило целью подавить мою общественную деятельность как таковую. Сторона истцов распространила в СМИ информацию о том, будто я в своей книге оскорбляю женщин, из-за чего разгневанная толпа забросала меня камнями. Тот факт, что директор Дома Нанум лично возглавил эту кампанию и сделал ретвит сообщения, в котором меня называли прояпонской проституткой, наглядно демонстрирует саму структуру этого преследования. Ситуация, когда прямо перед вынесением судебного решения мэр города Соннам публично заклеймил меня как коллаборационистку (чхинильпха), из-за чего я вновь подверглась нападкам тысяч граждан, стала решающим проявлением тех проблем прогрессивного движения, на которые я указывала в книге.

3.
В иске утверждалось, будто я назвала женщин для утешения добровольными проститутками. Однако, как можно убедиться по тексту этой книги, я никогда такого не писала. Большинство выдвинутых претензий явилось следствием элементарного отсутствия навыков чтения или намеренного искажения фактов. Тем не менее суд счел, что и эти части подлежат удалению.

Истцы особенно оспаривали слово проституция. Но в этой книге я стремилась показать, что как те, кто пытается удержать исключительно образ невинной девушки, так и те, кто утверждает, будто они были только проститутками, одинаково заложники табу и дискриминации, связанных с темой сексуальности. Именно поэтому сами пострадавшие женщины так долго не могли выйти из тени вот о чем я хотела рассказать. В этом смысле поданный иск стал событием, которое наиболее ярко обнажило проблемы, затронутые в моей работе.

Сторона истцов также оспорила выражение товарищеские отношения. Однако я четко написала по этому поводу: Разумеется, это было не более чем риторикой, маскирующей эксплуатацию женщин мужчинами и государством. Прежде всего, под товарищескими отношениями подразумевалось то, что они были мобилизованы не как чужаки, а как подданные японской империи.

Кроме того, истцы заявили, что книга на основании факта проституции отрицает юридическую ответственность японского правительства и освобождает его от нее. Однако я не отрицала ответственность Японии. Мои аргументы для привлечения Японии к ответственности просто отличались от позиции прежних исследователей и организаций поддержки.

Моя позиция заключается в следующем: Только зная точные факты, можно должным образом призвать Японию к ответственности. Разница между этой книгой и традиционными организациями поддержки или исследователями состоит лишь в способе привлечения к ответственности и логике, ведущей к этому выводу. Тем не менее они, только из-за того, что я предложила иной путь решения, прибегли к силе государства для моего подавления. Печально то, что сами эти люди долгое время были более чем кто-либо чувствительны к государственному давлению и порой сами страдали от него.

В этой книге я аргументированно указала Японии на ограниченность соглашения между Республикой Корея и Японией 1965 года и недостаточность извинений и компенсаций 1990-х годов, которые японская сторона считает окончательными. Я также писала, что женщины для утешения являются жертвами колониального господства, поскольку они были мобилизованы для поддержания империи, Япония понесла юридическую ответственность перед отдельными лицами, однако это было лишь урегулированием последствий войны, а не признанием вины за колониальное господство. В таком случае, осмысление и восполнение исторических ограничений корейско-японского договора могло бы стать шагом вперед, если бы Япония, опережая другие бывшие империи, выразила раскаяние за колониальное правление. До этого, для Японии как страны, развязавшей войну ради построения империи и нуждавшейся в системе "женщин для утешения" для ее эффективного ведения разрешение проблемы "женщин для утешения" имеет значение как раскаяние в имперских амбициях и господстве, сделанное раньше других имперских держав. Извинения Японии, вставшей некогда на путь империализма, необходимы и для интеграции Азии, В эти извинения должно быть вложено искреннее сострадание ко множеству людей, пострадавших в период, когда Корея была колонией и находилась под ее властью.

Несмотря на это, сторона истцов, рассматривая вопрос исключительно сквозь призму войны, объявила, что книга представляет позицию Японии только потому, что я скептически отнеслась к их прежним заявлениям, зацикленным на юридической ответственности. Они распространили мнение о моей якобы связи с японскими ультраправыми силами и премьер-министром Абэ, вызвав волну общественного негодования.

Тем не менее в апреле 2015 года организации поддержки исключили пункт о юридической ответственности из своих требований. Вместо продвигавшегося ими ранее принятия специального закона в парламенте они заявили, что если Япония примет несколько условий, это будет сочтено признанием юридической ответственности. Таким образом, они изменили позицию, которой придерживались более 20 лет.

В мае 2015 года 187 всемирно известных специалистов по Японии, включая историков, опубликовали открытое письмо японскому правительству. Позже число подписавших его ученых превысило 500 человек. Содержание этого заявления во многом совпадает с тем, о чем я пыталась сказать в своей книге. В нем критикуется национализм не только Японии, но также Южной Кореи и Китая, и высказывается опасение, что общественные движения могут изолировать самих пострадавших женщин. Главное в тексте используются термины секс-торговля и торговля людьми. Организации поддержки долгое время утверждали, будто весь мир на нашей стороне, однако это заявление показало, что мировое сообщество больше не ограничивается рамками восприятия данных организаций. К сожалению, в Корее это послание было донесено с усеченной критикой в собственный адрес, из-за чего его восприняли с радостью, решив, будто мир безоговорочно поддерживает корейскую сторону. Именно поэтому я решила включить это заявление в приложение к данной книге.

4.
В июле 2014 года началось рассмотрение ходатайства о предварительном судебном запрете. В июле и сентябре я дважды подавала письменные возражения объемом в 10 и 150 страниц формата А4, прикрепив к ним даже те материалы, которые не использовались в самой книге. После этого сторона истцов попросила перенести дату судебного заседания. Затем, в октябре, истцы изменили предмет иска, сократив количество оспариваемых фрагментов более чем наполовину (из первоначальных 109 пунктов). Свои прежние утверждения о том, что книга содержит ложь, они заменили заявлениями, будто моя работа прославляет военные преступления и оправдывает колониальное господство.

Поздней осенью началось расследование и по уголовному делу. Меня пять раз вызывали в Восточную окружную прокуратуру, где мне приходилось отвечать на вопросы по 53 пунктам, объединенным под заголовком Список преступлений. Прокурор, ведший дело, на протяжении всего времени относился ко мне как к преступнице.

При этом реакция гражданского общества и научных кругов (публичного пространства) на судебный запрет и обвинения практически отсутствовала. Сразу после подачи иска лишь несколько ученых и гражданских активистов высказались против решения вопросов через суд, в то время как большинство причастных лиц и профильных научных сообществ хранили молчание. Напротив, находились даже ученые, поддержавшие решение суда.

Большинство тех, кто критиковал меня, были одержимы идеей, будто эта книга оправдывает Японию. Однако данная книга не освобождает Японию от вины. В ней лишь исследовался вопрос о том, возможно ли привлечь её к юридической ответственности.

Причину, по которой критиками выступили преимущественно ученые-мужчины, я вижу в феномене дегендеризации ответственности. Я еще напишу об этом подробнее в будущем, но возложение ответственности исключительно на Японию скрывает тот факт, что проблема корейских женщин для утешения это не только национальный вопрос, но и вопрос гендера и класса.

Разумеется, как я и писала в книге, ответственность за проблему корейских женщин для утешения однозначно лежит на Японии, которая развязала войну и мобилизовала граждан на фронт (создав структуру, при которой коллаборационизм был неизбежен). Однако, если мы не призовем к ответу тех, кто сотрудничал с этой государственной мобилизацией внутри нашей страны, мы не сможем остановить государство, если оно снова устремится к войне в случае повторения подобных исторических событий.

Привлечение к ответственности Японии, безусловно, необходимо, однако зацикленность на имени собственном Япония мешает поднять вопрос об ответственности государства, мужчин, правящего класса и обычных людей. Разумеется, поскольку далеко не все из них могут стать объектами реального наказания, такое распределение ответственности не является попыткой размыть вину.

Стремление помешать увидеть многослойный характер ответственности упрощает ситуацию и, напротив, мешает предотвратить повторение ошибочных страниц истории. Доказательством тому служит тот факт, что даже после крушения империй и конца эпохи империализма торговля несовершеннолетними девушками по-прежнему процветает, а женщины, пересекающие границы, продолжают оказываться в жестоких условиях. Если цель осмысления прошлого заключается именно в предотвращении его повторения, то нам тем более необходимо рассматривать ответственность как многоуровневую структуру.

5.
Сразу после выхода корейского издания началась подготовка к публикации японской версии, которая увидела свет в ноябре 2014 года. Интеллектуалы и средства массовой информации, принадлежащие к так называемым силам совести (включая газету Асахи Симбун), проявили к ней неожиданно высокий интерес и благожелательность. Одна из рецензий заканчивалась словами: Теперь вопросы обращены к самой Японии. Прочитав отзывы, такие как: Прочитав эту книгу, моя душевная боль за бабушек жертв системы "женщин для утешения" японской армии стала только глубже (газета Тонъа Ильбо, 31 июля 2014 года, колонка Вакамии Размышления о Токио) и Высокая оценка в Японии обусловлена вовсе не радостью правых сил, а тем, что книга нашла отклик в сердцах благоразумных людей, стремящихся к решению проблемы (19 марта 2015 года, та же колонка), я почувствовала, что брошенный мною мяч был принят ими верно. В японское издание я также добавила тезис о том, что Японии необходимо принять парламентскую резолюцию, содержащую извинения за колониальное господство.

Однако в 2015 году началась и критика со стороны японских исследователей и организаций поддержки, недовольных столь высокими оценками книги. Большинство их аргументов наследуют взгляды того самого проживающего в Японии корейского исследователя, которые проникли в Корею в 2008 году. В ближайшее время я планирую написать опровержение на эту критику. Мне хочется верить, что со временем среди них тоже появятся те, кто поймет мои истинные намерения точно так же, как люди, ранее отрицавшие саму проблему в Японии, смогли глубоко понять положение женщин для утешения и выразить им свое сочувствие.

Я также рассчитываю на искренний интерес и объективное суждение со стороны тех, кто ранее не был вовлечен в эту проблему. Было бы замечательно, если бы люди, хорошо знающие обе страны Корею и Японию, но до сих пор не подававшие голоса, тоже стали главными участниками этой дискуссии. И на агрессивный вопрос: Ты на чьей стороне? отвечали бы: Я на стороне своего друга.

Это были тяжелые дни, но я встретила множество граждан и интеллектуалов с блистательным умом, которые защищали меня и давали мне возможность высказывать свои убеждения. Корея, США, Австралия и Япония множество сердец, находившихся в разных пространствах, утешали меня и придавали мне сил. Именно благодаря им я смогла выдержать этот год, полный враждебности и печали. И я верю, что однажды их сила превратится в полноводную, насыщенную кислородом реку, которая создаст море дружбы и мира в Восточной Азии. Я посвящаю эту книгу всем тем, кто был со мной.

Июнь 2015 года В годовщину судебного преследования Пак Юха

Почему проблема "женщин для утешения" не находит решения уже более 10 лет? Восемь лет назад я написала статью, которая начиналась именно с этих слов. Это было в книге Ради примирения: учебники, "женщины для утешения", Ясукуни, Токто (издательство Пхурива Ипхари, 2005). Я также писала: Если Япония не меняется вопреки критике со стороны соседних стран, или если кажется, что она не меняется, то одна из причин этого кроется в проблемах, заложенных в самой форме и содержании этой критики. Я отмечала, что проблемы между Кореей и Японией гораздо более запутанные, чем мы думаем, и для того, чтобы увидеть эту запутанность, нам необходима полноценная дискуссия. И если через этот процесс мы сможем взглянуть на проблемы чуть глубже, то сможем освободиться от гнева и взаимных обвинений. Если это сделает возможной продуктивную дискуссию, то именно тогда и сможет начаться обсуждение путей к примирению.

Однако за прошедшие с того момента восемь лет та самая продуктивная дискуссия, в которой была острая необходимость, так и не состоялась в тех кругах, где она была важнее всего. И, как следствие (что вполне естественно), ситуация вокруг корейско-японских отношений за это время принципиально почти не изменилась. Таким образом, моя предпринятая восемь лет назад попытка проделать направленные на примирение трещины в наших закостенелых воспоминаниях закончилась неудачей.

В той книге, как и в других моих работах по корейско-японским отношениям (Преодолевая антияпонский национализм, коллективный труд Метаистория корейско-японского исторического восприятия и др.), основной упор я делала на критику национализма. Однако со временем я осознала, что одной лишь критикой национализма невозможно разрешить узлы корейско-японских противоречий.

Предисловие
Снова ради продуктивной дискуссии

Поэтому, возможно, вполне закономерно, что попытка той книги оказалась неудачной. Конфликт между Кореей и Японией оказался переплетен гораздо сложнее, чем представлялось. Настоящая книга это еще одна попытка осмыслить ту сложную структуру, из-за которой сегодня нам приходится задаваться вопросом уже о том, почему эта проблема не решается на протяжении более чем 20 лет.

Прежде всего, ситуация вокруг проблемы женщин для утешения стала намного хуже, чем тогда. И главной причиной ухудшения послужило то, что наше понимание того, кем именно были женщины для утешения, оставалось недостаточным. На самом деле феномен женщин для утешения невозможно объяснить через какой-то один-единственный образ. Тем не менее на протяжении всего этого времени в нашем сознании всплывал лишь один собирательный образ.

Само собой разумеется, что, когда существует проблема, требующая решения, необходимо собрать о ней как можно больше информации. Ведь только тогда можно вынести правильное суждение о ситуации, не так ли? Однако среди этой информации порой могут попадаться и те истории, которые нам совсем не хочется слышать. Но эти 20 лет были временем, когда из всего массива данных избирательно извлекались только угодные нам истории, и на их основе создавалась новая память о женщинах для утешения.

В результате в нашем внутреннем представлении женщина для утешения это либо хрупкая девушка, либо активистка, которая, несмотря на преклонный возраст, ведет непримиримую борьбу. Однако это, по правде говоря, не столько их собственный подлинный облик, сколько образ той женщины для утешения, которую хотели видеть мы. В этом смысле данная книга является попыткой вновь соприкоснуться с теми их воспоминаниями, которые мы так насильственно вычеркнули.

Но эта попытка, как я ощутила на себе, не приносит душевного покоя; более того, это болезненный процесс. Тем не менее причина, по которой я хочу разделить этот дискомфорт и боль с читателем, только одна: без прохождения через эту боль и дискомфорт невозможно разрешить проблему женщин для утешения. К примеру, каково это услышать голос одной из них, говорящей: Мы ведь тоже были полноценными солдатами (Корейские военные женщины для утешения, увезенные насильно. Том 3, стр. 246), и прямо взглянуть на ту болезненную изнанку колонии, которую символизируют эти слова?

Еще одна причина, по которой необходимо делать эту трудную и некомфортную работу, заключается в том, что, пока мы отворачиваемся от этих фактов, японцы, считающие, что в колониальном правлении не было ничего плохого, активно используют эти же факты, но в искаженном виде.

Большинство тех, кто включился в эту деятельность, испытывают крайние антикорейские чувства. Их антикорейские настроения постепенно нарастали, особенно на протяжении последних 10 с лишним лет. И во многом этот негатив подпитывается мыслью о том, что корейцы не прощают их и бесконечно сыплют обвинениями в спорах об истории, начавшихся с ранних 1990-х годов. Проблема в том, что в японском обществе сейчас стремительно растет число людей, которые, даже не соглашаясь с радикальными лозунгами правых, начинают разделять их эмоции. Теперь не только антикорейские активисты, но даже те, кто хорошо знал и любил Корею, говорят следующее: Я чувствую, что коммуницировать с Кореей дальше становится уже невозможно (профессор, специалист по Корее). До сих пор Корея была для Японии особенной страной. Но Корея не ценит этих чувств Японии, так что, как выясняется, это была безответная любовь. Пожалуй, пора оставить эти эмоции и начать относиться к Корее как к обычному государству... (дипломат). Мне нравится Корея, но корейцы доходят до лжи, чтобы очернить Японию, и, кажется, никогда её не простят. Мне уже начинает не нравиться Корея, что же мне делать? (студент университета).

Иными словами, пройдя через 20 с лишним лет конфликтов вокруг исторических проблем, обе страны оказались в состоянии глубокого коммуникационного вакуума. Дипломатические каналы не функционируют уже больше года, и сегодня граждане двух стран считают, что совершенно не способны понять противоположную сторону. В центре этого противостояния находится проблема женщин для утешения, и японцы убеждены, что Корея, прибегая к искажениям на международной арене, наносит ущерб чести Японии.

Поэтому я решила снова вернуться к отправной точке и переосмыслить проблему женщин для утешения. Еще в своей книге восьмилетней давности я писала о том факте, что Япония по-своему принесла извинения и компенсации в рамках этого вопроса, а также о том, что часть женщин для утешения приняли эти извинения и компенсации. Однако организации поддержки отвергли те шаги, и именно поэтому сегодня мы привыкли думать, будто никаких извинений и компенсаций со стороны Японии не было вовсе. Независимо от того, верно это суждение или ошибочно, раз уж проблема женщин для утешения превратилась в столь серьезный межгосударственный кризис, мы больше не можем оставлять право судить о ней исключительно организациям поддержки или узкому кругу исследователей. Тем не менее на протяжении последних 20 лет именно мнение этой немногочисленной группы лиц определяло позицию Южной Кореи в данном вопросе, и в результате их взгляды начали полностью управлять корейско-японскими отношениями.

Само по себе то, что это меньшинство, не является проблемой. Однако, как станет ясно из текста книги, далеко не все их суждения являются абсолютной истиной или правдой. Несмотря на это, в течение долгих лет никто не мог высказать ни единого возражения против мнения организаций поддержки, когда речь заходила о женщинах для утешения. Однако я утверждаю с полной уверенностью: в рамках нынешнего подхода проблема женщин для утешения решена не будет.

Если эта проблема не найдет разрешения, корейские учебники истории, по всей видимости, так и зафиксируют: В конечном счете Япония не принесла никаких извинений и не выплатила никаких компенсаций за проблему женщин для утешения. Но это не может быть правдой. В силу этого обстоятельства я просто не могла не написать об этом снова. И дело не только в стремлении к хорошим корейско-японским отношениям. Я не могла безучастно наблюдать за тем, как в атмосфере вражды и конфронтации рушится здание доверия, которое долгие годы втайне от посторонних глаз возводили люди, стремившиеся к взаимопониманию двух стран и восстановлению доверия в Восточной Азии.

И главное, я не могла сидеть сложа руки, видя, как дискурсы, разжигающие рознь, ранят ранимые души людей и заставляют их закрывать свои сердца.

Еще одна причина, по которой я пишу о проблеме женщин для утешения, заключается в том, что этот вопрос не просто застрявшее в ожидании решения прошлое, но и наше настоящее. Проблема женщин для утешения тесно связана и с проблемой существующих в Японии и Корее американских военных баз. Однако мышление, рассматривающее феномен женщин для утешения как нечто специфическое и присущее исключительно Японии, мешает увидеть эту общую структуру. Именно поэтому нынешнее движение, декларирующее стремление к миру, на деле не способно этот мир построить.

Настоящая книга представляет собой упорядочивание этих мыслей. Я испытываю определенный страх перед тем, как будет принято это произведение, оказавшееся в итоге вызовом мировому здравому смыслу. Однако, какая бы судьба ни ждала её в ближайшем будущем, я верю, что со временем эта книга сможет стать маленьким кирпичиком для преодоления внутренних расколов в нас самих и расколов во всей Восточной Азии, порожденных колониальной эпохой. Поэтому мне хочется направить эту книгу прежде всего тем, кто был ранен противостоянием и разделением, которые творит история, но кто, несмотря ни на что, пытается перешагнуть через эти раны ради созидания мира и доверия.

(Часть этой книги составляют статьи, которые публиковались сериями в японском интернет-издании в течение пяти месяцев, начиная с декабря 2012 года. Чтобы избежать повторов, текст был слегка доработан, однако само содержание осталось практически без изменений. WEBRONZA, декабрь 2011 г. май 2012 г.)

17 июля 2013 года,

В преддверии шестьдесят восьмой годовщины 15 августа (Дня освобождения Кореи)
Пак Юха

Часть 1

Кто такие женщины для утешения управление государства, соучастие посредников

Глава 1. Между насильственным увозом и мобилизацией нации

1. Вина и преступление кто же увозил насильно?
Кто же такие на самом деле женщины для утешения? Это корейские девушки, которые в юном подростковом возрасте, независимо от их собственной воли, были насильно увезены японской армией и подверглись сексуальному насилию, подобно рабыням. Именно таким нам видится образ женщин для утешения.

Однако человек, который первым открыл существование женщин для утешения всему миру, на самом деле был не корейцем, а японцем. Им был журналист по имени Како Сэнда (). В 1973 году он опубликовал книгу под названием Обвинение 80 тысяч безгласных женщин: Военные женщины для утешения (). Уже по одному названию книги понятно, что она написана с позиции защиты военных женщин для утешения. В послесловии Сэнда рассказывает о мотивах написания этой работы следующим образом:

Мой интерес к женщинам для утешения зародился в 39-м году эпохи Сёва (1964 г.), когда издательство газеты Майнити Симбун выпустило фотоальбом История японских войн (). Эта книга редактировалась как специальное приложение к журналу Клуб Майнити (). Мне было поручено отобрать и отредактировать фотографии из десятков тысяч снимков, сделанных специальными корреспондентами Майнити Симбун за период 15-летней войны (период от Маньчжурского инцидента до поражения в войне Прим. цитирующего лица).

В ходе этой работы я обнаружил несколько десятков странных фотографий женщин. Женщины, по всей видимости кореянки, марширующие вместе с армией. Поза с тюком на голове это привычная манера, которую часто принимают корейские женщины. Сцена, предположительно снятая сразу после оккупации, где женщины в японских кимоно садятся в автомобиль. Женщина с прической в японском стиле, ловящая на себе презрительные взгляды китайцев. В описании к фотопленкам слова женщина для утешения не было. Однако, пытаясь выяснить подлинную личность этих женщин, я впервые узнал о самом феномене женщин для утешения.

Далее Сэнда отмечает, что использовал любые возможности, чтобы выяснить реальное положение этих женщин, но участники войны почему-то уклонялись от разговоров о конкретных фактах, а те, кто всё же рассказывал, упорно настаивали на полной анонимности. Позже он встретил врача, служившего на фронте военным медиком, и узнал, что тому было приказано проводить осмотр женщин для утешения, и он составил об этом медицинский отчет. Кроме того, благодаря этому рапорту удалось узнать и о процессе, в ходе которого армейское руководство обратило пристальное внимание на корейских женщин (Однако сообщается, будто дочь этого военврача заявляла протест Сэнде по поводу фрагмента, где утверждалось, что именно данный врач придумал систему женщин для утешения. Куни Амако, 2001). В любом случае, позиция, с которой пишет Сэнда, очевидна, когда он указывает: Нет нужды вновь повторять трагедию корейских женщин для утешения, на которых обратила внимание армия. В самом начале книги Сэнда также пишет:

Если заглянуть в словарь Кодзиэн (), то в статье "Женщины для утешения" указано: "Женщины, которые сопровождали армейские подразделения на полях сражений и утешали солдат и офицеров". В том, что слово "утешали" употреблено в прошедшем времени, и кроется их печаль. С тех пор прошло 28 лет, и никто не говорит о них. Но если бы нашлась женщина для утешения, способная заговорить, она бы точно сказала: "Наша печаль никогда не превратится в окаменелость".

Цифра количества женщин для утешения, названная Сэндой, содержит в себе определенные проблемы, которые мы разберем позже. Однако совершенно очевидно, что его книга стала первым изданием, сфокусировавшимся на трагедии женщин для утешения и привлекшим к ней внимание общества.

, , (данная строчка стерта по решению суда во 2-м издании). Суть интереса и главного тезиса этой книги заключается в вопросе: почему существует компенсация за жертвы солдат ради государства, но её нет для женщин для утешения? И забегая вперед, можно сказать, что взгляд Сэнды стал тем (текст стерт), который последовал далее.

На самом деле, стоит открыть хотя бы один том сборников свидетельств самих женщин для утешения, как сразу становится ясно, что этот феномен имел самые разнообразные аспекты, которые никак не укладываются в один лишь известный нам стереотипный образ. В этом смысле противоположные образы женщин для утешения, которых придерживались как сторонники их поддержки, так и отрицатели, стали результатом игнорирования или сокрытия тех свидетельств пострадавших, которые выходили за рамки желаемой ими картины.

Это происходило не обязательно умышленно, а скорее потому, что исследования и выступления, появившиеся после возникновения проблемы женщин для утешения, рассматривали этот вопрос исключительно сквозь призму колониального господства и послевоенного урегулирования со стороны Японии. Иными словами, защита или критика Японии (армии), требования или протесты против необходимости извинений и компенсаций превратились в споры не просто о прошлом, а о реальной политике, в которой стояли сами авторы. Соответственно, эти дискуссии не были свободны от сиюминутных политических целей. То, что книга Сэнды, выражая сочувствие и раскаяние перед трагедией корейских женщин для утешения, смогла нарисовать пусть и грубыми мазками общую картину их феномена, произошло именно благодаря его свободе от текущей конъюнктуры реальной политики тех лет.

В книге Сэнды также приводятся интервью с женщинами для утешения, которых он разыскал, приехав в Корею в начале 1970-х годов то есть более 40 лет назад. Иными словами, в этой книге перед нами предстают не сегодняшние престарелые бабушки, а женщины, которые были на сорок лет моложе и живыми голосами рассказывали о пережитом опыте. Более того, на страницах его работы появляются не только японские женщины для утешения, но и солдаты, пользовавшиеся станциями утешения, и даже посредники (брокеры), которые занимались набором этих женщин. Таким образом, эта книга является единственным трудом, где представлены практически все ключевые участники, упоминаемые в свидетельствах женщин.

Среди женщин для утешения японской армии, что вполне естественно, было немало и самих японок. Тем не менее после того, как возникла проблема женщин для утешения, со стороны Японии публично не выступила ни одна женщина. Точно так же не подали голоса ни агенты по найму, ни владельцы публичных домов (сутенеры). То, что проблема стала восприниматься исключительно в рамках дуальной структуры японская армия против корейских женщин, во многом обусловлено и этим обстоятельством.

Однако в свидетельствах корейских женщин очень часто всплывают истории об агентах по найму, сутенерах и управляющих, которые забирали и увозили их (сборники Насильно увезенные корейские военные женщины для утешения, тома 15 и др., далее цитируются в формате Насильно 1). Несмотря на это, почти никто, кроме лиц, отрицающих проблему женщин для утешения, не делал акцент на этой части. Лишь недавно один японский исследователь отметил следующее:

Если еще раз оглянуться на свидетельства корейских женщин, ставших жертвами системы "женщин для утешения" японской армии, и на стоящие за ними их личные жизненные истории, то можно заново обнаружить важный факт: среди них было огромное количество девушек, которых обманом завлекли те, от кого они ждали помощи в трудоустройстве. Им обещали, что они "смогут учиться во время работы", "смогут жить независимо, не выходя замуж" или "смогут носить красивую одежду и зарабатывать хорошие деньги". И в большинстве случаев это были бедные девушки, оказавшиеся вне рамок защиты и жестких оков конфуцианской семьи, либо бедные девушки, которые бежали из семей, отказываясь от брака против их воли.

К примеру, как хорошо известно, госпожа Сон Синдо в шестнадцатилетнем возрасте вышла замуж за человека, выбранного её родителями. Сбежав из дома мужа, она переезжала от одних знакомых к другим, подрабатывая няней. В это время корейская женщина в возрасте около 40 лет привлекла её словами о том, что "работая ради страны на фронте, можно стать независимой и не выходить замуж", и отвезла её в "агентство по найму" в Синыйджу. После этого её отправили в Фэнтянь (название города Шэньян в период существования Маньчжоу-го), Ханькоу, Ухань и другие места, где принудили стать "женщиной для утешения". Вполне вероятно, что на фоне возросшей в 19201930-х годах социальной мобильности дельцы использовали банальное стремление девушек вырваться из суровой реальности. С помощью сладких обещаний они завлекали их, пользуясь тем, что девушки были оторваны от защитных функций своих семей, и доставляли на "станции утешения" (Аканэ Онодзава, стр. 11).

Тот факт, что многие бедные женщины из колонизированной Кореи, желая учиться или просто поесть белого риса, попадались на удочку корейских или японских предпринимателей и отправлялись на станции утешения, уже отмечался мною ранее (Ради примирения). Критически важно то, что виновниками, оставившими глубокие раны на душе и теле женщин, были не только солдаты, но и сутенеры, хозяева заведений или управляющие, под чьим непосредственным контролем они находились. Именно эти люди избивали нас железными прутьями (Насильно 1, стр. 63), заставляли терпеть удары железными штырями (стр. 64) и били по щекам и пинали ногами, если мы отказывались принимать солдат (стр. 78). Если солдат заходило мало, хозяин маgroupно избивал нас, заявляя: "Вы ведёте себя с клиентами так, что они чувствуют себя скверно и поэтому не приходят" (стр. 79). Среди них были японцы, но было и немало корейцев.

Вышеупомянутый исследователь продолжает:

Разумеется, нельзя забывать, что в Корее существовали и немалочисленные примеры, когда женщин похищали и увозили военные ведомства с применением прямого насилия, абсолютно не считаясь с их происхождением или социальным положением. Случаи, когда старосты деревень, квартальные или полицейские то есть лица, непосредственно олицетворявшие колониальное управление, сами становились организаторами отправки женщин на станции утешения с помощью обмана, наглядно доказывают, что набор женщин для утешения являлся прямой формой насилия колониального режима. Однако из свидетельств видно, что повсеместно процветал и обман со стороны тех, кто не являлся представителем колониальной администрации. При этом очевидно, что методы обманного рекрутинга, применявшиеся в мирное время, в военные годы стали напрямую использоваться колониальными властями.

Если рассуждать подобным образом, то виновниками создания системы набора женщин для утешения в колонии выступали не только японская армия или предприниматели, действовавшие в рамках системы государственного надзора за проституцией. Важно учитывать характер существования тех лиц, для которых посредничество между женщинами внутри семей и рынком труда в обычное время было повседневным заработком, либо тех, кто занимался прямой торговлей женщинами под прикрытием такого посредничества.

Данный исследователь, обращающий внимание на фигуру посредника, который на предварительном этапе завлечения на станции утешения действовал методами, близкими к похищению и обману, вовсе не относится к лагерю так называемых правых сил, известных в Корее как отрицатели этой проблемы. Это со всей очевидностью подтверждается тем, что журнал Исследования военной ответственности (), где опубликована данная статья, представляет собой научное издание академического общества, стоящего на позициях глубокого раскаяния за военные преступления Японии. И именно такой исследователь сейчас начинает фокусироваться на факте существования этих посредников.

В книге Сэнды приводится интервью с посредником, которого он разыскивал на протяжении нескольких месяцев (стр. 24). Этот человек выполнял роль содержателя публичного дома, когда в 1938 году Экспедиционная армия в Центральном Китае (Накадзи) впервые набирала военных женщин для утешения. Данный делец рассказывает, что собирал женщин, получив прямой запрос от военных.

По этой причине Сэнда отмечает: Можно понять, что в случае с первой группой женщин для утешения набор инициировался армией, однако сами военные непосредственно процессом вербовки на местах не занимались. Разумеется, он не упускает важного уточнения: Но это не означает, что армия не была вовлечена в процесс набора (стр. 25). В итоге он приходит к выводу, что поскольку японская сухопутная армия сажала на транспортные суда и везла на фронт лиц, не являвшихся ни военными, ни вольнонаёмными, ни официальными армейскими поставщиками (стр. 25), то такие предприниматели были для армии своего рода решалами, выполнявшими любую необходимую грязную работу.

То, что в эпоху японского правления случаи завлечения обманом и перепродажи молодых девушек были частым явлением, регулярно подтверждают тогдашние газеты. К примеру, статья в газете Мэиль Синбо от 11 января 1937 года:

Чхве Джэхён (37 лет) и его жена Ли Соннё (24 года), проживающие в деревне Ёнджонри волости Вольчхонмён уезда Кимдже, несколько дней назад вступили в преступный сговор. Они выманили Ян Гын (12 лет), вторую дочь Ким Инсопа, проживающего в той же деревне. Они уже составляли договор о продаже девочки в качестве прислужницы (заложницы) китайскому ресторатору Чжан Укёну в квартале Кэбокчон-2 в Кунсане за сумму выкупа в 50 вон, когда были обнаружены полицией и сейчас находятся под строгим допросом (Цитата по материалам Комиссии по установлению истины о насильственной мобилизации в период японского колониального правления, стр. 55).

Теми, кто выманил всего лишь двенадцатилетнюю девочку, чтобы продать её китайцу в качестве служанки-заложницы, оказались её собственные односельчане. Подобные статьи периодически появлялись в прессе тех лет. Банда, похищавшая девушек под видом удочерения и принуждавшая к проституции; вскрылись факты продажи деревенских девушек, задержаны полицией Тонмун (та же газета, 17 марта 1937 г.), Полиция Сувона ликвидировала банду из 4 похитителей деревенских девушек, ведется допрос (30 апреля 1937 г.), О! Несчастные девушки, 150 жертв ядовитых клыков, вскрылись масштабы преступлений банды похитителей супругов Ха Юнмён (7 марта 1939 г.), Сладкие обещания трудоустройства, а местом назначения неожиданно оказался бордель. Сначала сказали стирать белье, а потом наноси макияж (14 марта 1937 г.) вот лишь некоторые из них.

Действительно, одна из женщин для утешения, появившаяся перед нами в 1990-х годах, рассказывает следующее:

Это было в декабре 1939 года, когда мне исполнилось семнадцать лет. В один из дней подруга сказала, что есть человек, который может устроить нас на работу, и предложила вместе поехать в Японию. Я подумала, что страдать одинаково придется что в Корее, что в Японии, но поскольку говорили, что жизнь в Японии лучше, я в тот же день ушла из дома. Вместе с подругой мы встретили корейскую семейную пару, приехавшую из Синыйджу, и там, кроме нас, было еще четыре девушки. Эта корейская пара предоставила нам жилье и еду, а также купила нехитрую одежду. Нам всем коротко состригли волосы и заставили ухаживать за своей внешностью (Насильно 1, стр. 62).

Впоследствии через Синыйджу, Пусан, Симоносеки и Тайвань она оказалась на станции утешения в китайском Гуандуне.

Затем, в один из дней, как мне помнится, когда мне было то ли двадцать, то ли двадцать один год. Я уложила ребенка спать и разговаривала с местными служанками, когда к нам подошли корейский мужчина и японский мужчина. На них были европейские костюмы, и они выглядели молодо. Подойдя, они спросили: "Сколько ты получаешь в Кванджу?". Когда я ответила: "Я не получаю зарплату, просто ем и мне дают одежду", они воскликнули: "Ох уж эти корейцы, сущие грабители!". Они заявили, что если я поеду с ними в Осаку (Япония), то смогу заработать много денег. Ослепленная мыслью о деньгах, я пошла за ними, даже не спросив, что это за работа (Там же, стр. 76). И затем через Осаку она попала на станцию утешения в Шанхае.

По правде говоря, в многотомных сборниках свидетельств те женщины для утешения, которые утверждают, что были угнаны напрямую японскими военными, составляют скорее меньшинство. Подавляющее большинство свидетельниц говорят о том, что покинули дом, поддавшись именно на подобный соблазн и уговоры.

Конечно, вполне вероятно, что случаи, подобные описанному в книге Сэнды, когда армия напрямую поручала посредникам набор женщин для утешения, были нередки. Однако доказательств того, что военные приказывали посредникам использовать любые методы, включая обман или похищение, чтобы забирать девушек без разбора, до сих пор не обнаружено. Напротив, существуют документы, свидетельствующие о прямом запрете на такой беспорядочный и грубый набор (см. <Фото 1>). Эти материалы демонстрируют, что даже если и находились отдельные военные, увозившие девушек силой, это не являлось официально одобряемой практикой.

Армии, нуждавшейся в женщинах для утешения, очевидно, казалось, что существующих местных публичных заведений и уже созданных станций утешения недостаточно для обеспечения контингента численностью более 3 миллионов солдат. Соответственно, возникло стремление привлечь как можно больше женщин, и дельцы, которые напрямую слышали или узнавали о таком спросе (как тот посредник из книги Сэнды), с высокой долей вероятности включались в процесс набора. В те годы объявления о наборе женщин для утешения даже открыто публиковались в газетах (см. стр. 83, <Фото 4>), что также указывает на то, что женщины для утешения являлись объектом вполне официального рекрутинга.

Тот факт, что японская армия породила саму идею и организовала набор женщин для утешения под предлогом утешения солдат, оказавшихся в неординарных условиях затяжной войны, является неоспоримой истиной. И именно этот рост спроса со стороны военных послужил причиной того, что обман и похищения приобрели столь массовый характер. В этом смысле Япония, создавшая гигантский спрос за счет размещения войск на чужих территориях и ведения многолетней войны, является главным субъектом, который должен нести ответственность за данную проблему. Более того, даже устанавливая определенные правила контроля, японское командование знало о процветании незаконных методов вербовки, но не прекратило сам набор, что делает вину японской армии еще более весомой. Ведь молчаливое попустительство это тоже форма соучастия.

Но вместе с тем мы не можем игнорировать и существование тех лиц, которые использовали этот армейский спрос ради собственной наживы и активно содействовали тому, чтобы откликаться на запросы правителей, увозя соотечественниц на растерзание в далекие чужие страны. Тот факт, что в те годы подобные действия пресекались и карались по закону, как раз и говорит о том, что их деяния являлись преступлением, а следовательно, на них также лежит неоспоримая вина. Если использовать терминологию тех, кто клеймит проблему женщин для утешения как преступное деяние, то именно посредники были теми преступниками, которые должны нести прямую юридическую ответственность.

Когда мы задаемся вопросом о принудительном характере системы женщин для утешения, нам в первую очередь необходимо спросить о принуждении со стороны невидимого колониализма, государства и патриархального строя. Но одновременно с этим мы должны привлечь к ответу и тех, кто на практике содействовал реализации и поддержанию этой структуры.

Фото 1. Документ от 4 марта 1938 года (13-й год Сёва) О наборе работников для военных станций утешения, направленный начальникам штабов Северо-Китайского фронта и Экспедиционной армии в Центральном Китае. В тексте содержится предписание осуществлять строгий контроль над лицами, набирающими персонал для станций утешения, и подбирать их надлежащим образом, чтобы в процессе набора не наносить ущерб престижу армии и не провоцировать социальные проблемы.

Иными словами, чтобы в полной мере оценить ответственность за те страдания, на которые были обречены женщины для утешения, нам необходимо разграничивать действия, которые в те времена еще не осознавались как грех, и те деяния, которые уже тогда юридически квалифицировались как регулируемое преступление, и рассматривать их вместе.

Однако до сих пор те, кто пытался разрешить эту проблему, ни разу не ставили вопрос о преступлениях самих посредников. В последнее время, по мере того как до широкой общественности стала доходить информация о том, что военные далеко не всегда увозили девушек лично, фигуры посредников и промежуточных агентов начали открыто демонстрироваться в массовой культуре (например, в телесериале 2012 года Свадебная маска и др.). Но даже там посредники выводятся исключительно как сугубо пассивные исполнители, действовавшие по прямому приказу Генерал-губернаторства Кореи и японской армии. Однако коль скоро виновниками несчастий этих женщин выступала не только японская армия (как субъект системного принуждения), но и те люди, которые их туда отправляли или подвергали истязаниям на местах, мы не имеем права закрывать глаза на их вину и преступления. Чтобы видеть проблему женщин для утешения во всей полноте, необходимо четко понимать, кто выступал субъектом системного принуждения, а кто субъектом принуждения практического, повседневного.

2. Предшественницы женщин для утешения, караюки-сан расширение влияния государства и перемещающиеся женщины

Похитители и японские девушки Посредники никогда не были лишь пассивной стороной в вопросах похищения и эксплуатации женщин.

В самой Японии, начиная с раннего периода Нового времени, нередко случалось так, что совсем юных девушек обманным путем забирали из семей и продавали за границу. В подавляющем большинстве это были добрые и отзывчивые дочери из беднейших семей, едва сводивших концы с концами, причем особенно часто подобные явления происходили в регионе Кюсю, географически близком к азиатскому материку.

Уезжая в неизвестность, эти девушки шли на самопожертвование исключительно ради того, чтобы помочь своим родителям и родному дому. Земляки называли таких девушек с чувством определенной благодарности караюки-сан (хотя иероглиф кара пишется как [Тан], в те времена им обозначали не только Китай, но и любую заграницу в целом. Юки-сан означает человек, который едет, то есть женщина, отправляющаяся за рубеж на заработки). Пересекая Корейский пролив, они продавались в публичные дома системы государственного надзора за проституцией (конгчхан), созданные в различных частях Кореи и Китая, а порой их уносило ветром судьбы в Юго-Восточную Азию и даже Индию (Кадзуэ Морисаки, Караюки-сан, 1976 г. Вся дальнейшая дискуссия в этом подразделе, если не указано иное, строится на цитатах из этой книги. Её автор, Кадзуэ Морисаки, написала эту работу на основе личных бесед с реальными караюки-сан и приемной дочерью одной из них).

Как результат, уже в 1920-х годах на территории Кореи, Китая и Сибири коренные бедные японские девушки трудились в качестве домашней прислуги или работали в заведениях секс-услуг. Со временем слово караюки-сан, изначально означавшее просто человек, уехавший на заработки за море, превратилось в термин, обозначающий женщин, проданных за границу. А поскольку проданные женщины чаще всего оказывались в условиях жизни лицензированных кварталов (ювак), то и фронтовых женщин для утешения, которым впоследствии пришлось аналогичным образом предоставлять сексуальные услуги, солдаты порой тоже называли этим именем (Там же, стр. 19).

Япония еще с доэволюционных времен превратила бордели в легальные институты (конгчхан), контролируемые государством, и сохранила эту систему надзора даже после формирования современного государства. Чтобы предотвратить продажу за рубеж слишком юных девочек, было установлено правило, согласно которому лица моложе 15 лет не могли становиться легальными проститутками. Тем не менее этот Закон о защите эмигрантов был сформулирован так, что было решено не применять его положения в отношении двух стран Кореи и Цинской империи (Китая) (стр. 116). Причину этого Морисаки объясняет тем, что данные женщины служили средством для удержания и закрепления на местах японских мужчин (найтин), которые первыми перебирались в Корею или Китай. Соответственно, (японское правительство) сознательно закрывало глаза на женщин, работающих за рубежом, не применяя закон об эмигрантах к Корее и Китаю, поскольку считало систему легальной проституции необходимой для новых территорий (стр. 117).

То, что Япония попустительствовала вывозу несовершеннолетних девушек бандами похитителей, можно объяснить стремлением государства утешить тоску по родине тех японских мужчин, которые в одиночку перебирались в Корею или Китай для расширения экономического влияния империи. Иными словами, это было течение, направленное на то, чтобы удержать и зафиксировать расширившуюся государственную мощь, не давая японцам возвращаться на родину из-за ностальгии или бытового дискомфорта на новых местах. И именно караюки-сан стали той силой, которую мобилизовали для обслуживания этих имперских желаний.

По этой причине в период до и после Русско-японской войны масштабы похищений и контрабандного вывоза караюки-сан заметно возросли, и каждый стремился тайно покинуть страну, держа курс на оккупированные территории. При этом жадные до наживы предприниматели хлынули потоком, отправляя девушек на новые земли (стр. 126). Морисаки цитирует газеты тех лет следующим образом:

Население Сингапура составляет около 250 тысяч человек. Проживающих там японцев около 1800 человек. Однако сообщается, что большая часть из них это женщины, занимающиеся постыдным промыслом (чуопбу). Кроме того, по словам одного проживающего здесь господина, две трети из них это женщины, которые в одиночку решились покинуть родину и пошли на контрабандный выезд. Остальная же треть это девушки, попавшие в руки бесчестных людей и приехавшие сюда, будучи обманутыми сладкими обещаниями, чтобы продавать свое тело (Фукуока Ничиничи Симбун, 6 мая 1909 г.).

Из этого видно, насколько активно действовали японские сети торговли женщинами (стр. 180) после Русско-японской войны. Газеты 1910 года, когда Корея была аннексирована, также живо передают атмосферу тех дней:

Примерно с 30 августа число пассажиров внезапно выросло до колоссальных масштабов, так что многие регулярные паромы были не в состоянии вместить всех желающих. Это люди, которые вместе с объявлением об аннексии поспешили ринуться туда, чтобы извлечь легкую наживу по принципу "собрать просо мокрыми руками". Однако особенно бросается в глаза то, что среди них огромное количество молодых женщин.

Они отправляются в Корею, чтобы стать прислужницами в питейных заведениях (чакбу) ради заработка всего в 20 или 30 иен. Более того, у них при себе имеются документы, подтверждающие согласие родителей расписки о том, что они доверяют судьбу дочери хозяину борделя, который волен поступать с ней по своему усмотрению (Фукуока Ничиничи Симбун, 6 сентября 1910 г.).

В выходившем тогда в Корее журнале Корея и Маньчжурия () публиковалось немало рассказов, сюжеты которых были построены вокруг этих приехавших японских женщин. Это происходило в условиях, когда если взглянуть на структуру занятости среди 17 281 работающего японца из общего числа 43 253 японских резидентов, проживавших в Кёнсоне (Сеуле), то профессия домашней прислуги с 961 человеком находилась на 4-м месте в рейтинге, а так называемые гейши 2-го разряда, относившиеся к сфере услуг, с 347 лицами занимали 12-ю строчку (Хо Сок, стр. 56). Выходившие тогда в Корее японоязычные газеты также открыто писали: Фактом является и то, что на обочине развития колонии женщины формируют скрытую, но мощную силу (Тёсэн Симбун, 23 февраля 1911 г., цитата по Хо Соку, стр. 62).

На самом деле японцы в огромных количествах переселялись и жили в Корее еще задолго до того, как произошло официальное слияние двух стран. И среди них было немало обманутых, проданных девушек или бедных женщин, у которых не оставалось иных путей для выживания. Их перемещение стимулировалось и молчаливо одобрялось как государственной властью, так и частными предпринимателями.

В этом смысле прямыми предшественницами и прообразом более поздних корейских женщин для утешения были именно караюки-сан, то есть сами японские женщины. Они точно так же были бедными деревенскими девушками, которые поддавались на обманчивые посулы или продавались по воле собственных родителей. Иными словами, японские женщины для утешения точно так же являлись продуктом патриархальной системы и государственной дискриминации в отношении социально незащищенных слоев бедных женщин.

То, что они утешали японских военных еще во времена Русско-японской войны, говорит о том, что станции утешения, создание которых принято приписывать исключительно 1930-м годам, на самом деле существовали задолго до этого. И у истоков этой системы стояли именно японские женщины, а центральную роль в ней играли заведения, управляемые гражданскими лицами.

Интересно, что эти женщины, которые изначально шли на самопожертвование ради семьи, а не государства, и обладали развитым чувством исключительно земляческой идентичности, с началом реальных войн начали демонстрировать сильное японское национальное самосознание, поддерживая мужчин с тыла (стр. 182).

Национальные активисты (тиси) питали иллюзии относительно императорского государства, в то время как караюки-сан лелеяли иллюзии о счастье и благополучии своего родного дома. И хотя эти две группы жили в совершенно разных измерениях, между ними порой неожиданно возникали точки соприкосновения. Пересекавшие море активисты использовали бордели, где трудились караюки-сан, в качестве своих опорных баз. И в хрониках Биографии первопроходцев и активистов Восточной Азии () указывается, что они "активно опекали и поддерживали их". Эти мужчины уважительно называли караюки-сан "армией дочерей" (нанджагун) (стр. 226).

Термин армия дочерей () это метафора, уподоблявшая женщин, тяжело трудившихся на самом дне социальной лестницы, военнослужащим. Это слово возникло тогда, когда лица, мобилизованные для удовлетворения имперских амбиций государства, вдруг начали восприниматься как полезные элементы, выполняющие важную роль ради страны (хотя, разумеется, это было лишь манипулятивной риторикой государства ради продолжения мобилизации). Впоследствии этим же именем армии дочерей военные называли и фронтовых женщин для утешения (см. <Фото 2> с описанием к фотографии женщины для утешения из специального приложения к журналу Клуб Майнити История японских войн). Таким образом, женщины для утешения являлись одновременно и жертвами мужчин и государства, и лицами, на которых режим накладывал обязанность разыгрывать роль патриоток (Ради примирения).

Безусловно, это было абсурдной и циничной уловкой со стороны государства, однако для самих женщин, влачивших горькое существование на задворках чужбины, подобная роль могла служить источником определенной гордости и давать внутренние силы для выживания. В окрестностях Сингапура насчитывалось почти 6000 караюки-сан, и каждая зарабатывала около 1000 долларов в год. Эти деньги японцы брали взаймы для ведения коммерции... (стр. 232).

Эта история показывает, что зарубежные караюки-сан могли с гордостью чувствовать себя гражданами японского государства.

. . В новое время, когда перемещение между странами стало проще, именно караюки-сан мобилизовались для того, чтобы удерживать на местах мужчин (одним из примеров которых была армия), уехавших в другие страны для расширения экономического и политического влияния (символичен тот факт, что первыми клиентами караюки-сан были российские военные, пришвартованные в японском порту). И их роль заключалась в воссоздании атмосферы родины, включая сексуальное утешение.

Ситуация, в которой бедные девушки из бедных регионов Японии отправлялись далеко за границу и влачили там горькое существование, хорошо описана в книге Томоко Ямадзаки Бордель 8 в Сандакане. Караюки-сан из Нагасаки, о которой писала Ямадзаки, была женщиной, которую в юном возрасте родители продали посреднику, и она оказалась в Сандакане порту на Борнео, бывшем тогда британской колонией.

Соучастие корейцев торговля людьми и проституция

Среди них женщины, приехавшие на Корейский полуостров заниматься проституцией и забеременевшие, иногда отдавали своих детей как приемных дочерей корейцев (стр. 136). Главная героиня этой книги, приемная дочь караюки-san, была женщиной, которая выросла в корейском доме и ходила в начальную школу.

Они обслуживали в основном японцев, переехавших в Корею, но также и корейских рабочих. Примером тому служат люди, мобилизованные на строительство железной дороги.

Однако среди тех, кто управлял публичными домами вдоль железной дороги, были и корейцы. Морисаки пишет, что там, вероятно, был японский инвестор, и он тесно связывал деятельность со строительством, перемещая публичный дом в районы, куда перемещалась строительная площадка (стр. 140). На самом деле он является тем самым посредником, который появляется в самом начале этой книги, то есть человеком, привозившим девушек из Японии. Поэтому когда девушки умирали, Ли Гён Чхун отправлялся в Японию, чтобы восполнить их число (стр. 143).

Таким образом, в торговлю японскими женщинами с самого начала новой истории были глубоко вовлечены и корейцы. Немало корейцев было и среди посредников, превращавших женщин в утешительниц и делавших их товаром, и среди пользователей солдат или военных служащих, покупавших их сексуальные услуги. Иными словами, непосредственными субъектами, которые уводили силой утешительниц, были именно посредники.

Чтобы понять суть утешительниц, необходимо сначала узнать . То, что внутри этой системы существовала дискриминация, является фактом, но несчастье утешительниц было порождено не столько национальным фактором, сколько прежде всего бедностью, андроцентричным патриархатом и национализмом. И появление такого феномена, как корейские утешительницы, стало результатом того, что их место заняли корейские женщины.

Фото 2. Фотография утешительниц, опубликованная в книге Военная мощь Японии. Снимок сделан 18 июня 1938 года в Лююане на берегу реки Хуанхэ и объединен с фотографиями солдат на правой странице под общим названием Переправа. Японская армия также водила за собой женскую армию. Это люди, которых называют утешительницами. Они, среди которых было много корейских женщин, всегда следовали за наступающими войсками на передовую, но когда их попытались сфотографировать, они заулыбались, обнажив белые зубы. Возможно, для того, чтобы прогнать тоску по родине.

За этим стояли колонизация Кореи и перенесенная в колонию система лицензированной проституции (государственных борделей), а промежуточные посредники были элементами, возникшими в этом процессе.

Официальные и подпольные бордели различные типы станций утешения

Женщины ежедневно отправляли деньги домой через полевую почту. Отправляемые суммы (сокращено) вскоре уменьшились, так же как и у домашних проституток. Это произошло потому, что количество женщин постепенно росло. Увеличилось и число подпольных притонов для солдат и рабочих, которые не могли позволить себе посещение официальных кварталов красных фонарей (стр. 155).

Как видно из слов вскоре уменьшились, так же как и у домашних проституток, причиной, по которой караюки покидали родину и отправлялись в чужие края, за исключением случаев похищения, было то, что заработки там были лучше, чем внутри страны. Они покидали привычный дом и уезжали из-за невозможности найти работу на родине или из-за того, что заработная плата за границей была выше. Как мы увидим позже, эта связь между миграцией и экономикой сохраняется и в наши дни.

Куда бы вы ни поехали в Маньчжурии, везде найдутся притоны разврата, управляемые нашими японцами. Согласно исследованию, проведенному в мае текущего (1907) года, в Даляне насчитывается 167 гейш (кисэн), 282 хостес (официантки), 113 японских проституток и 76 китайских проституток, то есть более 700 секс-работниц. Трудно даже представить, сколько помимо них существует нелегальных проституток, не подавших заявление на получение лицензии (стр. 157, газета Фукуока Ничиничи Шинбун, 17 декабря 1907 г.).

Морисаки, перечисляя эти цифры, называет их всех проститутками. Хотя пути их деятельности различались, и гейши, обеспечивавшие песни и танцы, и официантки, разливавшие алкоголь, были теми, у кого мужчины могли купить не только песни или улыбки, но и их тела. На самом деле, некоторые из представших перед нами утешительниц также рассказывают, что они не только предоставляли сексуальное утешение, но и разливали алкоголь или исполняли песни и танцы. Иными словами, среди тех, кто давал показания в качестве утешительниц, помимо тех, кто предоставлял исключительно сексуальное утешение в местах сосредоточения военных, было, судя по всему, немало и тех, кто работал в ресторанах, совмещавших это с проституцией, выполняя роль официанток или гейш (в терминологии того времени). Цитируя эту газету, Морисаки вновь отмечает:

Таким образом, караюки-сан были полностью поглощены государственной системой лицензированной проституции. Эту картину можно было наблюдать не только на арендованных территориях, но и в любом месте, куда простиралась японская власть. Как в бывшей Маньчжурии, так и в крупных городах на севере и юге Цинской империи караюки-сан разделялись на официальных и подпольных и контролировались японской полицией (стр. 157).

Караюки-сан, перебравшиеся на северный континент, начали контролироваться системой государственной проституции, как только туда стала доходить японская суверенная власть. В соответствии с правительственной политикой, направленной на обогащение страны и укрепление армии, жандармерия часто ужесточала проверки проституток на сифилис (стр. 233).

Пройдя через этот процесс, к 1921 году число тех, кто занимался проституцией в Кореи, на Сахалине и в бывшей Маньчжурии, уже превысило 3000 человек (стр. 233).

Среди этих заведений существовали как официальные бордели учреждения проституции, получившие разрешение на деятельность от государства, так и подпольные бордели, не имевшие лицензии. Официальные бордели это, попросту говоря, места, которые контролировались государственной властью в лице полиции. И в азиатском регионе до того, как контроль перешел к армии, этим занималась полиция, а на полях сражений, где полиции не было, утешительниц стала контролировать японская армия.

Места, ставшие известными с 1990-х годов как станции утешения, скорее всего, включали в себя и такие ранее существовавшие кварталы красных фонарей. Возможно, туда относили и подпольные публичные дома, о существовании которых военные знали, но официально их не использовали.

Одна корейская утешительница рассказывает, что находилась на станции утешения, которой пользовались не только военные, но и гражданские лица, и так описывает эту обстановку:

Место, куда меня привезли, принадлежало тайваньцу и представляло собой большой одноэтажный дом. На окнах были решетки. У этого дома была вывеска. Говорили, что для получения вывески необходимо разрешение. (сокращено) У входа в ворота находился офис, где сидели хозяин и управляющий, а перед ним шел коридор. И по обе стороны коридора тянулся ряд комнат для девушек. (сокращено) Возле ворот росли цветы и деревья. У каждой из нас было по одной комнате, и в этих не очень больших комнатах были одеяла и одежда. Внутри дома было нечисто. Туалет был всего один. Женщины, сделав макияж и переодевшись, выходили и садились в комнате справа от офиса (Из сборника Принудительная мобилизация 2, стр. 34).

Солдаты, едва войдя, выбирали по одной понравившейся женщине и шли в комнаты. За воротами ждало множество военных и гражданских лиц. (сокращено) Гражданскими клиентами были в основном японцы и тайваньцы. Среди гражданских были и случайные посетители, приходившие на час, а также те, кто оставался на ночь таких бывало по нескольку человек в месяц. Ко мне из гражданских приходили в основном тайваньцы. Я понимала, что это тайваньцы, потому что они говорили не по-японски, их кожа была темнее, чем у японцев, и от них исходил другой запах. Одежда на них была обычной, гражданской. Это было отвратительно (стр. 35).

Тот факт, что нужно было получить разрешение, чтобы вывесить вывеску, и то, что заведением могли пользоваться гражданские лица указывает на то, что это учреждение управлялось и контролировалось не военными напрямую, а частными лицами. То, что армия выдавала разрешение этому месту, означало, что она определяла его как место, куда военным разрешено ходить (назначенное заведение). Сами утешительницы говорят, что японская армия, как правило, настоятельно рекомендовала посещать только назначенные заведения и запрещала ходить в любые другие места.

Эти обстоятельства говорят о том, что существовало множество обычных публичных домов, помимо тех, которые военные посчитали пригодными для посещения и наделили статусом назначенных. Среди них были как заведения, существовавшие ранее, так и новые места, созданные частными лицами, которые поняли, что из-за возросшего спроса этот бизнес приносит хорошую прибыль.

Упоминания о том, что высшие чины ходили в хорошие заведения в городе (где обычно можно было насладиться песней, танцами и алкоголем), в то время как обычные солдаты были вынуждены довольствоваться худшими условиями, вроде заведений внутри расположения частей (книга Ради примирения), также подтверждают такую вероятность.

Когда на различных территориях континента была введена система государственной проституции, женщины потянулись и из южных регионов. И когда примерно через 20 лет после этого вспыхнула Вторая мировая война и японские войска вторглись на юг, система официальных борделей была возобновлена в различных частях Юго-Восточной Азии. На этот раз контроль осуществляла Япония, и местные девушки влились в систему официальной проституции. Также направлялись связанные с армией отряды утешения. Среди караюки-сан, перебравшихся в Шанхай в начале эпохи Сёва (конец 1920-х годов), были и те, кто в это время стал надзирательницами над утешительницами японской армии (стр. 233).

Другими словами, не все публичные дома, существовавшие в разных частях Азии, являлись станциями утешения японской армии. Существовали различные виды официальных и подпольных борделей, и следует считать, что под контролем японской армии и в официальном пользовании солдат находились в основном только разрешенные армией официальные бордели. Кроме того, на оккупированных территориях, где велись боевые действия, например в Китае, было много случаев изнасилования женщин, но были и женщины, находившиеся в подобных официальных борделях. Нельзя одинаково называть утешительницами женщин, оказавшихся в столь разных ситуациях.

Японская армия, вероятно, решила, что существующих официальных и подпольных борделей недостаточно, и постановила набрать больше утешительниц. В соответствии с этим бывали случаи обращения к посредникам, однако . Из-за того, что армия численностью более 3 миллионов человек дислоцировалась и вела войну на огромных пространствах Азии и южной части Тихого океана, возникла потребность в огромном количестве женщин, в результате чего они оказались в жестоких условиях это и были утешительницы. Однако тот факт, что местные девушки присоединялись к официальным борделям, также говорит о том, что далеко не все утешительницы стали жертвами похищения или обмана со стороны японской армии в равной степени.

Станция утешения японской армии это не какое-то единое явление. Иными словами, это не то, что военные в один прекрасный день придумали самостоятельно и создали с нуля. Изначально они использовали заведения проституции, существовавшие параллельно с расширением государства, а когда численность расквартированных войск увеличилась, армия расширила количество мест и зафиксировала их для контроля именно это и стало именоваться станциями утешения. Проще говоря, необоснованно рассматривать абсолютно все подобные заведения, существовавшие по всей Азии, как станции утешения японской армии только лишь на том основании, что ими пользовались японские военные.

Конечно, по всей видимости, бывали случаи увода женщин солдатами или жандармами, и нередки были случаи индивидуальных изнасилований. Однако , . Иными словами, сам факт создания спроса не является автоматическим доказательством насильственного увода.

3. Наши внутренние пособники

В упомянутой ранее книге Сэнды появляется одна корейская утешительница. В начале 1970-х годов эта 54-летняя женщина родом из провинции Чхунчхон-Пукто рассказывала следующее:

Я сама не поехала, но, кажется, это было весной 1940 года. В нашу родную деревню, которая была бедной и аграрной, приехал невысокий японский мужчина и ходил по домам, говоря: "Есть прибыльное дело. Работа легкая, и предоставляется питание". В то время в каждой деревне дежурил японский полицейский участок, и поскольку этот человек ходил в сопровождении такого полицейского или старосты волости (в оригинале в скобках указано "сельского старосты " прим. цит.), люди, должно быть, подумали, что здесь нет никаких проблем. Из семей, где жизнь была трудной, вызвалось несколько человек. Подать заявку могли только незамужние молодые женщины. Поскольку уже были люди, уехавшие на прядильные фабрики внутри Японии или на армейские швейные фабрики, люди думали, что это точно такая же работа, и подавали заявки. С этого всё и началось (стр. 101).

Очевидно, что этот невысокий японский мужчина был посредником или сутенером. Однако тот факт, что его привел не кто иной, как волостной староста (сельский староста), свидетельствует о том, что среди местного населения были люди, которые сотрудничали с ними. На самом деле, узнать, в каком именно доме в деревне живет подходящая бедная девушка, и убедить родителей или ее саму, могли не полицейские или сторонние посредники, а только люди изнутри самой общины. Поэтому Сэнда так резюмирует слова этой утешительницы, у которой брал интервью:

По ее словам, в период с конца 1937 года до 1939 или 1940 года они хоть и приходили в сопровождении полиции или сельского старосты, это не было принуждением, а сопровождение, судя по всему, использовалось как способ обмана. Это был точно такой же метод, какой в начале эпохи Сёва использовали токийские посредники в регионе Тохоку, обманывая крестьян и уводя девушек. Таким образом, дежурные полицейские в сельской местности не были главными действующими лицами; они лишь шли следом, позвякивая оружием, выступая в качестве инструмента давления для армейских коммерческих сутенеров (стр. 102).

Объяснение Сэнды представляется наиболее близким к реальности пониманием отношений между полицейскими/полицией и главой деревни/административными органами в вопросах вербовки. На самом деле, и в нынешних сборниках свидетельств утешительниц немало тех, кто говорит, что именно односельчане указали на их дом. Одна утешительница рассказывает: Сейчас, когда я думаю об этом, мне кажется, что сын старосты, который велел мне пойти за пайком, рассказал им обо всех домах, где есть девочки (сборник Принудительная мобилизация 2, стр. 47).

В год, когда мне исполнилось семнадцать лет (1938 год), в нашу деревню пришел какой-то человек и набирал людей для работы на хлопчатобумажной фабрике. Этот человек пил алкоголь в доме старосты деревни, переночевал там и куда-то ушел. После этого, с молчаливого согласия матери и отчима, я отправилась устраиваться на хлопчатобумажную фабрику вслед за старостой, который занимался деревенскими делами. Наша семья занималась торговлей алкоголем и едой, поэтому жители деревни, начальник участка, волостной староста, староста деревни и даже староста пятидворки все хорошо знали положение нашей семьи. Поэтому начальник участка, похоже, дал указание забрать меня, а староста деревни и староста пятидворки вызвались и увели меня (сборник Принудительная мобилизация 2, стр. 169).

Сэнда цитирует слова военного времен войны, который утверждал, что японская армия поручила вербовку Генерал-губернаторству Кореи, а Генерал-губернаторство спустило приказ в каждую провинцию, уезд и волость, так что в конечном итоге сбор осуществлялся под ответственность волостного старосты (стр. 103), и приводит рассказ из интервью с сыном тогдашнего волостного старосты.

Тот рассказывает о своем отце, который примерно в мае или июне 1941 года, сразу после визита дежурного полицейского, долго мучился, обхватив голову руками, но в итоге стал ходить по домам, уговаривая: "Внутри Японии есть хорошие рабочие места. Как насчет того, чтобы отправить дочь? Вы сможете получать от нее денежные переводы!" (стр. 104). Дома, которые обходил волостной староста, были бедными домами, а также домами с большим количеством детей, где жизнь была тяжелой. Девушек, которых он уговорил, в нашей родной деревне было четыре или пять человек, а собралось двое. Именно поэтому сцена их отъезда запомнилась так: Слезы при прощании, конечно, были, но это была картина проводов человека, уезжающего на заработки, и это не выглядело как что-то трагическое (стр. 105).

Вербуемые в данном случае, скорее всего, были членами не отрядов утешительниц, а добровольческих трудовых отрядов (тхэсинпхэ), о которых речь пойдет позже. Как бы то ни было, очевидно, что местные жители были причастны к этой вербовке. Конечно, эти люди лишь содействовали тогдашней государственной мобилизации женщин, и в силу этого их нельзя безоговорочно критиковать. Однако, шла ли речь о трудовых отрядах или об утешительницах, тот факт, что корейцы были глубоко вовлечены в процесс их мобилизации, замалчивался, что и стало причиной путаницы вокруг проблемы утешительниц.

Это было жестокое и печальное время. Отца можно назвать слабым, если он действительно был слаб. Но что еще мог сделать корейский человек в то время? После освобождения ему пришлось покинуть родные места, но я считаю, что моему отцу просто не повезло. Думаю, его неудачей было то, что он занял пост волостного старосты в то время (стр. 106).

Неудачей было скорее то, что Корея была аннексирована, а не то, что он занял пост волостного старосты. Поскольку более 20 миллионов корейцев оказались под властью Японии, кто-то должен был выполнять эту работу, будь то волостной староста или поселковый староста. Даже если эта должность была получена не в результате угодничества перед японскими властями, а благодаря собственным усилиям, кто-то структурно неизбежно становился пособником государственной политики. То, что Сэнда пишет: Рассказывая это, он плакал, передавая боль пособника, объясняется тем, что он, как потомок страны, заставившей людей сотрудничать, сопереживал этой боли.

На самом деле среди утешительниц немало тех, кто говорит: Япония тоже плохая, но корейцы, которые прислуживали ей как прихвостни, мне еще более ненавистны (сборник Принудительная мобилизация 1, стр. 57), или Не только Япония, но и корейцы одинаково плохи, ведь они отправляли других людей на верную смерть ради собственного выживания (там же, стр. 71).

Если извинение это ответ, призванный растопить ненависть, то и внутри нашего общества есть люди, которые должны просить прощения у утешительниц. Подобная ситуация как раз и является противоречием колонии и противоречием корейских утешительниц. Колонизация была событием, которое таким образом вызвало фатальный раскол среди членов общества по вопросу сотрудничества с государством.

4. Насильно мобилизованный добровольческий трудовой отряд

В таком случае, что представляют собой свидетельства о том, что японская армия забрала силой?

В показаниях утешительниц часто говорится, что субъектом, который их забрал, был мужчина из деревни или незнакомый мужчина, однако случаи, когда называют полицию или военных, тоже не исключены.

Таким образом, локальная охота за женщинами средних масштабов по мере расширения войны превращается в крупномасштабную охоту. Массовая мобилизация женщин началась с 1943 года. Говорят, что мобилизация была наиболее яростной из-за того, что генерал армии Нобуюки Абэ () вступил в должность генерал-губернатора Кореи. Эти девушки мобилизовались под названием "добровольческий трудовой отряд ( тхэсинпхэ)".

Добровольческий трудовой отряд. Какое благозвучное слово. Квалификацией для вступления в этот добровольческий отряд был возраст от 12 до 40 лет для незамужних женщин. Однако утверждается, что из примерно 200 тысяч мобилизованных (оценка корейской стороны) утешительницами стали от 50 до 70 тысяч. Не все из них стали утешительницами (стр. 106).

Сэнда понимает это так, что утешительницы набирались под именем добровольческого трудового отряда. Причина такого вывода, судя по всему, кроется в словах корейского газетного репортера, расследовавшего дела того времени (стр. 106), который сказал: Похоже, сначала отбирали только женщин в возрасте от 18 до 2223 лет и делали их утешительницами, а женщин средних лет отправляли на военные заводы (стр. 107). (Профессор Юн Чжон Ок, которая впервые подняла проблему утешительниц в Корее, позже говорила, что читала книгу Сэнды.)

Однако на самом деле добровольческий трудовой отряд (тхэсинпхэ) и утешительницы (вианбу) это совершенно разные явления. Тем не менее со временем они двусмысленно наложились друг на друга, и в результате смешения понятий добровольческого отряда и утешительниц в нашей памяти закрепилось искаженное воспоминание.

Набор утешительниц осуществлялся в относительно ранний период, тогда как набор в добровольческий трудовой отряд происходил в самом конце войны, то есть с 1944 года. Кроме того, добровольческий отряд изначально был системой, введенной в самой Японии, а не нацеленной исключительно на корейцев. Япония с 1939 года, меняя названия нормативных актов (Указ о национальной трудовой мобилизации, Указ о содействии национальному трудовому служению родине, Указ о национальной трудовой мобилизации), позволяла государству мобилизовать мужчин в возрасте 1440 лет и незамужних женщин в возрасте 1425 лет, а планка с 12 лет стала применяться в августе 1944 года (японская Википедия, статья Женский добровольческий трудовой отряд).

К тому же, в колониальной Корее этот указ официально не вводился в действие. Тем не менее в номере газеты Сеул Шинмун от 14 августа 1970 года, на которую, по всей видимости, опирался Сэнда, утверждается, что система добровольческих отрядов была введена в Корее в 1944 году, и заявляется следующее:

Этот добровольческий отряд, ориентированный на незамужних женщин в возрасте от 12 до 40 лет, на самом деле был отрядом утешения, который был более жестоким, чем нацистские девичьи отряды. Женщины, угнанные в добровольческие отряды, распределялись также на военные заводы, прачечные тыловых баз и т. д., однако большинство из них увозилось на самые передовые линии фронта, такие как Южные моря и Северная Маньчжурия, где их принуждали к скотской жизни.

Эта статья ошибочно трактовала систему, применявшуюся в Японии, так, будто она сразу же была введена и в Корее, и, кроме того, в ней добровольческий отряд отождествлялся с утешительницами. Далее в статье со ссылкой на слова писателя Хан Ун Са передается следующее: Когда женщин привозили на передовую в войска, их распределяли по 23 человека на взвод, и они становились игрушками для изголодавшихся солдат в качестве "императорских подарков", а с наступлением рассвета их перегоняли в другие части, где они подвергались новым издевательствам. К фотографиям женщин, работающих на военных заводах, давалось пояснение: Японский империализм под именем женских добровольческих отрядов мобилизовал множество женщин, принеся их в жертву в качестве работниц военных заводов или утешительниц фронтовых частей.

Однако добровольческий трудовой отряд представлял собой систему трудовой мобилизации, созданную для привлечения женщин в качестве обычной рабочей силы на заводы и другие объекты в условиях, когда мужчин отправляли на фронт и возник дефицит рабочей силы. Что принципиально отличало их от утешительниц, так это то, что главным объектом набора в добровольческие отряды были учащиеся средних школ и старше или выпускницы в возрасте от 12 лет. Проще говоря, в то время как большинство утешительниц из-за бедности или дискриминации в образовании в условиях патриархата не получили образования или имели низкий уровень грамотности, те, кто мобилизовался в добровольческие отряды, в большинстве своем находились внутри школьной системы образования. То, что профессор Юн Чжон Ок говорила, что бросила школу, дабы не быть угнанной в добровольческий отряд, также свидетельствует о том, что целевая группа добровольческих отрядов изначально отличалась от утешительниц.

Между тем, в тогдашних газетах встречается статья под заголовком Организация женского добровольческого трудового отряда, от полных 15 до 25 лет (газета Мэиль Синбо, 11 июня 1945 года, повторно цитируется по отчету Комиссии по установлению истины о насильственной мобилизации в период японского колониального господства, стр. 280).

Ради экстренного увеличения производства мы уже включились в производственный фронт, а с августа было решено, что и женщины примут участие в труде. Женский рабочий добровольческий отряд организуется из числа женщин в возрасте от полных 15 до 25 лет, которых можно считать незанятыми. Ожидается, что конкретное формирование произойдет по мере развития организации Национального добровольческого корпуса. Члены женского рабочего добровольческого отряда будут разделены на постоянных и временных работников: постоянные будут мобилизованы на работы, подходящие для женщин, а временные на надлежащие направления, такие как транспортировка в периоды больших уловов рыбы.

Согласно этому, в Корее система добровольческих отрядов фактически в форме принудительной мобилизации (на основании закона), судя по всему, заработала в августе 1945 года. Однако еще до этого, в 1944 году, в Корее организовывались добровольческие отряды, и предысторию этого газеты передавали следующим образом:

Говорят, что даже американские янки-женщины, которые раньше искали лишь роскоши, развлечений и праздности, заявляют, что не проиграют в войне, и валят на заводы, заполняя собой уже более половины рабочих мест на заводах США. Женщины Империи не могут уклониться от этого вызова янки. Разве мы все не должны быть отправлены? Сейчас самое время для всеобщего восстания женщин полуострова, чтобы крепко удерживать производственные рубежи, на которых стояли эти взрослые мужчины. Женщин категорически не призывают по мобилизации. В такое время существует армия трудящихся девушек, поднявшаяся со словами "следуйте за мной", и имя ей Пхеньянский женский рабочий добровольческий отряд. Внутри Японии уже организовано множество добровольческих отрядов, которые маршируют на производственные площадки для увеличения выработки и демонстрируют отличные результаты, но на Корейском полуострове Пхеньянский добровольческий отряд является первым примером коллективной мобилизации женского труда (газета Мэиль Синбо, 19 апреля 1944 года, повторно цитируется по тому же отчету).

После того как внутри Японии начался набор в добровольческие отряды, в Корее началась подобная добровольная мобилизация. Судя по заголовкам последующих статей в той же газете, таким как: Здесь стоит сестра солдата-добровольца: где производственный фронт? Добровольное вступление в отряд из провинции Хамгён-Намдо (14 сентября 1944 г.), Даже без добровольческого отряда: приняты ходатайства двух девушек, им временно поручена канцелярия (16 semiconductor 1944 г.), Семья существует лишь после того, как существует страна: госпожа Арима, подавшая кровью ходатайство о вступлении в женский добровольческий отряд (20 сентября 1944 г.), Искренность, приносимая девушками: наплыв заявок на вступление в женский добровольческий отряд (24 февраля 1945 г.), форма добровольного участия, по-видимому, была преобладающей. Разумеется, это добровольчество также происходило в условиях всеобъемлющего принуждения (требовавшего проявления патриотизма).

В этом смысле репортер Сеул Шинмун, очевидно, не имел точного представления о добровольческих отрядах и ошибочно полагал, что добровольческий отряд напрямую превращался в утешительниц.

Конечно, с другой стороны, в условиях, когда происходило такое добровольное участие, должно быть, было немало тех, кто рассматривал национальную мобилизацию как принудительный призыв () и уклонялся от нее. Более того, в ситуации, когда вокруг мобилизации незамужних женщин среди населения циркулировали дикие слухи, будто их превращают в утешительниц (Такеси Фудзинага, 2006. Фудзинага приводит документ Министерства внутренних дел Японии от июля 1944 года, содержащийся в "Собрании материалов правительства касательно 'военных утешительниц'", изданном Азиатским женским фондом мира, и заявляет об этом), неизвестно, насколько частыми были случаи, о которых сообщала вышеупомянутая газета.

Путаница, при которой добровольческий отряд путают с утешительницами, явно возникла в процессе того, как Япония создавала законы вроде Указа о национальной мобилизации для привлечения населения к войне. В показаниях утешительниц есть случаи, когда они сначала попадали в добровольческий отряд, а затем становились утешительницами, поэтому велика вероятность, что из-за искажения таких примеров добровольческий отряд и утешительницы смешались в сознании как одно и то же. Возможно также, что поскольку термин поставка девственниц () фокусировался на слове девственница (не имеющая сексуального опыта), добровольческий отряд стал восприниматься как прямая мобилизация для секс-труда в качестве утешительниц.

Между тем, тот репортер на вопрос Сэнды отвечает следующим образом:

После получения повестки, через три дня, где они собирались? В доме волостного старосты?

Перед полицейским участком. Оттуда полиция везла их, сажая на грузовики или поезда, и под конвоем, чтобы они не сбежали, доставляла в Сеул. Провожающие семьи, матери, цеплялись за ноги своих дочерей и горько плакали, а когда полиция пыталась оттащить этих людей, те в свою очередь цеплялись за ноги полицейских, плача и умоляя, но их отталкивали пинками. В какой стране мира найдутся родители, которые охотно отправят свою дочь, зная, что она станет игрушкой для солдат? Ведь даже бедный крестьянин человек (стр. 110).

Субъектом, который сажал на грузовики или поезда и конвоировал, чтобы не сбежали, являлась полиция. Вдобавок ко всему, утверждается, что они собирались, получив повестку. Эта ситуация была явно официальным призывом, и очевидно, что объектом призыва был добровольческий трудовой отряд, предназначенный для восполнения рабочей силы. В реальных показаниях утешительниц такие сцены расставания практически не встречаются. Случаи, когда провожающие семьи, матери, цеплялись за ноги своих дочерей и горько плакали, а когда полиция пыталась оттащить этих людей, те в свою очередь цеплялись за ноги полицейских, плача и умоляя, но их пинали, также отличаются от среднестатистической картины, предстающей в свидетельствах.

Если посмотреть на реальные свидетельства утешительниц, в большинстве случаев они уходили в одиночку. Хотя есть небольшие различия, в основном сценарий выглядит так: Я одна собирала полынь на меже, собираясь приготовить ужин, как вдруг подошел мужчина на вид лет 3040 и сказал, чтобы я шла за ним, пообещав найти место, где не будет таких мучений, где будут досыта кормить и дадут хорошую обувь. Тот, кто ударил ее по щеке, когда она испугалась в пути, и принудительно заставил продолжить дорогу, тоже был не японским военным, а корейским мужчиной (Ли Гук Он, стр. 7475). Одна женщина рассказывает о мужчине, который обманом увез ее, пообещав устроить на завод: Когда мы сказали, что речь шла о заводе и почему всё иначе, господин Ким велел нам делать то, что говорят, передал нас японцу и исчез (сборник Принудительная мобилизация 1, стр. 87).

Картины мобилизации в добровольческий отряд и мобилизации утешительниц, за исключением показаний, кажущихся исключением (исключаются они потому, что составляют меньшинство), разительно отличаются. То, что их грузили на грузовики или поезда и везли на континент или в южные регионы, в большинстве случаев происходило уже после того, как они были собраны в крупных городах.

В книге проживающего в Японии корейца Ким Иль Мёна Армия императора и корейские утешительницы говорится: В некоторых горных деревнях, чтобы выполнить выделенную квоту, они объезжали местность на грузовиках. Затем выдавали уведомление о назначении в "добровольческий отряд", и если замечали, что женщина собирается сбежать, ее ловили, заковывали в наручники и бросали в изолятор. (сокращено) Позже женщин хватали прямо на улицах (стр. 182). Ким Иль Мён также перепутал добровольческий отряд с утешительницами.

Тем, кто оказал решающее влияние на восприятие корейских утешительниц, заявив, что их уводили силой, были книги Сэйдзи Ёсиды Корейские утешительницы и японцы (1977) и Мое военное преступление (1983). Вплоть до недавнего времени средства массовой информации преподносили книги Ёсиды как доказательство насильственного угона (газета Чосон Ильбо, 6 сентября 2012 г.), однако надежность этих книг была поставлена под сомнение уже очень давно. Сам Ёсида в ответ на критику о том, что его книги являются ложью, заявлял: Какой прок писать в книге чистую правду? (сокращено) Скрывать факты и примешивать собственные утверждения разве газеты не делают то же самое? (журнал Шукан Синтё, 27 марта 1996 г.), и говорил: Я не буду выступать с опровержениями (газета Асахи Шинбун, 31 марта 1997 г.).

Насильственный угон, который подчеркивался вышеупомянутым репортером, ученым из числа проживающих в Японии корейцев и самим Ёсидой, в первую очередь следует понимать как относящийся к добровольческим отрядам. Профессор Юн Чжон Ок также говорит, что при наборе в добровольческие отряды ставились печати на документах. Если насильственный угон и имел место, его следует рассматривать как действие, совершенное частными лицами, которые заставили свои действия выглядеть как государственная политика, а не как прямое следствие самой государственной политики. Более того, период, когда добровольческие отряды набирались подобным образом, пришелся на время, когда до поражения в войне оставалось совсем немного. Если так, то не могло быть и речи о том, чтобы за такой короткий период мобилизовать 200 тысяч девушек подобным методом.

Случаи, когда женщины подвергались со стороны армии насильственному уводу/похищению, в общепринятом смысле относились к случаям буквального изнасилования, совершаемого отдельными лицами или группами непосредственно в зоне боевых действий. И объектом этого выступали в основном не корейские женщины, а женщины из других стран стран-противников. Среди утешительниц есть те, кто рассказывает, что видел, как находившиеся вместе с ними японские солдаты насиловали китайских женщин. Базовые отношения между корейскими утешительницами и японской армией в этом плане отличались от отношений между китайцами и японской армией.

5. Память о 200 тысячах девушек

Вышеупомянутый репортер заявляет: Общее число женщин из двух стран, Кореи и Японии, мобилизованных в добровольческие отряды с 1943 по 1945 год, составляет около 200 тысяч. Среди них число корейских женщин оценивается в 5070 тысяч. Даже репортер, перепутавший добровольческий отряд с утешительницами, оценивает число корейских утешительниц в 5070 тысяч. Хотя утверждается, что число мобилизованных в Японии членов добровольческих отрядов на февраль 1944 года составляло 160 тысяч человек, эта цифра относилась исключительно к добровольческим отрядам.

Между тем, Сэнда утверждает: Общее число утешительниц, мобилизованных и использованных японской армией с 1938 по 1945 год, называют то в 80 тысяч, то в 100 тысяч, и большинство из них составляли корейские женщины (стр. 2829). Цифра 80 тысяч человек в подзаголовке этой книги была взята именно отсюда. И цифра, приведенная Сэндой, превышает число, названное корейским репортером.

Конечно, цифры не являются главным. Даже если бы это было не 200 тысяч, а 20 тысяч или всего 2000 человек, поскольку превращение корейских женщин в утешительниц японской армии стало результатом колониальной власти Японской империи, ответственность за эти страдания однозначно лежит на Японии.

Даже если их непосредственным привлечением занимались посредники, и даже если они, подобно караюки-сан, были похищены или проданы добровольно, это положение дел не меняется.

Однако теория о 200 тысячах утешительниц, по всей видимости, укоренилась как результат того, что исследователи и активисты, занимающиеся проблемой утешительниц, включая Сэнду, полностью поверили статьям вроде той, что вышла в Сеул Шинмун. Даже если цифра составляла 200 тысяч человек, это вовсе не означало, что все это количество было угнано армией силой.

Что возмущает нас еще больше, чем цифра в 200 тысяч человек, так это представление о том, что утешительницы поголовно были маленькими девочками, как это символизирует статуя Девочки мира перед посольством Японии. Однако такой образ сформировался в начале 1990-х годов, когда эта проблема начала освещаться в Корее, как раз из-за отождествления добровольческих отрядов с утешительницами.

В действительности сами утешительницы говорят: Я была самой младшей из тех, кто туда попал. Остальным женщинам было больше двадцати лет (сборник Принудительная мобилизация 5, стр. 35) или Там, где мы были, оставалось около двадцати человек. Эти люди были немного старше, всем за двадцать, они приехали и из провинции Чолладо, и из Кёнсандо (стр. 87). Они подчеркивают, что, за исключением их самих как свидетелей, остальным всем было за двадцать. Проще говоря, возраст дававших показания свидетельниц в то время был скорее исключением.

Там много вианджо (станций утешения). Из-за того, что их много, бывали и те, кто оставался без работы. Говорят, что там только и делают, что обслуживают мужчин, но (это было) не совсем так. Я переговорила со всеми женщинами там. (сокращено) Возраст у всех был примерно одинаковый. Около двадцати, двадцати одного года, самое большее двадцать пять лет. Тридцать лет было самым максимумом (сборник Принудительная мобилизация 3, стр. 96).

В августе 1944 года, во время войны на Тихом океане, в ходе зачистки после падения города Мииткина в Мьянме (Бирме), корейские утешительницы, взятые в плен армией США и допрошенные Службой военной информации (OWI), имели средний возраст 25 лет (цитируется по Japanese Prisoner of War Interrogation Report No. 49, Ёити Фунабаси, 2004, стр. 296). Один японский солдат корейского происхождения также свидетельствовал, что утешительницы были старше их самих, когда им было по двадцать-двадцать один год, поэтому они обращались к ним нуна (старшая сестра) и общались так, отмечая при этом, что женщины старшего возраста не могли попасть в добровольческие отряды (Комиссия по расследованию ущерба от насильственной мобилизации в период противостояния с Японией и поддержке жертв зарубежной насильственной мобилизации, 2011).

Конечно, случаи, когда маленькие девочки становились утешительницами, не исключены. Однако история о том, как маленькая девочка, оказавшись на станции утешения, на вопрос солдата о возрасте ответила, что ей четырнадцать лет, на что тот сказал: Тебе бы еще материнское молоко сосать, как же ты приехала сюда, скучая по родителям и братьям? (сборник Принудительная мобилизация 2, стр. 51), свидетельствует о том, что ее возраст определенно не был среднестатистическим. Тем не менее то, что собирательный образ утешительницы закрепился в виде девочки (название одного анимационного фильма об утешительницах "История девочки" также отражает это сознание), связано не только со смешением понятий добровольческого отряда и утешительниц, но и с тем, что подобное воображение, как и вышеупомянутая теория о 200 тысячах человек, эффективно для взращивания и поддержания нашего чувства жертвенности.

Конечно, большинство давших показания утешительниц подверглись изнасилованию или были вынуждены начать жизнь утешительниц в подростковом возрасте, так что утверждение о том, что японская армия принимала даже маленьких девочек, не является в корне неверным. Тем не менее важно видеть, что утешительница-девочка не была типичным образом утешительницы.

Прежде всего, то, что среди утешительниц оказывались маленькие девочки, происходило не столько по воле японской армии, сколько из-за упомянутых выше похитителей, которые уводили силой, или из-за наших внутренних пособников, живших в той же деревне и предоставлявших информацию о домах, где есть девочки. Вместо того чтобы защитить ставших утешительницами девочек как членов семьи или соседей, мы сами исключили их из системы образования и вытолкнули за пределы общины.

В год, когда мне исполнилось пятнадцать лет, на Новый год я поехала в дом своего двоюродного дедушки в Хапчхоне. Двоюродная бабушка привела в комнату для гостей какого-то мужчину и велела мне поздороваться, я и поздоровалась. Этому мужчине было за сорок, он был старостой той деревни. Спустя несколько месяцев после знакомства этот мужчина пришел за мной. Это было весной, в марте или апреле, когда цвел персик. Мне было полных четырнадцать лет (1942 год). (сокращено) Я не хотела идти, но староста сказал, что это ненадолго, схватил меня и повел наверх. Мы поднялись, а там на проселочной дороге у пологого склона горы стоял грузовик. Он велел садиться, и я села. (сокращено) На этой машине мы доехали до Тэгу. В Тэгу мы с этим старостой пошли в какой-то дом, а остальные женщины поехали на той машине дальше. (сокращено) Переночевав там, кажется, одну ночь, этот староста отвез меня на прядильную фабрику в Пусане (сборник Принудительная мобилизация 3, стр. 193194).

Весной, в горах, мы втроем с подругами собирали травы, как вдруг один японец и один кореец вышли из маленького грузовика (доракы) и подошли к нам. Они дали нам сладостей и сказали: "Если пойдете с нами, мы будем кормить вас белым рисовым супом с мясом, дадим конфет и оденем в хорошую одежду". Мне тогда было тринадцать лет (там же, стр. 222).

Через несколько дней мы с Пун Сун ловили улиток на речке, как вдруг на холме вдалеке показались какой-то старик и японский мужчина. Старик указал на нас пальцем, и мужчина спустился в нашу сторону. Старик сразу ушел, а мужчина жестом позвал нас за собой (сборник Принудительная мобилизация 1, стр. 124).

В тот день я тоже играла с девочками постарше в резиночку. В это время к нам подошли один японец и один кореец, бывший, по-видимому, его прихвостнем. Японец был одет в брюки-галифе (танкобадзи), а кореец в традиционные штаны и куртку (падзи-чогори). Он сказал мне: "Твой отец играет в бадук на улице Чомёнгиль и ищет тебя". Девочки, с которыми я играла, шмыгая носами, куда-то разбежались. Мне было двенадцать лет, но я была высокой и аккуратно одетой, поэтому выглядела лет на пятнадцать. Поскольку раньше отец, считая меня смышленой, уже отправлял меня с поручениями, я поверила этим словам и пошла за ними. Они привели меня на улицу Чомёнгиль и затолкали в каморку. Там уже сидели три девушки, которых так же обманули (там же, стр. 136).

Тогда мой брат, который был на три года старше, заявил: "Зачем девчонке учиться, где это пригодится?", и не дал мне ходить в школу. Чтобы я не могла ходить в школу, брат бросил все мои книги в топку и сжег, приговаривая, что если девчонку выучить, она пойдет по рукам. Когда я все равно твердила, что хочу в школу, брат, поскольку дома из-за дедушки не мог меня побить, утащил меня в сельскую школу (содан) и даже угрожал зарезать серпом. Я ужасно завидовала высокой соседской девочке, которая ходила в школу.

Из-за того, что мне не давали учиться, поздно весной того же года (когда мне было девять лет), ничего не сказав маме, я сбежала в Сеул, где жила моя тетя (там же, стр. 183).

В первом свидетельстве человеком, который увез девочку на грузовике, был не военный, а деревенский староста. В третьем свидетельстве возраст девочки, которая, скитаясь туда-сюда в надежде попасть на завод, в итоге стала утешительницей, составлял пятнадцать лет. Таким образом, случаи, когда маленькие девочки становились утешительницами, в большинстве своем происходили из-за того, что их обманывали люди из близкого окружения, либо потому, что община, к которой они принадлежали, не смогла стать для них защитным пространством.

Одна утешительница, считавшая, что мать и отчим сами отправили ее в бордель из-за этой обиды на мать рассказывала: Когда она умирала, за мной посылали человека, но я не поехала. Обида из-за мысли "Как можно было отправить родную дочь в такое место?" так и не прошла во мне (сборник Принудительная мобилизация 2, стр. 181).

Обстоятельства, при которых женщины становились утешительницами, не были одинаковыми. Представление о 200 тысячах девочек, угнанных силой, сформировалось в результате смешения добровольческих отрядов с утешительницами, исключения из памяти соучастия посредников и окружающих, а также обобщения единичных исключительных случаев.

Глава 2 На станциях утешения Выветривающиеся воспоминания

1. Японская армия и корейские утешительницы Мир внутри ада, товарищи как предметы военного снабжения

Роль утешительниц

Один военный, фигурирующий в книге Сэнды, рассказывал, что в месте под названием Суньу в бывшей Северной Маньчжурии, которое представляло собой построенный японцами поселок при крупной советской тыловой базе, примерно в 5 километрах находилась армейская станция утешения:

Думаю, их число составляло около 50 женщин на 20 тысяч солдат дивизии. Здесь был гражданский управляющий. Армия в коммерческую деятельность не вмешивалась. Однако контроль над ними с точки зрения гигиены осуществлял военврач тыловой службы. Он проводил регулярные осмотры, и если обнаруживал венерического больного, то через дежурного офицера каждого полка извещал соответствующие части, а этой утешительнице выносился приказ о приостановке работы. То есть право контроля оставалось за армией. Это был косвенный контроль, но, похоже, больше всего армия боялась именно венерических заболеваний (стр. 64).

Военные осуществляли контроль, но сами непосредственно вербовкой или управлением заведениями не занимались. Тем не менее такое соотношение, как около 50 женщин на 20 тысяч человек, наглядно говорит о том, насколько ужасной была жизнь утешительниц. Другой военный, бывший в звании младшего лейтенанта сухопутных войск, рассказывал следующее:

Крупная станция утешения находилась в Баванчэне (), а в уезде Каочэн () было что-то вроде филиала. Баванчэн был важным транспортным узлом, через который проходило много войск, поэтому, вероятно, там и требовалась масштабная станция утешения. Станция в уезде Каочэн предназначалась для местных расквартированных частей, и утешительниц там было немного, поэтому для каждой части были установлены определенные дни посещения. Впрочем, в частях охраны и гарнизонной службы, особенно у нас, когда подразделения готовились к налетам американской авиации, привязанным к конкретному времени, после прохождения этих часов делать было нечего. Старослужащие умело отлучались в увольнение. (сокращено) К тому же, за долгий период гарнизонной службы и совместного проживания с одними и теми же утешительницами, они начинали восприниматься почти как жены, и солдат уже не бросался лихорадочно удовлетворять похоть. Атмосфера была такой, что это можно сделать в любое время. Поэтому они становились как бы частью расквартированного подразделения. Кроме того, они были своего рода украшением: гарнизон без утешительниц выглядел как ребенок без конфеты не солидно, что ли. Из-за такой атмосферы солдаты относились к ним бережно.

Утешительницы тоже отвечали взаимностью: в выходные дни они приходили к солдатам с подарками, помогали со стиркой или, подперев подбородок, сидели рядом у капонира и смотрели, как солдаты чистят пулеметы, собирали цветы в небе пели жаворонки, это была идиллическая, мирная картина. Солдаты тоже подкармливали их обедом. Мне кажется, отношения между солдатами и утешительницами в гарнизонах везде были примерно такими. Впрочем, что касается стирки, то солдаты с первых дней службы были приучены к ней и справлялись лучше этих женщин (из питейных заведений). Однако они радовались самому проявлению заботы. Помню, корейские утешительницы, видимо, приученные к этому с детства, стирали очень хорошо (стр. 6566).

Утешительницы, которые были частью расквартированного подразделения и вызывали ощущение сходства с женами. На самом деле, именно такая роль и требовалась от корейских утешительниц. Будучи внедренными в сугубо мужскую армейскую среду, они выполняли роль, схожую с ролью женщины в доме, которая заботится о работающем муже, чтобы тот мог снова идти на работу. Их мобилизовали для выполнения всевозможных вспомогательных задач, необходимых военным во время ведения войны. В этом смысле женщины врага, становившиеся объектом изнасилований на поле боя, и утешительницы были принципиально разными категориями в их отношениях с армией. Роль, изначально требовавшаяся от утешительниц, заключается в физическом и моральном утешении солдат, оторванных от семей и находящихся на передовой, а также в поднятии их боевого духа. Именно благодаря такой структуре утешительницы могли проводить с солдатами мирные часы в выходные дни.

Мы и сестринскому делу учились. Если казалось, что летят американские самолеты, нас учили и стрелять, учили и этому, и тому. Нас постоянно учили, как накладывать повязку (ходаи), если куда-то ранят, времени на пустые игры не было вообще (сборник Принудительная мобилизация 5, стр. 139).

Пусть это и передовая, но когда солдаты возвращались с больших сражений, мы надевали кимоно и фартуки, приветствовали их словами "Гокуросамадэсита" ("Спасибо за ваши труды"), а в обычное время носили шаровары (момпхэ) или юбки. Кимоно были зимние, летние, весенние. Их приходилось покупать за деньги, уезжая в город. Потому что устраивались такие мероприятия, как инкикаи... (в оригинале в скобках поясняется "прощальный вечер", но, скорее всего, это искаженное японское произношение слова "энгэикаи" банкет с развлечениями)

То, чем занимались корейские утешительницы, не ограничивалось лишь удовлетворением сексуальных потребностей. Они обучались уходу за ранеными, наложению повязок и даже стрельбе (или сборке оружия?), поддерживая ведение войны бок о бок с солдатами. Они были теми, кто встречал возвращавшихся с фронта бойцов при полном параде в кимоно и фартуках и присутствовал на праздничных застольях.

После начала войны Великой Восточной Азии все находившиеся там женщины прошли обучение. По утрам все выходили и вместе делали зарядку, обучались точно так же, по-военному. На стадионе у новой дороги нас тренировали полтора месяца. Бросать гранаты учили прямо в части. Там в части был специальный инструктор. Инструктор из военных (там же, стр. 140).

Это была ситуация уже после начала войны. Как мы увидим позже, условия, в которых оказывались утешительницы, различались в зависимости от места и времени, а также от того, был ли это фронт или тыл. Они зависели и от того, каких именно солдат они встречали. Разумеется, ни в одном из случаев коренная суть того, что их положение оставалось трагическим, не менялась. Однако без рассмотрения этих разнообразных сторон невозможно уловить совокупный, подлинный облик утешительниц.

Рассказ одной японской утешительницы наглядно демонстрирует характер отношений между утешительницами и военными:

Когда я стала утешительницей и прибыла на фронт, поначалу я думала: "Пусть я стала такой, но зато тоже могу послужить стране". На передовых станциях утешения все было еще более-менее сносно, но когда оказываешься на тыловой базе снабжения, постепенно либо привыкаешь к этой жизни, либо полностью выматываешься [0.1.270.1.28]. Дело в том, что на передовой мы ели ту же еду, что и солдаты, и сами они думали, что завтра могут умереть, поэтому мы тоже искренне пытались их утешить. Солдаты, видя нас, тоже говорили: "Спасибо за тяжелый труд". Но стоит попасть в тыл и к тебе начинают относиться буквально как к общественному туалету. Среди офицеров и сержантов были те, кто заявлял об этом прямо в лицо (Сэнда Како, стр. 8182).

Что было радостного? Пожалуй, в моем случае это были моменты, когда я встречала земляков из Сикоку. Будь то жители Аити или Мацуямы чем ближе к дому, тем радостнее. Солдаты тоже вели себя так, будто встретили членов семьи: оставив в стороне близость, мы просто беседовали о родных праздниках, горах и реках. Солдатам этого хватало для удовлетворения (там же, стр. 82).

Таким образом, условия вокруг утешительниц отличались не только в зависимости от того, фронт это или тыл, но и от конкретного человека. Утешительницы, пошедшие на это добровольно, с самого начала четко осознавали свою роль утешение солдат, служение ради страны. Для женщин, сталкивавшихся с дискриминационным отношением общества, из-за которого им приходилось принижать себя фразами вроде я стала такой, роль обслуживающей солдат утешительницы порой становилась первым случаем, когда они получали свое законное место под солнцем.

Тем не менее это было лишь незначительным подспорьем для их самоуважения; сам труд под названием утешение для абсолютного большинства утешительниц оставался изнурительной работой, калечившей их тело и психику. Для них жизнь утешительницы неизбежно оставалась прошлым, которое хотелось бы стереть, если бы существовала такая резинка (стр. 84).

Однако Сэнда пишет о корейских утешительницах, которые были угнаны обманом, и следующее:

Когда они передвигались вместе с воинскими частями, обычной одеждой для них было европейское платье. Но под европейским платьем понимались простые хлопчатобумажные цельные или раздельные платья. В таком виде, неся чемоданы со своими особыми нарядами и повседневными вещами, они шли вместе с солдатами. Рассказывают, что при переходе через болотистую местность или реки они шли бок о бок с солдатами, на которых были лишь набедренные повязки (фундоси), задрав юбки до пояса. Условия у них были точно такими же, как у солдат (стр. 89).

Вероятно, именно на таких картинах основывался Сэнда, когда вводил в оборот термин военные утешительницы (). Фотография, словно в точности передающая описанную Сэндой сцену, действительно сохранилась (см. <Фото 2> на стр. 33).

Один профессиональный военный утверждал, что корейских утешительниц набирали в большем количестве, чем китаянок и других, потому что они не передавали сведения врагу и не допускали утечки военной информации (стр. 121). Корейские утешительницы тем самым отделялись от женщин Китая или Индонезии оккупированных территорий и зон боевых действий. Иными словами, в базовых отношениях с японской армией они принципиально отличались. Утешительницы из колонизированных Кореи и Тайваня оставались, как ни крути, квазияпонцами, частью империи (хотя в реальности, конечно, существовала непреодолимая дискриминация, не позволявшая им быть истинными японцами), и их отношения строились на помощи военным в ведении войны. В этом заключалась базовая роль корейских утешительниц.

В 1945 году, когда двадцать утешительниц прибыли на южный остров, где было дислоцировано 600 солдат, один военный вспоминал об этом так:

Радость солдат в тот момент превосходила даже ту, что они испытывали, когда война закончилась и они вернулись на родину. Они радовались не самому акту. Они ликовали от того, что смогли при жизни встретить женщин, несущих в себе аромат Японии. (сокращено)

Пусть они и выглядели немного утомленными, но к нам прибыли молодые японские женщины. Радость как офицеров, так и обычных солдат была неописуемой. Среди боевых товарищей, которым предстоял скорый боевой вылет, были и те, кто плакал навзрыд. (сокращено)

Дождь хлестал меня по спине. Посреди процесса мне вдруг вспомнилась родина, и наше существование в этот момент показалось мне почему-то невыразимо тоскливым. Когда всё закончилось и я выходил из комнаты, женщина, оставаясь лежать, сказала мне: "Умрите красиво!" Я обернулся и в темноте увидел, что она пристально смотрит мне в лицо. Наверное, она говорила это каждому. Возле подушки аккуратно лежала сложенная женская одежда, а на самом верху виднелся мешочек с амулетом. Но у меня не нашлось слов для ответа.

Это был первый и единственный раз за всю войну, когда я разделил ложе с утешительницей. Прежде всего, ситуация не оставляла душевных сил отвлекаться на подобное, да и армия к тому моменту уже вела отчаянные оборонительные бои (стр. 181182).

Самая важная роль, которую государство возложило на утешительниц империи, включая японок, заключалась именно в этом. Подвергаясь сексуальной эксплуатации, они тем не менее должны были представлять людей из тыла на передовой, духовно утешать обреченных на смерть солдат и провожать их в последний путь. Иными словами, от утешительниц требовалось не только физическое, но и ментальное утешение. Именно поэтому они заучивали Клятву подданных Японской империи, а в особые дни переодевались в форму Ассоциации женщин национальной обороны и повязывали пояса поверх кимоно. Это была роль, грубо навязанная государством, однако то, что , вполне можно себе вообразить.

Конечно, в силу того, что объектом их патриотизма была Япония, а не Корея, корейских утешительниц нельзя ставить в один абсолютно равный ряд с японскими утешительницами (так же как и корейцев, служивших в японской армии). Однако в то же время нельзя игнорировать тот факт, что погружение в навязанный им ложный патриотизм и утешение ради того, чтобы забыть о трагической дилемме, могло быть для них одним из способов психологического выживания и выбора. Романтические отношения или браки с японскими солдатами, вероятно, были выбором тех, кто решил отказаться от этой внутренней дилеммы. Или же, поскольку чем моложе они были, тем сильнее у них могло быть развито японское самосознание, для многих это могло даже не казаться дилеммой.

Один из владельцев заведений, у которого Сэнда брал интервью, утверждал, что даже когда привезённые им женщины полностью выплачивали свой долг и могли стать свободными, они часто не хотели бросать эту работу:

Как и во время подачи заявки, они радовались мысли: "Пусть я стала такой, но я могу работать ради солдат и отдать свое тело ради страны". Именно поэтому, а также зная, что даже если они освободятся и вернутся на родину, им всё равно придётся снова продавать своё тело, эти женщины отдавали все свои силы ради солдат. Конечно, им также хотелось заработать денег (стр. 26).

Конечно, это касается японских утешительниц. Однако . Без этого невозможно понять, почему на исходе войны утешительницы ухаживали за ранеными, занимались стиркой и шитьём. То, что корейских утешительниц звали японскими именами, такими как Саюри (Маленькая лилия), Судзуран (Ландыш) или Момоко (Персик) (Комао Фуруяма, Белое рисовое поле, стр. 12), также говорит о том, что для жительниц колонии превращение в утешительницу означало превращение в суррогатных японцев.

В самом начале повести Тайдзиро Тамуры Повесть о падшей женщине () появляются утешительницы, передвигающиеся на армейском грузовике. Это были девушки, которые из-за бедности в родном доме были проданы в утешительницы за аванс. В силу различных обстоятельств они изъявили желание переехать из Тяньцзиня, где находились изначально, в другое место и ехали в армейской автоколонне. Девушки, которых называли японскими именами, ехали в пятом грузовике из пятнадцати.

Фото 3. От утешительниц империи требовалось не только физическое, но и ментальное утешение, и именно в том, что объектом этого патриотизма была Япония, заключалась дилемма корейских утешительниц. На этой фотографии, сделанной в августе 1939 года в ресторане города Шицзячжуан (такие заведения часто совмещали функции станций утешения) под названием Айкоку Сёкудо (Патриотическая столовая), есть подпись: "Поскольку солдаты были родом из самых разных мест, было невозможно дать заведению название какого-то одного родного края, поэтому его назвали 'Айкоку Сёкудо'. Должно быть, это название далось после долгих размышлений. Молодой китаец смотрит на это с любопытством".

Новый дом, куда переехали Харуми (главная героиня, корейская утешительница прим. цит.) и остальные, находился в черте крепостных стен, недалеко от Северных ворот. Это был перестроенный частный дом, где вокруг внутреннего двора (юаньцзы) располагались их комнаты, а снаружи висела вывеска "Хинодэкан". Женщин, включая тех, кто уже был там раньше, было шесть человек. Через три дома от них находилось заведение "Киминоя". Там тоже было четыре женщины. И вот этому десятку женщин предстояло принимать военных из целого батальона, охранявшего этот округ, удовлетворять бушующую похоть почти 1000 молодых солдат (Повесть о падшей женщине, стр. 112).

Эта повесть показывает, что утешительницы могли перемещаться по собственному желанию, что перемещением занимались военные и что армия даже перевозила их в другие районы, подконтрольные гарнизону, в заведения, именовавшиеся гостиницами. Наряду с фактом глубокой вовлеченности и контроля со стороны японской армии, это демонстрирует и определённую степень свободы утешительниц. Разумеется, то, что этим десяти женщинам приходилось обслуживать 1000 человек, и составляет самую главную суть их жизни на станциях утешения.

При этом японские утешительницы принимали офицеров, официальных поставщиков или руководителей национальных компаний на шёлковых футонах, тогда как корейским утешительницам приходилось отвечать на неиссякаемую и бурную похоть рядовых солдат в холодных домах местных жителей, построенных из прифронтовой земли и грязи, на циновках из травы анпэра (трава в Индонезии) или внутри толкачей и дотов на самых передовых позициях, страдая от укусов клопов и содрогаясь от периодических вражеских атак.

Любовь и мир

Однако в то же время Повесть о падшей женщине рисует образ утешительницы, которая проникается чувствами к солдату и в конце концов погибает вместе с ним. В реальности действительно бывали случаи, когда солдаты, влюбившись в утешительниц, устраивали попытки самоубийства, так что это вполне могло происходить. Даже в суровых условиях жизни на станции утешения могло найтись место для любви.

Солдаты, возвращавшиеся из боя, были грубыми и часто не хотели использовать кондомы (сакку). Их лица, одежда и обувь были покрыты пылью. Те же, кто только отправлялся в бой, были более кроткими; они порой оставляли мелкие деньги, говоря, что они им больше не понадобятся. Были и такие солдаты, которые плакали от страха перед боем. В такие моменты я обязательно утешала их, желая вернуться живыми. Если они действительно возвращались живыми, я искренне радовалась и приветствовала их. Со временем у меня появилось довольно много постоянных клиентов. Я слышала от них слова: "Я люблю тебя", "Давай поженимся" (сборник Принудительная мобилизация 1, стр. 53).

Независимо от того, попали ли они туда обманом или пошли добровольно, базовая роль утешительниц в корне сводилась именно к этому. Утешать солдат, оторванных от семей и родины на далеком поле боя, которые завтра могли погибнуть, " . Эта базовая роль порождала бесчисленные исключения, однако от них, как от членов Японской империи, требовалось , . Если бой идёт день или два, стоит подняться вон на тот склон, и если там есть китайские женщины, солдаты силой раздевают их и ложатся спать. Сами солдаты говорили, что делали так. Тогда мы сочувствовали, как же жалко этих китайских женщин. (По отношению к нам) они никогда не раздевали силой (сборник Принудительная мобилизация 5, стр. 133). Как видно из этих слов, китайские женщины и корейские утешительницы были для японских солдат совершенно разными категориями.

Поэтому утешительницы рассказывают: В таких глухих местах, как Чжэньсун, солдаты не менялись часто, поэтому между утешительницами и солдатами могли зародиться человеческие чувства (сборник Принудительная мобилизация 2, стр. 173). Ситуация утешительниц могла сильно отличаться в зависимости от места.

Икэда жалел меня и очень ласково ко мне относился. Он не принуждал меня к близости против воли, а просто ложился рядом и лежал со мной. Бывают и хорошие люди (сборник Принудительная мобилизация 3, стр. 228).

Там был мой возлюбленный. Человек, который мне нравился. Японский сержант (соттё). Его звали Кумамото Симидзу. Я этого сначала не знала. Но когда я прибыла в Фукуоку, он уже стоял у борта корабля. На лодке. Мы плыли на большом корабле, а он подплыл на моторной лодке и кричал мне: "Мабоу, Мабоу!". Как же это было радостно. Ох, тогда это было так радостно. Ха-ха. Он сказал: "Я очень много просил, чтобы тебя привезли, умолял жандармов" (там же, стр. 110).

Утешительница, рассказывающая это, добавляет: Хотя я постоянно чувствую себя преданной, но я до сих пор не могу забыть этого человека.

Когда цвел персик, Кихэи он был кавалеристом считал нас красивыми, сажал на лошадей и пускал их вскачь. Я сидела верхом и кричала, что разобьюсь, а лошадь от этого пугалась и бежала ещё быстрее. У меня было много таких фотографий, но когда я возвращалась в Корею, я всё выбросила. Побоялась, что если оставлю, это создаст проблемы.

Про этих японцев, как и про нас, если захотеть найти плохое конца не будет, а если вспомнить, какую милость от них видела, то видела. Виноват тот, кто проиграл. Виноват тот, кто победил. Мы были маленькими людьми и ничего не могли поделать, ведь мы проиграли. Среди японцев ведь тоже были хорошие люди (сборник Принудительная мобилизация 5, стр. 43).

Японцы тогда чего только нам ни приносили. Чтобы мы ели. Приносили консервы (кандзумэ), фрукты, всякую всячину. Яйца тогда были редкостью, так они приносили яйца, варили их и давали мне со словами: "Ешь и поправляйся". Покупали ананасы, приносили, резали их большим мечом, а сами садились в углу и смотрели на меня, говоря, чтобы я ела. А я отвечала, что не могу и не буду. (сокращено) Тогда сержант Сугияма предложил мне стать его приёмной дочерью, поднимался ко мне и говорил: "Поешь, если поешь, я отправлю тебя в Корею. Я сам тебя отправлю, пожалуйста, поешь хоть немного". Иногда он варил и присылал мне рисовую кашу со шпинатом или с яйцом, говорил, что это хорошая каша. (сокращено) В то время было холодно (чуо). Я вся дрожала, а в кроватях там не было подогрева. В Китае укрывались одеялами и спали, очень холодно на кровати. Но когда я лежала, закутавшись, он поднимался проверить, не холодно ли мне, и уходил. Обещал, что как только я поправлюсь, он обязательно отправит меня домой (там же, стр. 3940).

Разумеется, такие воспоминания неизбежно остаются лишь сопутствующими, второстепенными. Даже если были люди, которые заботились, любили и открывали душу, станция утешения для этих женщин оставалась местом, откуда хотелось вырваться. Тем не менее тот факт, что там были возможны подобные проявления любви и мира, остаётся реальностью, и это было связано с тем, что . Проблема заключается в том, что следы этих воспоминаний, которые могли быть дороги им самим, они сами же и выбросили. Слова Побоялась, что если оставлю, это создаст проблемы наглядно показывают, что . И мы на протяжении всего времени после освобождения жили, заставляя их стирать эту память.

Один солдат, который был поваром у самого высокого чина в этом подразделении, очень меня любил. Приготовив еду для командиров, он делал из оставшихся кальмаров, говядины или улиток "темпуру" и каждый день передавал мне через китайских мальчишек. Присылал даже яйца, мыло для стирки, туалетное мыло и белый сахар (сборник Принудительная мобилизация 2, стр. 174).

Они не акцентируют особого внимания на подобных воспоминаниях. Как вещи, так и воспоминания после того, как они были однажды озвучены, выбрасывались в нашем обществе. Иными словами, то, что они отказываются от своих сокровенных воспоминаний, не является их собственным свободным выбором. Это давление общества, которое усматривает в этом проблему. Можно сказать, что это неосознанное соглашательство, продиктованное страхом внести трещину в образ Кореи как абсолютной жертвы. Однако не было ли уничтожение и предание забвению тех воспоминаний, которые, возможно, облегчали им боль на станции утешения, ещё одним актом насилия над ними?

Другая ипостась японской армии стыд и сострадание

То, что в нашей памяти японские солдаты остались исключительно в образе похотливых животных, озабоченных лишь удовлетворением плотских утех, является результатом этого процесса. Однако утешительницы, рассказывая о перенесённых страданиях, не забывали упоминать и о других солдатах. Свидетельство о том, что плохие солдаты были невыразимо ужасны, но хорошие солдаты плакали вместе с нами и говорили, что ничего не могут поделать, так как это приказ императора (сборник Принудительная мобилизация 2, стр. 57), пожалуй, ближе всего отражает реальное положение дел на станциях утешения. Тем не менее на протяжении этих 20 лет воспоминания вроде были и такие солдаты, которые не набрасывались, а просто трогали за грудь и уходили (стр. 56) оставались погребёнными.

Эти люди приходили не ради того, чтобы творить какие-то гнусности, они приходили поговорить, побыть вместе, чтобы утешить свою душу. (сокращено) Офицеры редко вступали в близость. Они берегли своё тело. Наверное, вспоминали оставшихся на родине жён и детей, сидели и плакали. Из-за тоски по жене. Из-за этой супружеской привязанности они, видя перед глазами образ жены, не хотели ложиться с чужой женщиной. Некоторые просто уходили. Но всё равно приходили часто. Приходили часто, чтобы получить утешение, побыть в компании, выпить и поговорить. Тех, кто не искал плотской близости, было пруд пруди (сборник Принудительная мобилизация 5, стр. 36).

Упомянутый ранее отчет Службы военной информации США (OWI), составленный на основе допросов корейских утешительниц, защищавшихся во время войны в качестве военнопленных (Japanese Prisoner of War Interrogation Report No. 49), содержит результаты допросов 20 корейских утешительниц (Korean Comfort Girls) и японской гражданской супружеской пары, проведенных в период с 20 августа по 10 сентября 1944 года в ходе операции по зачистке японских войск на бирманском фронте. В этом документе можно встретить следующее содержание:

Обычные солдаты стыдились того, что кто-то увидит их здесь особенно они стыдились стоять в очереди. Бывали случаи, когда солдаты делали им предложение или действительно женились на них (цитируется по книге Ёити Фунабаси, стр. 297).

Образ солдата, который, даже приходя на станцию утешения, не вступает в близость с женщинами или испытывает стыд от самого факта посещения станции утешения, непривычен для нас, в чьем сознании силен стереотип о звероподобной японской армии. Однако, как отмечается в отчете: Полковник Маруяма был клиентом, который ходил туда почти каждый день. Он разом урезал "плату" наполовину. Был безжалостным и эгоистичным. Майор Мидзуками не приходил никогда. Он был известен как теплый человек, заботящийся о своих подчинённых. При падении Мииткины полковник Маруяма сбежал первым, а майор Мидзуками покончил с собой (там же, стр. 298), военные также были очень разными.

Пока мы находимся в плену стереотипа о звероподобных японских военных, трудно представить, что им было присуще чувство стыда. Конечно, они стыдились не самого полового акта, а того, что действие, которое должно происходить в самом интимном уединении, совершалось в публичном месте, и им приходилось полностью обнажать свою похоть перед всем миром именно эта ситуация заставляла их чувствовать стыд. Случаи, когда они не ходили на станции утешения или, приходя, не совершали акта, были примерами верности этому чувству стыда. Утверждение одного исследователя (Томоаки Курамото) о том, что сексуальное влечение солдат и процесс его удовлетворения направлялись и манипулировались государством, в этом смысле является точным анализом.

Солдат, проливающий слезы вместе с утешительницей над ее горькой долей. Такого человечного солдата тоже нет в нашей памяти. Это связано с тем, что образ японского военного был стандартизирован как бесчеловечный. Безусловно, эта стандартизация стала результатом насильственного стирания множества воспоминаний.

Подобно тому, как обстоятельства попадания на станцию утешения и жизнь на ней не были одинаковыми, японские военные тоже не были одинаковыми.

Солдат, остававшийся на ночь, слушая мой рассказ о том, как я очутилась в этом месте, говорил, что ему жаль меня, и оставлял деньги (около 1000 или 2000 вон на нынешние деньги). (сокращено) Солдаты меня не били (сборник Принудительная мобилизация 2, стр. 36).

Когда я плакала, они тоже плакали и делились со мной едой. Командир отряда Годзю говорил, что мне приходится тяжело, и сочувствовал мне, и лейтенант тоже хорошо ко мне относился (там же, стр. 159).

Японская армия в роли администратора

На вопрос о том, были ли среди солдат те, кто вел себя скверно, последовал ответ: Да где там солдатам. Даже выпив, они вели себя тихо. Буянить или бить такого не было вообще. За это их бы до смерти забил (высокопоставленный командир) (сборник Принудительная мобилизация 5, стр. 90). Это свидетельство открывает нам еще одну ипостась японской армии.

Ой, что вы, это же исключено, там ведь жандармы стояли. (сокращено) Если ударишь или что-то сделаешь это же страшное дело. Не били. Но все равно иногда попадался какой-нибудь паршивец. Если попадался такой, наши подруги тут же кричали ему, чтобы не смел трогать. Днем, когда мы сидели и отдыхали, рядовые солдаты проходили внизу по дороге, и корейские женщины начинали громко ругать их матом. В ответ те пытались взбежать наверх. А когда они бежали к нам (ха-ха), мы со смехом бросались врассыпную (ха-ха). Материли их. Ах вы, сукины дети, вот так, ах вы... (сборник Принудительная мобилизация 5, стр. 36).

Один раз рядовой, стоявший на часах, попытался зайти ко мне. Я велела ему не входить, и тогда он ударил меня прикладом ружья по плечу. Я пожаловалась об этом командиру, и этому солдату сильно влетело (сборник Принудительная мобилизация 2, стр. 202).

Когда солдаты называли нас утешительницами, офицеры тут же обрывали их и запрещали говорить такие слова. Они отчитывали их, говоря, что эти женщины приехали сюда ради нашей страны (там же, стр. 59).

На станции утешения на Хайнане военное руководство свыше спускало определенные инструкции. На Хайнане мы тоже первое время получали по 10%. Однако когда сменился ответственный офицер, он установил новое правило для хозяина: отдавать 60% дохода женщинам, а 40% оставлять себе (сборник Принудительная мобилизация 3, стр. 281).

Приехав туда, мы иногда выходили в город. Не то чтобы в любое время, но если старший офицер давал разрешение, можно было выйти. Наверное, мы выходили раз в два месяца? Мы отправлялись вместе с высокими чинами, когда они ехали по делам. Сами по себе мы ходить не могли. Мы садились в машину вместе с военными и ехали в центр. (сокращено) Выезжая, мы ходили в баню, покупали одежду, кольца, ожерелья. Говорят, в Китае золото дешевое? Вещи покупались на те деньги, которые понемногу оставляли нам старшие офицеры (там же, стр. 132).

Заместитель командира части приложил усилия и отправил меня домой на родину. (Сокращено) Он составил официальный документ, в котором говорилось, что я приехала в качестве утешительницы, но заболела, и срок моей службы истек. Офицер подписал его, и когда я доехала на военной машине до станции Енъан, а затем через Муданьцзян пересела на поезд до Сеула, мне достаточно было показать этот документ, чтобы беспрепятственно проехать. (Принудительная мобилизация 2, стр. 161)

Здесь присутствуют офицеры, которые контролируют презрение и насилие со стороны рядовых солдат. Не следует ли рассматривать насилие со стороны военных, о котором говорят утешительницы, скорее как исключительные случаи, выходящие за рамки правил? Даже если случаев нарушения правил было больше, для того чтобы осудить эти действия, нам тем более необходимо четко знать о самом факте существования таких правил.

Тот факт, что велся контроль за тем, чтобы предприниматели не прибегали к чрезмерной эксплуатации, также показывает, что армия стремилась к правильному управлению станциями утешения. Конечно, то, что предпринимались усилия для предотвращения насилия на станциях утешения, не снимает ответственности за их создание и использование.

Упомянутый ранее Сенда, рассказывая о том, как воинская часть организовала спортивные соревнования, чтобы развеять скуку утешительниц, передает, что женщинам эти соревнования очень понравились. Военный врач, говоривший: Рассказывают, что у корейских утешительниц блестели глаза и наворачивались слезы. Должно быть, они внезапно вспомнили свое счастливое девичество (стр. 80), возможно, думал о благополучии, которое в конечном итоге служило самим японским военным. Тем не менее, посторонние не имеют права стирать воспоминания о чистой радости утешительниц, которые в течение недели после соревнований говорили о том, как усердно они бежали и каким вкусным был хлеб в состязании по поеданию подвешенного хлеба. Даже если время, проведенное на станциях утешения, было временем адских мук, подобные переживания и воспоминания, которые им удавалось вкусить посреди этого, также являются моментами, составлявшими их жизнь.

Некоторые ребята приносили игрушки и перед уходом дарили их мне, говоря: Это то, во что я сам играл, возьми себе на память. Когда я спрашивала: Зачем это?, они отвечали: Потому что, если я уйду, то уже вряд ли вернусь. Это были пустяковые вещи, но некоторые перед уходом дарили даже умывальные полотенца со своими именами. Дарили кукол, отдавали все свои накопленные вещи. Когда я говорила, что мне это не нужно, они настаивали: Нет, возьми, я сам этим пользовался, и уходили. Если подумать, тех солдат тоже было очень жаль. (Принудительная мобилизация 3, стр. 301)

Солдат, отправляющийся на поле боя без надежды на возвращение, наверняка хотел оставить памятные вещи своей любимой семье или родственникам на родине. Однако на войне, где это было невозможно, утешительницы заменяли им родину и семью. Именно утешительницы брали на себя роль тех, кто принимал чувства этих бойцов особого назначения и сочувствовал им. Однако до тех пор, пока обществу требуются только воспоминания о причиненном ущербе, воспоминания о сострадании, когда говорят их было очень жаль, неизбежно будут преданны забвению.

Писатель Фуруяма Комао, прошедший через войну и знавший о станциях утешения, в одном из своих романов пишет о них следующее:

Но, Юко, то, что солдаты ходят на станции утешения, это поступок настолько ничтожный, что его даже нельзя оценивать категориями вроде грязно или как-то еще, это поведение на уровне насекомых. Солдаты и сами часто занимаются самобичеванием, называя себя букашками. И я думаю, они правы. То, что солдаты называют себя насекомыми, это их самоирония от мысли, что ими помыкают, а потом они просто погибают. Я считаю, что солдаты похожи на насекомых тем, что они маленькие, легковесные и их то и дело швыряют в нелепые места, откуда они уже никак не могут вернуться назад.

Когда я был маленьким, я поймал в саду ползущего муравья, засунул его в пузырек из-под глазных капель, отнес в школу и там выпустил. И я представлял себе далекое-далекое путешествие этого муравья, от которого у него, должно быть, голова шла кругом. Но нынешний я, кажется, похож на того самого муравья. [0.1.2; 0.1.3]

Встречу солдата и утешительницы я воспринимал не иначе как встречу двух муравьев. Да и мои отношения с Комине (другим солдатом прим. цит.) разве это не было похоже на двух муравьев, случайно оказавшихся запертыми в одном пузырьке из-под глазных капель? (Свобода муравья, Рассвет Прео-8, стр. 135)

Если утешительницы были жертвами, которых пригнали силой, то японские солдаты также были существами, которых государство пригнало силой на далекую чужбину вопреки их собственной воле. Разумеется, по сравнению с корейскими утешительницами они обладали доминирующим статусом, будучи мужчинами и японцами.

Тем не менее, в ситуации, когда существовала жесткая иерархия, при которой офицеров обслуживали японские и корейские женщины, а местные женщины предназначались в основном для рядовых солдат (Комитет по расследованию ущерба от принудительной мобилизации в период противостояния Японии и поддержке жертв зарубежной принудительной мобилизации, стр. 114), нет ничего странного в том, что солдаты и женщины из колоний, находившиеся на самой низшей ступени и вынужденные отдавать государству свое тело и жизнь, испытывали взаимное сострадание.

Прежде всего, именно солдаты были теми, кто своими глазами видел, что даже те утешительницы, ради которых не нужно было стоять в очереди, оказывались в положении, когда им приходилось совершать половой акт тысячи раз (там же, Белое рисовое поле, стр. 13). Проще говоря, именно солдаты четко зафиксировали тот факт, что корейские утешительницы были объектом невообразимо жестокого, непрекращающегося группового насилия.

Фуруяма пишет: Через три недели после того, как мы построили в деревне Нейпан дом с крышей и стенами из листьев нипы (прим. цит.), приехали около десяти корейских утешительниц. Все они носили японские имена в стиле публичных домов, взятые от названий цветов, такие как Саюри или Судзуран, и так записывает слова встреченной им корейской утешительницы:

Сказали, что это мобилизация. Я ведь была на поле в провинции Кёнсан-Намдо. Но раз говорят, что мобилизация, значит, забирают. Я села на поезд, потом на корабль. Я и не знала, что стану утешительницей. Вот что значит легкий и безмятежный характер. На Харуэ не было мрачной тени. Весело улыбаясь, она продолжала:
Это судьба. То, что я стала утешительницей, это судьба. И то, что солдаты ловят пули, это тоже судьба. Все это просто судьба. (Свобода муравья, стр. 84)

Здесь мы видим утешительницу, которая, хоть и говорит, что ее привезли обманом, воспринимает ранения солдат на фронте и свою долю утешительницы просто как невезение и не держит зла на солдат. То, что она говорит подобным образом, вероятно, связано с тем, что она выросла на земле, которая уже давно стала колонией, и считала себя частью Японии. Иными словами, мужчина перед ее глазами это всего лишь солдат из числа соотечественников, а не японский военный из вражеской страны. Она видит в японском солдате не виновника своих бед, а такого же несчастного пострадавшего с похожей судьбой, и может выражать ему сочувствие и сострадание именно потому, что у нее было это чувство товарищества.

От японцев я натерпелась много угнетения. Угнетения было много, но такова уж моя судьба. Я родилась в плохое время, это моя судьба, и я не говорю, что японцы, которые так поступили со мной, плохие. А вот хозяин, хоть и сам кореец, так сильно меня избивал слов нет. Из-за того, что я не хотела принимать гостей. А у меня там все так болело, что умереть хотелось. Слезы сами собой текли. Я даже есть не могла. (Принудительная мобилизация 3, стр. 225)

Перед нами еще одна женщина, которая называет свой опыт утешительницы судьбой. Проще говоря, даже пройдя через одну и ту же суровую судьбу, отношение к ней у каждой утешительницы было разным, и остается разным по сей день. И эта женщина помнит в качестве главного виновника избиений не японских военных, а предпринимателя-посредника.

Даже у тех, кто прошел через самые жестокие испытания, бывали радостные моменты, и были утешительницы, которые делились своими горестями с солдатами и находили с ними душевный контакт. Они были одинокими мужчинами и женщинами, которые остро чувствовали, что они оба заброшенные государством далеко от родины существа, похожие на муравьев.

Конечно, повторюсь: даже если там были любовь, покой и товарищество, это не меняет того факта, что пребывание на станции утешения было адским опытом. Это точно так же, как и война, которая остается адом, какие бы почести и слава ее ни сопровождали. Но если это так, то тем более необходимо помнить о сострадании и сочувствии, которые давали силы пережить этот ад, а также об отношении тех, кто вместо гнева принимал все как судьбу.

Забываемые воспоминания

Я спросила, как нам быть, ведь нужно возвращаться домой, а мы приехали сюда втайне от родителей. Тогда эти офицеры поспешили, отдали строгий приказ и подняли шум, чтобы нас вернули. Зачем, мол, привезли этих несчастных девчонок. Подполковник Мукаяма, подполковник Кондо, чиновник Такахаси и другие вызвали хозяина и спросили, откуда он нас привез, и приказали вернуть туда, откуда забрали. И этот негодяй действительно вернул нас ровно на то место, откуда привез. (Сокращено) Кое-кто сокрушался обо мне, говоря: Где вы взяли это сокровище, которое только начинает расцветать? Верните ее туда, где она была. Наверное, им пришла в голову мысль: Почему мы поступаем как звери, отпустите этих несчастных. (Сокращено) Те женщины, нас было человека три-четыре, кто был со мной, все освободились и вместе выехали в Корею после освобождения. (Принудительная мобилизация 5, стр. 50)

Когда на станцию утешения попадала совсем молодая девушка, находились солдаты, которые считали эту ситуацию несправедливой. То, что они возвращали таких утешительниц обратно, было, пожалуй, проявлением их личного этического сознания, которое они могли обнаружить в рамках судьбы, где сами они не могли изменить систему. Японские военные, угнетавшие утешительниц, таким образом, иногда становились и теми, кто освобождал их от хозяев-предпринимателей. Однако в нашем обществе подобные воспоминания до сих пор остаются преданными забвению. А то, что вспоминается и воспроизводится вновь и вновь, это исключительно образ свирепых, подобных зверям японских военных. Причина, по которой другие грани опыта утешительниц, отличные от страданий, не сохраняются в памяти, заключается в том, что в обществе действует сила, которой необходим именно такой образ страдания.

Одна из утешительниц на вопрос: Когда вы были наиболее счастливы и рады? ответила: Да не было такого, не было, но затем добавила следующее:

Сейчас, когда я вспоминаю Китай, в голове только то, как мы постоянно гуляли, ходили куда-то гулять. Ходили в красивые места. Как эти люди брали нас с собой и развлекали на цветочных полянах только это. Когда они веселились, то катали меня на лошадях и дурачились. Сажали меня на лошадь, а я ревела от страха. Лошадь прыгала, я ревела, а они без конца меня фотографировали. А одна женщина по имени Кёнхе, которая и водить-то не умела, они усадили ее в машину, она нажала на педаль и врезалась прямо в чужой забор, а они (со смехом) просто бросили эту машину. Вот так и дурачились, совсем как взрослые дети. (Принудительная мобилизация 5, стр. 73)

Этот совместный досуг, когда военные и утешительницы катались на лошадях или машинах и дурачились как взрослые дети, эта бабушка вспоминает как радостное и счастливое время. Это, конечно, показывает, насколько тяжелой и безрадостной была вся ее последующая жизнь, но, так или иначе, подобные воспоминания никогда не становятся частью официальной общественной памяти. Это демонстрирует нам, что история всегда отбирается и записывается теми, кто её слушает и фиксирует. Именно поэтому свидетельства утешительниц, утверждающих: Среди военных тоже почти не было плохих людей (Принудительная мобилизация 5, стр. 141), остаются неуслышанными.

Разумеется, такие мирные сцены не могли быть центральным пейзажем станций утешения. На следующей же странице после этого мнимого покоя или буквально в соседнем квартале всегда существовала нищета и трагедия. Тот самый Сенда, который цитировал слова военного о мирной жизни с утешительницами, также пишет:

Разумеется, подобное происходило лишь в тех частях или местах дислокации, где были офицеры, способные привнести хоть немного человечности в войну, и их число, очевидно, было невелико. Похоже, в большинстве частей и гарнизонов ничего подобного не было. Обычно станция утешения воспринималась как общественный туалет, лишенный каких-либо радостей. Говорят, что на таких станциях женщины целый день ходили без нижнего белья и с совершенно безразличными лицами выполняли норму под крики: Так, следующий!, Следующий!. Сами военные тоже были грубы. (стр. 81)

Убийство человека превращается в обыденную повседневность. Стоит пройти трем месяцам, и поход за покупкой утешительницы начинает описываться армейским термином штурм. Даже когда они изливали душу или рассказывали, что их привезли обманом, в тот момент это не вызывало абсолютно никакого сочувствия. Нам также говорили: Если вы изнасилуете местную женщину, обязательно убейте её. (стр. 186)

Нам гораздо ближе и привычнее именно такого рода свидетельства. Грубые, жестокие и с легкостью совершающие убийства японские солдаты. Однако наряду с подтверждением этих фактов важно обратить внимание на то, что женщина, о которой им говорили убейте в случае изнасилования, была не утешительницей, а местной женщиной. Слова вроде: Когда мы ехали в грузовике, я видела, как японские солдаты грабили и уводили китайских женщин (Принудительная мобилизация 2, стр. 200) или Если там были китайские женщины, они силой раздевали их и спали с ними. (В отношении нас) они никогда не раздевали нас без разбору (Принудительная мобилизация 5, стр. 133) также указывают на это различие.

Для японских военных корейские утешительницы не были женщинами врага. Более того, даже среди корейских утешительниц условия, в которых они оказывались, были самыми разными. Образ корейской утешительницы неизбежно являлся продуктом колониальной бедности, а также сексуальной и национальной дискриминации. Тот факт, что им приходилось справляться с колоссально непропорциональным числом солдат, не оставляет сомнений в том, что утешительницы были жертвами в своих отношениях с военными.

Однако, с другой стороны, обе эти группы были лишь пешками, приводимыми в движение единой государственной системой тотальной мобилизации граждан. Они оба были муравьями, вынужденными отдавать государству свой секс, свои жизни и свои тела. Будь то жестокие солдаты или кроткие, их судьба принципиально не отличалась. И это не менялось, даже если они находились в отношениях гендерного или национального неравенства. Как показывает свидетельство о том, что они вместе пели песню: И ты, хэйтай-сан (солдат прим. цит.), и я, то, что мы живем вот так, покинув родину, всё это ради Императора (Принудительная мобилизация 3, стр. 107), они были людьми, которых государство заставило сняться с мест и переместиться далеко от дома на чужбину.

На самом деле больше всего пришлось натерпеться в Маниле. Тогда была в самом разгаре война, и военных скопилось невероятно много. (Принудительная мобилизация 2, стр. 109)

Чтобы вот так стояли вплотную в очереди? Чтобы они просто заходили один за другим? Если бы они заходили такой плотной толпой, мы бы просто умерли. Все было не так. На каждого выделялось по 30 минут или по часу. (Принудительная мобилизация 5, стр. 89)

Когда мне перевалило за двадцать, я начала привыкать, к тому же со временем станции утешения пооткрывались тут и там, так что число солдат, которых приходилось принимать, поубавилось. Даже когда в Цзиньчжоу было много военных, их число было меньше, чем в Косю, где-то на уровне 2025 человек в день. (Принудительная мобилизация 2, стр. 174)

Эти противоречащие друг другу свидетельства показывают, что ситуация на станциях утешения не была одинаковой, и сами утешительницы переживали совершенно разный опыт в зависимости от временного периода и места, куда их перемещали. Однако больше всего нам, пожалуй, не хочется сталкиваться со следующими воспоминаниями:

В Тайване и Маниле хозяин заставлял нас учить клятву подданных империи Когоку синмин нари, и военные тоже этому учили. (Принудительная мобилизация 2, стр. 111)

В то время утешительницы мобилизовались именно в качестве японцев. Свидетельство: Военным говорили, что если они подхватят болезнь, то получат нагоняй, поэтому они не должны вступать в связь с женщинами без презерватива (сакку), а также им наказывали не ходить к китайским женщинам, а идти к нам (Принудительная мобилизация 2, стр. 155), также отражает функционирование этой структуры. Корейские утешительницы были призваны именно для обслуживания и ведения имперской экспансионистской войны Японии.

Все это время утешительницы просто спокойно рассказывали о том, через что им пришлось пройти. Однако те, кто слушал их истории, выбирали только то, что сами хотели услышать. И в этом отношении те, кто отрицает проблему утешительниц, ничем не отличаются от тех, кто их поддерживает. Укоренившийся в нашем сознании образ японского военного и корейской утешительницы это лишь одна сторона медалей и свидетельств. В этом смысле мы все приложили руку к искажению их реального опыта. В общественном поле утешительница больше не является утешительницей как она есть. Их воспоминания это лишь новые воспоминания, угодные слушателю.

2. Сутенёры на поле боя ( )

Посредники и содержатели, следующие за армией

Как мы видели ранее, субъектами, которые доставляли будущих утешительниц до самих станций, в большинстве случаев являлись именно коммерческие посредники или сутенёры. Об этом сами утешительницы свидетельствуют предельно четко.

Хозяин был корейцем. Мужчина выглядел точь-в-точь как японец, носил военную форму и прекрасно изъяснялся по-японски. Поначалу я даже не знала, что он кореец. Тамошние женщины говорили про хозяина: Этот тип самый настоящий отъявленный негодяй, с ним нужно похитрее. Иначе он не заплатит ни гроша и будет только бесплатно эксплуатировать. Да разве это человек? Говорят, он кореец, который раньше служил в жандармерии. Рассказывали, что он был важной шишкой. Знаков различия у него не было, но хозяин свободно входил в воинскую часть, ведь это дело велось совместно с японскими военными. Хозяин заявлялся в галифе (), иногда с саблей на поясе и в лихо заломленной фуражке. Для устрашения. Ни дать ни взять японец. Походка у него была в точности как у офицера. Власть огромная. Рядовые солдаты перед ним и пикнуть не смели, а офицеры общались и развлекались с ним на равных. Его называли хонбён-агари (отставной жандарм). (Принудительная мобилизация 3, стр. 176)

Вербовщики () без конца перепродавали женщин, и первый хозяин в Маньчжурии, некий Чо, купил около двадцати девушек и перепродал их в разные места. Жена его торговала на месте, а муж разъезжал повсюду, покупая и продавая женщин. Когда Чо приезжал из Маньчжурии, вербовщик из Сонхвана поставлял ему сразу несколько девушек. Когда мне было около двадцати двух лет, я побывала в Шанхае и Сингапуре, а затем доехала аж до Сурабаи в Индонезии. (Принудительная мобилизация 3, стр. 269)

Очевидно, именно те, кто столь активно промышлял торговлей женщинами, и брали на себя роль поставщиков утешительниц даже в самые глухие и отдаленные районы.

В книге Сенды один из военных делится такими воспоминаниями:

Что меня по-настоящему поразило, так это то, что уже через два дня после нашего вступления в Цзинань () откуда-то появились содержанки. Казалось, они, обливаясь потом, шли по пятам за продвигавшейся в ходе операции частью. Их было то ли три, то ли четыре человека, и почти все они, судя по всему, были корейками. Похоже, ушлые торговцы живым товаром, нацелившись на карманы солдат, получавших фронтовые надбавки, собрали женщин и прибыли сюда ради наживы. Девушки были причесаны на японский манер. На них были японские кимоно, подпоясанные оби, что производило удивительно свежее, поразительное впечатление. Должно быть, это была уловка расчетливого хозяина. Не похоже, чтобы армия требовала или просила привезти этих женщин. С ними был один мужчина. Вероятно, он и был тем самым предпринимателем. Мужчина сколотил доски в углу расположения части, обтянул их циновками и прямо у нас на глазах соорудил какой-никакой дом. Что-то вроде лачуги нищих. Хлипкое строение, где изнутри все было прекрасно видно, стоило лишь приподнять циновку снаружи. Вряд ли у него было официальное разрешение на торговлю от командования части. Судя по всему, этот гражданский просто пришел сам по себе и промышлял как ему вздумается. (стр. 184)

Несмотря на то, что большинство станций утешения, судя по всему, находились под прямым или косвенным контролем армии, существование подобных дельцов показывает, что феномен военных утешительниц во многом формировался силами сопровождавших армию походных предпринимателей (). Те, кто отрицает проблему утешительниц, утверждают, что гражданские лица торговали по собственному усмотрению именно потому, что в их памяти сохранились подобные картины. Иными словами, главным субъектом понятия сопровождение армии () была скорее не утешительница, а предприниматель-посредник.

Набор в Корее начался в первых числах мая 1942 года. Предприниматели-посредники заманивали женщин словами о том, что нужно будет перевязывать раненых солдат в прифронтовых госпиталях и поднимать боевой дух, выплачивая за каждую женщину от 200 до 300 иен. Таким способом около 300 женщин прибыли в Рангун 20 августа 1942 года, откуда их разделили на несколько групп и отправили на передовую. Попавшие в плен женщины работали на станции утешения под названием Клуб Маруяма, которая находилась в Митчине, недалеко от китайской границы. Средний возраст женщин составлял 25 лет. Они говорили, что ненавидят свою работу, и не хотели распространяться о ней или о своих семьях. (Из Japanese Prisoner of War Interrogation Report No. 49, повторное цитирование по книге Фунабаси Ёити, стр. 296)

Этот отчет, содержащий материалы допроса 20 корейских утешительниц и гражданской японской супружеской пары, также наглядно демонстрирует вмешательство и обман со стороны предпринимателей. Субъектами, которые возили утешительниц по полям сражений и поставляли их армии, были именно коммерсанты.

(Подпись под иллюстрацией) Фото 4. Объявления о наборе утешительниц, опубликованные в органах печати Генерал-губернаторства Кореи газетах Мэиль синбо от 27 октября 1944 года (вверху) и Кёнсон ильбо от 26 июля 1946 года (внизу). В них говорится о срочном наборе десятков физически крепких лиц в возрасте от 18 до 30 лет неким господином Хо и лиц в возрасте от 17 до 23 лет агентством Имаи. В обоих случаях открыто указывается, что местом назначения являются воинские части.

Зная, что армия нуждается в утешительницах, посредники использовали привычные для торговли людьми уловки, завлекая их словами о перевязке ран и поднятии боевого духа солдат, тем самым вовлекая их в сопровождение армии.

Принудительный труд и эксплуатация

Более того, сутенёры крайне жестоко обращались с утешительницами. Проще говоря, субъектами, которые изнуряли этих женщин тяжелейшим трудом, близким к принудительному, были не только военные, но и сами предприниматели. Одна из утешительниц, попавшая на станцию в совсем юном возрасте, вспоминает:

Когда я туда приехала, там уже было около пяти девушек. Старшие девочки, которым было от двадцати до двадцать трех лет, ходили в госпиталь на медосмотр. Хозяин велел и мне принимать гостей, как старшие, но я только плакала, забившись в угол. (Принудительная мобилизация 2, стр. 149)

Общественное негодование вокруг проблемы утешительниц во многом строится на понимании того, что пострадали девочки-подростки, однако принуждали малолетних девочек к секс-работе именно сутенёры.

По вечерам хозяин проверял количество солдат, которых женщины приняли за день, и наказывал тех, кто принял мало гостей или совершил какую-то оплошность. (Сокращено) Били даже за зацепки по уборке дома, и особенно сильно избивали, если девушка выказывала сопротивление солдату. (Принудительная мобилизация 2, стр. 126)

Ближе к концу месяца хозяин собирал всех женщин в большой комнате на первом этаже и объявлял: Такая-то заняла первое место, такая-то второе, такая-то третье. А вы чем занимались?. Вывешивались показатели выручки. (Сокращено) Обладательнице первого места, принявшей больше всех гостей, в конце месяца выдавали премию. (Сокращено) Само собой, это делалось, чтобы заставить нас принимать как можно больше клиентов. (Сокращено) Я часто отлынивала от работы. Хозяин грозился избить в случае отказа, поэтому приходилось хитрить. (Принудительная мобилизация 3, стр. 105106).

Я умоляла ее (из-за болезни), но она всё равно заставляла меня принимать солдат... В конце концов я просто грохнулась в обморок. Только тогда мне дали отдохнуть один день, но как же сильно она меня костила и материла... (Сокращено) Мне было так больно, что я сказала: Уж лучше убей меня, а она раскричалась: Эта дрянь притворяется!. Хоть и сама была кореянкой, эта женщина была совершенно безжалостной и поразительно жестокой. (Принудительная мобилизация 3, стр. 130)

То, что одной утешительнице приходилось принимать по нескольку десятков солдат в день, обусловлено не только давлением японской армии и её численностью. Посредники требовали чрезмерной выработки, и подобная эксплуатация, безусловно, являлась разновидностью принудительного труда.

В упомянутом ранее американском военном отчете приводится похожая информация:

Данный бизнес контролировался армией, для него были установлены подробные правила. (Сокращено) Офицеры имели возможность приходить хоть каждый вечер. Солдаты выстраивались в очереди, ожидая своего череда. Женщинам было предоставлено право отказывать в приеме клиентов. Смотритель (сагам) забирал от 50 до 60 процентов их заработка в счет погашения долга. Их ежемесячный доход составлял в среднем 1500 иен, однако большинство смотрителей завышали плату за питание, так что заработанного едва хватало на пропитание. (Повторное цитирование по книге Фунабаси Ёити, стр. 297)

Среди утешительниц есть те, кто говорит, что заработал какие-то деньги, но большинство утверждает, что ничего не получало. Отчасти это объясняется тем, что из-за внезапного поражения Японии в войне они были вынуждены возвращаться, не имея возможности забрать сбережения или украшения, однако в основном корень их нескончаемой бедности крылся именно в самой структуре распределения денег. Лица, присваивавшие себе более половины причитающихся женщинам сумм под предлогом взыскания долгов, это и были сутенёры, фигурирующие здесь под именем смотрителей. Когда солдаты платили, хозяева забирали всё себе. Столько-то в месяц... Они забирали деньги (Комитет по расследованию ущерба от принудительной мобилизации..., стр. 41), либо Вознаграждения я не получала, разве что солдаты изредка давали на карманные расходы, либо, напротив, Девчонки, которые выпивали, оказывались в долгах у "обасан" (тетушки прим. цит.) (Принудительная мобилизация 1, стр. 173) таково было большинство случаев.

Надзор, избиения, аборты

Сутенёры не ограничивались тем, что принуждали несовершеннолетних девочек к сексуальному труду и присваивали плоды их работы; в большинстве случаев они управляли ими с помощью жестоких побоев.

Раз бежала значит, побьют. Поделом и били. Поздней ночью в Чхонджин. (Внезапно повышая голос) Даже если бы сбежала, сразу бы поймали. А раз не понимала этого и бежала избивали, (показывая на голень) связывали и подвешивали вот так. (Сокращено) Не делай они этого, денег бы не давали и морили голодом. У этих людей нельзя было не принимать [солдат]. К тому же запирали за железными дверями с внутренней стороны. (Принудительная мобилизация 4, стр. 157)

Мужчина-кореец, если ему не нравилось наше поведение, пытал нас, зажимая железные спицы между пальцами, и вообще страшно издевался. (Сокращено) Стоило нам сойти с корабля, как этот сопровождавший нас тип начал по пунктам перечислять наши провинности и избивать нас железным прутом. (Принудительная мобилизация 1, стр. 63)

Хозяин бил по щекам и пинал ногами за то, что я отказывалась принимать солдат. (Сокращено) Сварила я рис и только села за стол, как хозяин велел мне не сметь есть. Когда я всё равно продолжила есть, он обозвал меня беглой девкой и принялся нещадно избивать.
Едва раны от побоев затянулись, как солдаты снова начали меня искать. Когда я ответила, что не буду их принимать, хозяин ударил меня дубинкой по голове. Кровь хлынула ручьем, и я просто потеряла сознание. (Сокращено)
Сухопутный лейтенант по имени Ямамото, который бывал у меня, застав меня лежащей с перевязанной головой, отвез меня в госпиталь и вылечил. Не все японские военные были плохими. Этот военный и еще один, прибывший с острова Акасима (), были хорошими людьми. Этот тридцатилетний сострадательный лейтенант был высоким и крепкого телосложения. Я ходила в госпиталь около двух месяцев, пока рана не затянулась и опухоль не спала. До сих пор у меня на голове остался шрам длиной около 15 сантиметров. (Там же, стр. 7881)

В том доме, если виноват один, по-армейски наказывали всех. Заставляли встать на колени, и хозяин вместе с управлявшей нами японкой били нас палками по бедрам. Били именно по тем местам, которые не видны клиентам. (Сокращено) Меня били не за мои личные проступки: стоило хоть одной из девчонок перебрать с алкоголем и заявить, что она не может работать, как били всех и десятерых, и двадцатерых. (Принудительная мобилизация 2, стр. 37)

Рассказ о том, как военный вылечил раны, нанесенные сутенёром, перекликается с историями о солдатах, освобождавших обманом привезенных девушек.

Утешительницы говорят: Хозяин и управляющий так много били меня по голове, что я стала совсем соображать туго (Принудительная мобилизация 2, стр. 41) или Хозяин с хозяйкой сидели прямо у ворот и стерегли нас, там же и жили. Находились у самых дверей, карауля, чтобы мы не сбежали. (стр. 104). Иными словами, лицами, которые избивали утешительниц и оставляли на их телах неизлечимые увечья, были не только солдаты, но и сутенёры.

Со времен Цзиньчжоу среди нас, утешительниц, ввели систему званий. Эту систему навязал управляющий, сами женщины до такого не додумывались. Мне там нацепили погоны с тремя золотыми полосками и тремя звездами на красном фоне. Это было довольно высокое звание. (Сокращено) Среди всех женщин у меня был самый высокий ранг. А высокая категория была потому, что у меня был самый большой стаж и я приняла больше всего солдат. Каждый день в 45 часов вечера проводилась перекличка. (Сокращено) В это время непослушных утешительниц избивали. Из-за высокого ранга мне приходилось и самой прикладывать руку, и приказывать подчиненным по званию утешительницам бить остальных. (Сокращено) Каждый божий день мы жили со злобой в сердце. (Принудительная мобилизация 2, стр. 178)

Лицами, заставлявшими женщин конкурировать между собой и регулярно усмирявшими их побоями, выступали именно управляющие или сутенёры. Они же позволяли выходить в город всего примерно раз в месяц, отправляя женщин группами, чтобы не сбежали (Принудительная мобилизация 3, стр. 179). Они же принуждали утешительниц к абортам: Беременели, конечно. Много вытравливали. Хозяин вел меня в гражданскую больницу и там всё убирали. Убирали втихую. Ведь если родишь ему же в убыток. Говорил: "Как ты собираешься жить, родив ребенка?". Не было ни одной женщины, которая бы не беременела (стр. 102103). Естественно, их ненависть была обращена и против сутенёров.

Акушерку (ама), которая увезла нас из Пусана, после освобождения мы так и не встретили. Когда наступило освобождение и все ликовали, они всей семьей куда-то спешно сбежали. (Сокращено) Будь они там, точно бы умерли от чьих-нибудь рук, женщины бы их до смерти забили. Мы-то никуда податься не могли, что нам оставалось делать? А они взяли и сбежали. Останься они, женщины бы их до смерти забили. Но сейчас, на старости лет, я думаю, что те корейцы были еще хуже. Ведь они нас продали. (Сокращено) Увозили девчонок, заставляли творить такое непотребство, и где они теперь понесут наказание за этот грех ума не приложу. Не меня одну ведь увезли, тысячи девчонок угнали заниматься этим проклятым делом, и где искупить этот грех? Дух захватывает от возмущения, просто дух захватывает. Как могли такие же корейцы заставлять творить подобное. (Принудительная мобилизация 5, стр. 199)

Слова о том, что сутенёры были бы забиты насмерть, если бы не сбежали, красноречиво говорят о масштабах их ненависти. Субъектами надзора, избиений и принудительных абортов в отношении утешительниц выступала не только японская армия, но и сутенёры, однако эти голоса долгое время заглушались.

Случалось, что те, кто столь яростно ненавидел сутенёров, со временем сами становились содержателями станций (Принудительная мобилизация 3, стр. 287). Согласно сборникам свидетельств, большинство утешительниц не получало должной платы за свой труд, однако бывали и исключения.

Еду нам готовили китайцы муж, жена и ребенок. Они же таскали всю воду, полностью убирались, грели воду для купания, а для стирки была отдельная женщина. Мы звали ее мама-сан и платили ей каждая из своих денег по факту работы. Был еще мальчик на побегушках (), помогавший джобе (управляющему). Он вел учетные книги. Это был китайский мальчишка, мы над ним подшучивали. (Принудительная мобилизация 3, стр. 101)

На Суматре мы могли даже квасить кимчи, у нас был китайский повар, и кормили нас отлично. Там у женщин появились лишние деньги, так что мы могли индивидуально нанимать женщину для стирки и мужчину для уборки, платя каждому по 10 вон. К тому же индонезийцев можно было легко нанять за очень низкую плату. Индонезийцы просто не осмеливались отказать, если японцы велели им прийти. Ведь в то время мы по гражданству считались японцами и находились под активным административным контролем японской армии. (Там же, стр. 286)

Это был крупный нефтепромысел, и станция утешения располагалась прямо возле него. Мне по-настоящему стыдно и неловко говорить об этом, но там мы заработали очень много денег. Индонезийские женщины хорошо принимали солдат. В то время права японцев были настолько непререкаемы, что индонезийцы беспрекословно приходили по первому зову и уходили, когда велели. К тому же благодаря активному содействию японской армии у нас не возникало никаких трудностей. Японские военные даже приходили проводить дезинфекцию в доме. (Там же, стр. 288)

То, что они распоряжались трудом китайцев или индонезийцев и даже управляли индонезийцами для ведения дел на станциях утешения, свидетельствует о следующем: корейские утешительницы, хотя и занимали подчиненное положение по отношению к материковой Японии из-за статуса колонизированных, одновременно с этим оказывались на более высокой ступени иерархии по отношению к другим азиатским народам. Проще говоря, эта ситуация наглядно иллюстрирует имперскую систему оплаты и распределения труда. Корейские утешительницы, безусловно, являлись жертвами, но при этом внутри Японской империи они могли пользоваться статусом вторых японцев. И в этом заключалось главное противоречие колониального положения. И то, что впоследствии называли не лучшим восприятием Кореи в Азии, во многом является следствием такого прошлого.

Несмотря на это, подобные факты, которые помнят в других странах, не могут стать частью нашей официальной памяти, поскольку мы до сих пор так и не взглянули открыто в глаза реальности колониального прошлого. Однако до тех пор, пока это так, и в Японии, и у нас неизбежно будет продолжаться стремление к так называемому искажению истории. Это стремление напрямую связано со страхом того, что признание данных фактов может размыть статус корейцев как исключительных жертв. Но столкновение с подобной правдой вовсе не обязательно нивелирует трагизм положения утешительниц.

Даже если они могли вести относительно безбедную жизнь, они всё равно оставались военными утешительницами японской армии, и в этом качестве совершенно очевидно, что создала их именно структура колониального господства.

Глава 3. Сразу после поражения возвращение корейских утешительниц

1. Из японцев в корейцы

Принято считать, что большинство утешительниц так и не смогли вернуться на родину даже после поражения Японии в войне. И в качестве причины этого обычно называется их истребление японской армией. Однако свидетельства самих утешительниц показывают картины их пребывания на чужбине и возвращения домой, которые существенно отличаются от того, что нам известно.

В один из дней к нам на станцию утешения пришел японский жандарм и предупредил, что завтра утром сюда ворвутся советские солдаты и сожгут станцию, поэтому велел немедленно бежать. Так что на рассвете мы вдвоем с Мидзуко сбежали. В то время все остальные утешительницы тоже разбежались кто куда и рассеялись. С Мидзуко, с которой мы вместе выбрались, мы тоже потеряли друг друга в толпе по дороге домой. Приходилось ехать цепляясь за поезда, ехать прямо на крышах вагонов, а когда и это не удавалось идти пешком. Пройдя через Харбин, спустя месяц и пять дней я добралась до Кэсона. Когда поезд проезжал сквозь туннели, которые казались бесконечными, длиной в десятки ли, многие люди срывались с поездов и погибали. (Принудительная мобилизация 2, стр. 214)

Рассказ этой утешительницы, находившейся в городе Хэйхэ () неподалеку от китайской реки Хэйлунцзян (Амур), отражает типичный опыт возвращения корейцев и японцев, находившихся в Маньчжурии. В этой истории не указано четко, где именно она садилась на поезд, но большинство проживавших в Маньчжурии японцев и корейцев бежали пешком в направлении нынешней территории Северной Кореи, спасаясь от внезапно вступивших в войну советских войск. От жестокого холода, инфекционных болезней и голода в период с лета 1945 года по весну 1946 года только в Маньчжурии и Северной Корее погибли десятки тысяч японцев. И среди тех, кто спасался бегством, что вполне естественно смешались как японские, так и корейские утешительницы.

Число японцев, благополучно вернувшихся на родину с оккупированных японской армией территорий и колоний, именовавшихся внешними землями, превысило 670 тысяч человек, включая военных и гражданских лиц. Возможность их возвращения и сам этот процесс кардинально отличались в зависимости от того, где именно они находились, и то же самое касалось корейцев, которые в то время считались японцами. К примеру, некоторая часть корейцев, служивших в японской армии, вместе с находившимися в Маньчжурии японскими военными были угнаны в Сибирь и смогли вернуться лишь после тяжелейшего принудительного труда в условиях экстремального холода. Среди военнослужащих те, кто находился на Филиппинах или островах южной части Тихого океана, в большинстве своем погибли, и находившиеся в тех регионах утешительницы, судя по всему, разделили с ними эту участь. Подобно тому, как условия попадания на станции и жизнь на них не были одинаковыми, так и факт возвращения на родину и сам процесс репатриации у всех складывались по-разному.

Мы даже не знали, наступило освобождение или нет. Но тут пришел мужчина и сказал, что мы можем идти куда глаза глядят. Денег нам никаких не дали, мы вышли с пустыми руками. Так мы вдевятером пешком пошли через Пэктусан [0.1.22; 0.1.23]. (Принудительная мобилизация 3, стр. 83)

Упомянутый здесь мужчина это хозяин-управляющий, который их контролировал. Поскольку субъектом, который их привез, был предприниматель-посредник, очевидно, что именно он должен был отвечать за их возвращение домой. Однако предприниматели в большинстве случаев сбегали первыми либо просто бросали женщин на произвол судьбы под видом освобождения не дав никаких денег. Важно то, что возможность их возвращения на родину зависела от конкретной ситуации, в которой оказалась каждая из них.

По моим воспоминаниям, я пробыла там от силы года три, а потом наступило освобождение. Нам было по двадцать три года, в год Петуха пришло освобождение, но я ведь ничего об этом не знала. Хозяина нет, вокруг творилось что-то странное. Подумать только, не осталось ни одного японского военного. Какой-то корейский мужчина крикнул нам, чтобы мы скорее выходили. Сказал бросать всё и выходить просто так, а когда мы вышли, он объявил, что война окончена. Сказал, что нужно возвращаться домой. Велел идти хотя бы на площадь. Когда мы пришли на большую площадь, там всё было забито корейскими женщинами. Утешительницами. (Принудительная мобилизация 3, стр. 182)

Это свидетельство утешительницы, находившейся в Маньчжурии, демонстрирует картину, отличную от версии об истреблении японскими военными. Разумеется, даже если они сохранили свои жизни, их возвращение домой не было гладким. Японские женщины в Маньчжурии часто подвергались насилию со стороны советских солдат или угонялись для принудительного сексуального труда на определенный срок, и корейские женщины, бывшие в годы войны японками, похоже, в этой неразберихе подвергались точно такому же насилию.

А тут как раз заходят советские войска. Советские солдаты пытались наброситься на нас. Даже не спрашивайте меня об этом. Я очень не хочу говорить на эту тему. Возможно, именно поэтому у меня развилась потеря памяти. На советских солдат было смотреть еще невыносимее, чем на японских. Настолько они были грязными. Они просто наводнили всё вокруг.

Я даже не знаю, как выбралась оттуда. Мы направились в Харбин, пробираясь назад шаг за шагом точно так же, как когда-то ехали туда. В Харбине мне пришлось переступать через трупы более чем сотни японских солдат. Мы вымазали лица сажей, чтобы они стали черными, и оделись в ветхую одежду, которую носят крестьяне. Те, кто этого не сделал, скорее всего, были угнаны в Советский Союз. (Принудительная мобилизация 3, стр. 182)

Для этой свидетельницы, бывшей утешительницы японской армии, опыт, связанный с приходом советских войск, остался куда более ужасающим воспоминанием, нежели пребывание у японцев. В то время женщины снимали одежду с убитых солдат и надевали её, коротко стригли волосы и мазали лица угольной пылью, чтобы избежать изнасилования советскими солдатами. Её слова о том, что причиной её потери памяти мог стать именно этот опыт, весьма символичны. Для неё воспоминания о возвращении домой остались тем, что хочется забыть даже сильнее, чем опыт жизни на станции утешения.

Тем не менее, судя по всему, такая ситуация была характерна именно для Маньчжурии. Японские женщины гибли, будучи брошенными на произвол судьбы не только советскими войсками, но и корейцами в Северной Корее, однако в случае с корейскими женщинами ситуация, вероятно, становилась несколько лучше, стоило им только ступить на южнокорейскую землю.

Находившиеся в Маньчжурии женщины рассказывают истории, которые при некоторых различиях в деталях в целом очень похожи между собой.

Мы прожили там (в китайском Ухане прим. цит.) около года, и тут Япония капитулировала. В то время погибло очень много японских солдат. Японских военных до смерти избивали корейцы и китайцы, многие совершали самоубийства. Хозяева того дома неизвестно куда делись, и мы, женщины, оставшись без средств к существованию, разбрелись кто куда, чтобы попытаться выжить самостоятельно. Две девушки, что были со мной, стали жить как сожительницы (наложницы) у китайцев. Потому что им нечего было есть и негде было спать. На чужбине пришлось натерпеться много обид. Китайцы плевали в меня, обзывая продажной девкой. Кричали, что это китайская земля, и угрожали застрелить, если я не уберусь отсюда. Я считала, что они имеют на это право. Чтобы выжить, я нанималась работать в чужие дома за еду. В итоге я сменила имя на Ли Чхун До и получила китайское гражданство. (Принудительная мобилизация 5, стр. 163)

Мы вернулись, не дожидаясь наступления следующего года после освобождения. Было довольно холодновато, это да. Американцы те люди с большими носами прислали всего один корабль. Но потом сказали, что пойдет большой военный корабль. Сказали, что мы поплывем в Корею к мамам. И тогда все без разбору начали тянуть жребий, чтобы попасть туда. Я не знаю точно, кто принес жестянку японские военные или американские, но велели вытянуть одну бумажку. В итоге я одна смогла уехать, а старшая девочка (онни) остаться была вынуждена. (Принудительная мобилизация 5, стр. 198, свидетельство женщины, находившейся в китайском Ханькоу)

Мы долго оставались все вместе в одном месте, а потом объявили, что Япония проиграла. Высокопоставленный японец объяснил нам ситуацию. Сказал, что они возвращаются в Японию, а у нас в Корее появился президент и теперь это новая суверенная страна вот так он нам всё разъяснил. В части нас усадили на поезд, так мы все доехали до Шанхая, а оттуда уже на корабле добрались сюда.
Хоть среди корейцев, хоть среди японцев всегда назначался староста (). Староста занимался организацией переправы. Объявляли по номерам и датам: такого-то числа отправляется 1-я группа, такого-то 2-я. Корейцы, которые были старостами, очень хорошо к нам относились. Очень помогали корейцам. Старосты помогали с посадкой. Выбираться тоже было ох как непросто (эродагуё). Стоило сделать малейшую оплошность и уже не выберешься. Наверняка там до сих пор живут женщины, которые так и остались. Те, кто был со мной, не смогли сесть на один корабль, мы все разделились, и я понятия не имею, куда они делись. Мы сошли на берег в Пусане, про Пусан я еще с детства наслушалась историй. Побыв немного в Пусане, я потом пешком дошла до Масана. (Принудительная мобилизация 5, стр. 143144)

Эти женщины также свидетельствуют о стремительном бегстве предпринимателей и о том, что те бросали их на произвол судьбы. В таких обстоятельствах решение остаться на чужбине было для некоторых единственным способом прокормиться. Кроме того, сама возможность возвращения определялась судьбой в условиях принципиально тяжелого побега, который описывается словом эродагуё (было трудно). Что еще более важно, факт того, что высокопоставленные лица из японской армии не истребляли и не бросали их, а, напротив, усаживали на поезда в воинской части для отправки домой, также представляет собой свидетельство, идущее вразрез с версией об истреблении японскими военными.

Когда же речь заходит о Юго-Восточной Азии, ситуация разделяется еще более кардинально.

Как только наступило освобождение, всех утешительниц собрали вместе и отправили в близлежащий лагерь. Туда мы плыли на небольшом судне, кажется, это был какой-то другой остров в Индонезии. (Сокращено)
На случай скорого возвращения на родину я скопила много одежды и одеял, но ничего из этого забрать с собой не удалось. В то время поражение Японии принесло не радость, а лишь ощущение полной растерянности и шока. Мне пришлось оставить и выбросить как мусор все те деньги, что я заработала ценой собственной загубленной молодости, и возвращаться ни с чем. (Принудительная мобилизация 3, стр. 289)

Я просила индонезийцев выкупить ресторанный бойлер, но они так и не купили его, и в итоге денег я не получила. Каждый день обещали выкупить и отдать деньги. В день перед тем, как корабль должен был отплыть в Японию, я пошла за деньгами за этот бойлер, а они начали угрожать мне, размахивая железными цепями. Индонезийцы после освобождения стали вести себя с японцами очень грозно. Из-за того, что до этого они подвергались угнетению. Японские военные, увидев меня, сказали: Нии-тян китигаи? (Девушка, ты с ума сошла?) Даже мы, с оружием в руках, не рискуем к ним соваться, а ты из-за каких-то денег?. (Сокращено)
Мы, женщины, смогли выбраться в Корею довольно легко. Поскольку мы находились при части на положении медсестер, у нас это вышло быстро, хотя у других на это уходили долгие месяцы. Японские военные уплывали на кораблях в Японию. И я села на тот же корабль. Выбралась, так ничего с собой и не взяв. (Принудительная мобилизация 3, стр. 233)

Свидетельства тех, кто находился не только в Китае, но и в Индонезии, отчетливо показывают, что для местного населения корейские утешительницы выступали в роли врага. Некоторые из них сами становились предпринимателями, управлявшими станциями утешения, и для них поражение Японии в войне означало в первую очередь потерю своего прежнего статуса и накопленного имущества. В то же время, даже находясь в одном и том же регионе, некоторые женщины, используя статус медсестер, смогли легко эвакуироваться вместе с японскими военными. То, что они выбрались, так ничего с собой и не взяв, в равной степени касалось и самих японцев. Проще говоря, даже если им удавалось заработать деньги, в конечном итоге они были вынуждены всё потерять. Это происходило потому, что, оказавшись на оккупированных Японией территориях, они стали квазияпонцами, которым пришлось спасаться бегством вместе с капитулировавшей Японией. В этом смысле бедность утешительниц являлась не только результатом рабской эксплуатации со стороны сутенёров, но и прямым следствием поражения Японии. В действительности, члены Японской империи включая японцев, тайваньцев и корейцев оказавшиеся в колониях или на оккупированных территориях, перед лицом внезапной капитуляции были вынуждены бежать буквально в том, в чем стояли, из-за чего по возвращении на родину еще долгое время страдали от дискриминации и нищеты. И это как раз та черта, которая наглядно демонстрирует, что положение корейских (а также японских и тайваньских) утешительниц принципиально отличалось от положения местных утешительниц в Китае или странах Юго-Восточной Азии.

Теперь, когда я думаю об этом, я вспоминаю, что это был Бангкок в Таиланде. Я пробыла там несколько месяцев. Японские военные и вольнонаемные служащие () вывели нас из Бангкока пешком, и пока мы ждали на пристани, прибыл корабль, шедший в Японию. Нас посадили на небольшое судно, а затем пересадили на большой корабль. Название корабля, на котором мы плыли до Японии, я не помню.
Нас привезли на корабле в Иокогаму, нас доставили японцы. В Иокогаме мы также увидели американских военных. Нас привезли в Сикоку, в место, куда сажали только военных преступников. Из корейских женщин нас было трое. Остальные исключительно японцы. Когда мы туда прибыли, оказалось, что там уже удерживали много корейских женщин. (Сокращено) Мы вернулись (в Корею) в начале следующего года после освобождения. (Сокращено) Когда я возвращалась в родные края, корабль, на котором мы плыли из Японии до Пусана, был американским. (Сокращено) Когда я уезжала, нас было около 30 женщин [0.1.27; 0.1.28]. (Принудительная мобилизация 3, стр. 313)

Эта утешительница, которая находилась в Янгоне (Рангуне) в Бирме, а в самом конце войны бежала в Таиланд, спасаясь от бомбежек, также вернулась на родину через Японию под руководством японских военных. И в этой ситуации, даже будучи жертвами, которых принуждали к жестокому сексуальному труду, они не могли избежать общей участи, поскольку являлись частью империи. Это была неизбежная судьба.

2. В условиях экстремальных ситуаций

И вот в один из дней мы встретили раненых солдат, которые разбивали палатки, и эти люди подсказали нам идти к морю (уми).
Они сказали: Идите к морю, если пойдете вдоль этой горы, выйдете к морю. Мы всё равно умираем, так что вы должны выбраться и жить. Если американцы спросят, не говорите "Джапан", говорите "Кориа". (Принудительная мобилизация 3, стр. 57)

В этом свидетельстве утешительницы, находившейся, по её словам, в сельской местности неподалеку от Манилы, перед лицом поражения в войне показан японский солдат, который в последний момент пытается спасти утешительниц, возвращая им статус корейцев, а не японцев. На Филиппинах и других изолированных островах японские войска из-за ожесточенных боев и голода оказались в состоянии практически полного уничтожения. Вполне вероятно, что большинство случаев гибели утешительниц происходило непосредственно в ходе боевых действий.

В статье газеты Сеуль синбо от 14 августа 1970 года, которую цитировал Сенда, также четко отмечается, что большинство утешительниц, отправленных в южные регионы, такие как Филиппины или Сайпан, встретили трагическую смерть, подчеркивая, что гибель была характерна именно для южного направления. Цтируемый в этой газете господин Ли Хо Вон, отправленный на Соломоновы острова в качестве студента-солдата (), рассказывает: Участницы добровольных отрядов (), угнанные в южные регионы в начале войны, из-за прекращения эвакуации судов под ударами американских войск страдали в джунглях вместе с солдатами и там же погибали.

Когда началась заваруха, мы 15 женщин, хозяин и дети, всего 18 человек отправились в эвакуацию. Поначалу, когда американцы устраивали беспорядочные бомбардировки, японцы таскали нас за собой. Делали нам рисовые колобки (нигири) и кормили, но под конец велели уходить самим, как вздумается. Но в самый последний момент, когда уже и выбраться-то было невозможно, они привели нас в такое место и распустили группу. В то время американцы вовсю курсировали на подводных лодках (сэнсокан).
В конце концов, когда нам велели идти куда хотим, я бродила по горам и видела, как остров подвергался страшным бомбежкам, тогда очень многие погибли. (Сокращено) Позже американцы с кораблей начали кружить вокруг острова и передавать по громкоговорителю, чтобы мы выходили, мол, если выйдете с поднятыми руками убивать не станут. Но стоило кому-то выйти с поднятыми руками, как японцы сзади расстреливали их на месте. Говорили, что если мы выйдем, американцы станут забавляться с нами как с игрушками (омотя), а потом всё равно убьют, так что пускай лучше мы умрем от их рук, и стреляли. (Сокращено) Я пошла собирать коренья и попалась американцам. (Сокращено) Так я стала пленной на острове Нота, а оттуда меня вывезли на Сайпан. Я сказала, что хочу увидеть родителей и вернусь в Корею. Там всё смешалось, многие разбежались и погибли. (Принудительная мобилизация 5, стр. 318324)

Свидетельство этой утешительницы, находившейся на Палау, близко к картине, которую наблюдал упомянутый студент-солдат. Из этого рассказа становится очевидным, что непосредственной причиной гибели большинства утешительниц были именно бомбардировки американских (союзных) войск. Утешительницы скрывались вместе с японскими военными, а на финальном этапе были вынуждены действовать самостоятельно. В тех же случаях, когда они оставались вместе, конфликты вокруг вопроса о капитуляции порой приводили к их гибели.

В то время непреложным правилом японской армии было выбирать смерть вместо плена. И эта норма распространялась также на женщин и детей. Капитуляция воспринималась ими как начало кастрации мужчин и насилия над женщинами, и слова японского солдата об игрушках (омотя) отражают именно это понимание. Подобное сознание, безусловно, являлось прямым результатом идеологической обработки со стороны военного руководства, однако оно также обнажало тот факт, что распорядителем женского тела и жизни всегда оставался мужчина. И в данном контексте остается неясным, были ли убитые японцами женщины корейками. Учитывая образ мышления того времени, когда сдача в плен расценивалась как позор для Императора, более вероятно, что это были именно японские женщины. Прежде всего, тот факт, что рассказавшая об этом утешительница осталась жива и вернулась, подтверждает эту вероятность.

В книге Сенды также описываются ситуации, когда японские утешительницы, одевшись в кимоно, вместе с солдатами готовились к смерти (стр. 156).

Японские утешительницы советовали корейским утешительницам взять в руки белые тряпки и сдаться в плен, а сами в это время выпили цианистый калий, который принимали раненые солдаты. Наступавшие китайские военные, пересчитав тела, обнаружили, что погибших было 7 человек. (стр. 131)

Японские утешительницы в момент поражения пытались вернуть корейских утешительниц, вынужденных носить японские имена и вести себя по-японски, к их истинному статусу корейцев. Возможно, для самих японских женщин этот выбор смерти был выражением долга и гордости, дозволенных только истинным японцам. В любом случае, пока подтверждаются подобные факты, трудно рассматривать утверждения о том, что японская армия поголовно расстреливала корейских утешительниц сразу после поражения, как повсеместную практику. Некоторые корейцы, искренне считавшие себя японцами (как и часть корейских военнослужащих японской армии), могли добровольно выбрать самоубийство. В этом смысле фотографии, известные как свидетельства гибели утешительниц, скорее всего, запечатлели жертв бомбардировок либо именно японских утешительниц.

Субъектами, бросавшими утешительниц на произвол судьбы сразу после поражения, были в первую очередь предприниматели-посредники, а не военные. Тем не менее в отдаленных регионах, где связь со станциями утешения была более тесной, на японскую армию, безусловно, возлагалась обязанность по их защите.

Однако на вопрос Сенды о том, существовала ли дискриминация между утешительницами и солдатами во время панического отступления, один из бывших военных ответил следующим образом:

Похоже, офицерский состав до самого последнего этапа проявлял определенную заботу о них. Однако когда начинается повальное бегство, даже между самими солдатами... неизбежно наружу выходит человеческий эгоизм. Я думаю, что помогать друг другу в таких условиях могли только те люди, у которых было исключительно сильно развито чувство боевого товарищества. (стр. 155)

Даже если в экстремальной ситуации на поле боя солдаты бросали корейских утешительниц, не следовало ли рассматривать это скорее как проявление эгоизма в попытке спасти собственную шкуру (сначала выживу я), нежели как дискриминацию по признаку того, что объект являлся корейцем? Либо как проявление иерархической дискриминации, где группа комбатантов ставилась выше группы утешительниц. Далее Сенда передает свидетельство еще одного бывшего военнослужащего:

Даже если существует 40-процентная вероятность гибели боевого состава, операция запускается, если принимается решение, что это приведет к победе в бою. В определенных случаях планка поднимается и до 60 процентов. Такова специфика оперативного планирования. Если подобным образом поступают даже с регулярными войсками, то решение 81-й и 82-й бригад оставить утешительниц можно назвать вполне естественным суждением с военной точки зрения. К тому же их никто не убивал. Скорее всего, им передали какую-то провизию и деньги и велели укрыться в безопасной зоне, так что это, возможно, было даже гуманным шагом. Ведь сама эта бригада впоследствии подверглась удару, приведшему к её практически полному уничтожению. Если бы они потащили женщин с собой, те разделили бы их общую участь. (стр. 158)

Когда Сенда вновь поднял тему и начал допытываться о трагических событиях, произошедших в Бирме, тот ответил:

Разве это не было неизбежностью? Когда происходит столь тотальный крах фронта, армия полностью теряет управляемость, исчезает даже понимание численности и расположения собственных сил. До низовых звеньев не доходят даже адекватные приказы. О снабжении и думать не приходится. Ведь гибли не только утешительницы, с солдатами происходило ровно то же самое. Если и возлагать на кого-то дальнейшую ответственность за случившееся, то предъявлять её нужно тем людям, которые вообще породили эту концепцию станций утешения и притащили женщин на войну. Но какой смысл пытаться возложить эту вину на одного или двух конкретных исполнителей, когда речь идет об общей ответственности за развязывание войны? (стр. 162)

Пожалуй, именно в этом и заключалась стандартная, объективная правда о тех экстремальных условиях конца войны. Было ли это проявлением эгоизма или верности гражданскому долгу, критика в адрес японской армии должна быть направлена в первую очередь против тех, кто замыслил систему утешительниц и привез их на фронт.

В свидетельствах самих утешительниц истории о гибели или самоубийствах в большинстве случаев относятся именно к периоду их повседневной жизни на станциях, а не к моменту капитуляции. Рассказы о том, что проснувшись утром, мы обнаружили, что военные ушли, встречаются часто, однако истории о том, что во время капитуляции японские солдаты проявляли прямую агрессию или угрожали корейским утешительницам, практически не попадаются на глаза.

В действительности мы не знаем точного числа тех утешительниц, которые смогли вернуться на родину. Однако не связано ли то, что перед обществом предстало столь малое их число, с тем, что эти вернувшиеся женщины оказались как раз теми, чей масштаб личных травм и страданий был наиболее глубок? Рассказы о том, что остальные женщины были старше, а я тогда была совсем молодой, указывают на такую вероятность. Факт и процесс возвращения домой зависели от конкретных обстоятельств, в которых они находились, однако утверждения о том, что большинство не вернулось или что причиной их невозвращения стало тотальное истребление, во многом расходятся с реальными фактами.

Возможно, те, к кому нам действительно стоит прислушаться сегодня, это именно они. Те, кто остался на передовой линии фронта вместе с японской армией до самого конца и потерял свои жизни, к безмолвным голосам этих ушедших женщин. И объектом, перед которым Япония должна принести свои извинения в самую первую очередь, возможно, должны стать именно они. Лишенные родного языка и имен, вынужденные отдавать свое тело и жизни ради государства корейские женщины утешительницы империи.

Часть 2. Битва памяти и снова о том, кто такие корейские утешительницы

Глава 1. Объяснение проблемы утешительниц со стороны поддерживающих организаций

1. Коренное недопонимание

С момента возникновения проблемы утешительниц формирование общего понимания этого вопроса в Корее находилось под определяющим влиянием Корейского совета по делам женщин, согнанных в военную сексуальную рабство Японией (далее Чондэхёп). Безусловно, существовали и другие поддерживающие организации, а также отдельные исследователи, однако именно Чондэхёп на протяжении всего времени занимал абсолютно центральное положение в качестве главного источника информации по этой теме. В этом смысле можно без преувеличения сказать, что то общепринятое представление об утешительницах, которое укоренилось в сознании корейцев а именно образ 200 тысяч молодых девушек, насильно угнанных и превращенных в сексуальных рабынь было сформировано именно организацией Чондэхёп.

В действительности Чондэхёп на своем официальном сайте (в разделе Анимационный учебный центр Кибер-мемориала Музея войны и прав человека женщин) дает следующее определение: Утешительницы это женщины, которые в период до Второй мировой войны и вплоть до 1945 года были насильно увезены или похищены японским правительством и принуждены к жизни в качестве сексуальных рабынь японской армии (по состоянию на июль 2012 года. Впоследствии Чондэхёп провел реорганизацию сайта, и многие формулировки были изменены. Однако данный текст создавался летом 2012 года и посвящен формированию общей памяти на протяжении последних 20 лет, поэтому автор использует эти материалы без изменений, несмотря на то, что они уже удалены).

При этом Чондэхёп, затрагивая также понятие чонсиндэ (добровольные отряды), объясняет, что чонсиндэ это существительное, обозначающее как мужские, так и женские организации, созданные Японией специально для предоставления рабочей силы с целью укрепления боевой мощи Японской империи. Таким образом, организация четко указывает на то, что утешительницы (вианбу) и участницы добровольных отрядов (чонсиндэ) это совершенно разные категории. В книге нынешнего руководителя Чондэхёп, вышедшей в 2010 году (20 лет по средам), это различие также упоминается.

На самом деле, как только проблема утешительниц получила широкую огласку, многие исследователи и общественные деятели стали указывать на то, что утешительницы и чонсиндэ это не одно и то же (Фудзинага Такеси, стр. 112), поэтому наличие такого разграничения в объяснениях организации вполне закономерно. Однако в их материалах нет ответа на вопрос, почему сама организация Совет по делам чонсиндэ сокращенно называется Чондэхёп (включая этот термин в свое официальное название). Иными словами, они замалчивают тот факт, что на начальном этапе своей деятельности приравнивали чонсиндэ напрямую к утешительницам. Если поднять газетные подшивки начала 1990-х годов, когда Чондэхёп только выдвинул эту проблему на общественное обсуждение, то в статьях можно увидеть призывы вроде Япония должна извиниться за проблему чонсиндэ. Это со всей очевидностью доказывает, что изначально Чондэхёп ошибочно отождествлял эти понятия.

В интервью с профессором Юн Чжон Ок, которая первой в Корее подняла проблему утешительниц, журналист пишет следующее:

В 1943 году, будучи первокурсницей женского университета Ихва, она столкнулась с тем, что в один из дней всех студенток первого курса собрали в подземной аудитории, раздали каждой по листу бумаги и заставили поставить отпечаток пальца в нижних углах. Это был приказ о призыве в чонсиндэ (добровольный рабочий отряд). На следующий же день она написала заявление об отчислении по собственному желанию. (Сокращено)
Вновь вернуться к проблеме чонсиндэ в своей памяти её заставил случай в середине 1970-х годов, когда она обнаружила упоминание о военных утешительницах в книге Сезон гнева, написанной японским журналистом Сендой Како. (Миз Нэиль, выпуск 171, март 2004 г. Репортер Син Мин Гён).

Этот призыв с принудительным проставлением отпечатков пальцев, о котором рассказывает профессор Юн, как она сама и отмечает, относился именно к мобилизации в трудовые отряды чонсиндэ. Ситуация, когда набор осуществлялся непосредственно через учебные заведения и требовал официального заверения отпечатком пальца, кардинально отличается от типичных обстоятельств вербовки утешительниц, которых заманивали обманом в сельской местности или на городских улицах из числа бедных и необразованных слоев населения, либо набирали через открытые объявления в газетах. Опыт профессора Юн был классической мобилизацией рабочей силы в рамках Закона о всеобщей государственной мобилизации. Этот закон был принят Японией в 1938 году для того, чтобы получить возможность задействовать всё население, включая жителей колоний, в качестве трудового ресурса, необходимого для ведения войны. На его основе в следующем году был издан Указ о гражданской мобилизации, а с 1941 года, согласно Указу о содействии труду на благо родины, к обязательным трудовым работам сроком на 30 дней стали привлекаться мужчины в возрасте от 14 до 40 лет и незамужние женщины в возрасте от 14 до 25 лет. В сентябре 1943 года на основании решения кабинета заместителей министров О содействии привлечению женщин к труду возрастная планка была снижена до 14 лет, а в феврале 1944 года, путем внесения поправок в Указ о декларировании трудоспособности граждан, к мобилизации начали привлекать лиц в возрасте от 12 лет (Чон Хе Гён).

В то время в обществе уже циркулировали слухи, ошибочно приравнивавшие попадание в чонсиндэ к превращению в утешительницу, и, возможно, молодая Юн в те годы также поверила этим слухам.

Книга Сенды, которую прочитала профессор Юн, была посвящена именно утешительницам. Ознакомившись с ней, Юн начала собственное расследование, отправляясь в разные регионы для встреч с бывшими утешительницами, что подтверждает её первоначальное смешение понятий чонсиндэ и утешительниц.

Однако неужели в процессе расследования или последующей активистской деятельности профессор Юн так и не осознала, что чонсиндэ и утешительницы это разные явления? Так или иначе, её инициатива, построенная на этом первоначальном смешении, вылилась в публикацию в газете "Хангук ильбо" в 1981 году серии очерков о поисках бабушек из чонсиндэ (из упомянутой статьи). И за последующие 30 лет представление о том, что японский империализм угонял даже маленьких девочек, превращая их в утешительниц, прочно утвердилось в качестве официальной общественной памяти Кореи.

В последние годы резко возросло участие учащейся молодежи в движении за решение проблемы утешительниц. В газетной статье от июля 2012 года сообщается: Учащиеся старших классов, выступившие главными организаторами кампании по сбору подписей и средств, установили "Памятник умиротворения душ", чтобы почтить память и облегчить страдания бабушек-утешительниц, и далее приводится следующий факт:

Исследовательский кружок по изучению проблем чонсиндэ, созданный по инициативе активистов из дискуссионного клуба старшеклассников, в преддверии Дня движения 1 марта провел опрос среди 535 старшеклассников по всей стране. Выяснилось, что 86 процентов респондентов заявили, что абсолютно ничего не знают о проблеме утешительниц в период японской оккупации. (Ханкёре, 23 июля 2012 г.)

Тот факт, что группа учащихся, созданная для помощи утешительницам, называется Исследовательский кружок по изучению проблем чонсиндэ, наглядно показывает, что эти студенты до сих пор считают чонсиндэ и утешительниц одним и тем же.

Проблема заключается в том, что молодые студенты по-прежнему включаются в общественное движение, неся в себе это путаное представление, в то время как Корейский совет по делам женщин, согнанных в военную сексуальную рабство Японией (Чондэхёп) ни разу официально и открыто не признал факт собственной многолетней подмены понятий. Более того, постепенно корректируя контент на своем сайте и обновляя экспозиции в музеях в сторону большего соответствия историческим фактам, они никогда не объявляли об этих изменениях публично. Из-за этого принудительный характер мобилизации, свойственный трудовым отрядам чонсиндэ, в общественном восприятии автоматически переносится на призыв утешительниц, из-за чего по-прежнему продолжает воспроизводиться жесткая схема об институционально угнанных маленьких девочках.

В системе сексуального насилия со стороны японского государства существовало три типа явлений: разовые изнасилования на местах, похищения с целью удержания (непрерывное насилие) и система контролируемой государственной проституции. В случае с корейскими утешительницами эти три ситуации могли в некоторых аспектах накладываться друг на друга, однако для абсолютного большинства из них ключевым был именно третий вариант (контролируемая проституция). Между тем в Корее на протяжении долгого времени опыт корейских утешительниц проецировался через призму первого типа (массовые изнасилования, часто происходившие на оккупированных территориях Китая) или второго типа (ситуация с похищением голландских женщин.

Поскольку японское государство испытывало в этом потребность, а Корея оказалась в статусе колонии, корейские женщины неизбежно вовлекались в эту государственную систему, и в этом глобальном смысле принудительный характер со стороны государства, безусловно, присутствовал. Однако непосредственными субъектами, которые заманивали или увозили силой девушек, превращая их в утешительниц, в большинстве случаев являлись именно сутенёры и частные посредники. Вопреки этому Чондэхёп продолжает описывать утешительниц исключительно как женщин, которые были насильно увезены или похищены японским правительством и принуждены к жизни в качестве сексуальных рабынь японской армии.

2. Сокрытие информации и конструирование официальной памяти

Далее на интернет-странице организации задается вопрос: Знаете ли вы, какие именно женщины увозились в качестве утешительниц?, и приводится следующее пояснение: Утешительницами становились незамужние женщины из разных стран по всему Азиатско-Тихоокеанскому региону, и 80 процентов из них составляли незамужние корейские женщины. Поскольку организация умалчивает о реальных социально-экономических обстоятельствах, в которых находились корейские женщины, такое объяснение заставляет аудиторию думать, будто условия, при которых корейские и другие женщины региона становились утешительницами, были абсолютно идентичными.

Однако корейские женщины являлись выходцами с Полуострова, имевшего статус колонии Японии, и выступали в роли подданных империи, от которых требовалось предоставление сексуальных услуг военным в качестве граждан империи низшего ранга. И эта ситуация фактически пришла на смену практике эпохи Мэйдзи, когда на заработки за границу (в качестве проституток караюки-сан) массово отправлялись сами японские женщины. Тот факт, что в конечном итоге корейских женщин оказалось большинство, объясняется прежде всего тем, что Корея по сравнению с Японией была регионом с гораздо более высокой долей крайне бедного женского населения. И если корейские женщины пользовались большим спросом по сравнению с местными женщинами в зонах оккупации, то это происходило потому, что они воспринимались как квазияпонцы и даже внешне могли заменять собой японских женщин.

Хотя, возможно, и были исключения, тот факт, что они могли в какой-то степени говорить по-японски, носили японскую одежду, имели японские имена и обслуживали японских военных, говорит о том, что корейские комфорт-женщины заменили собой японских комфорт-женщин. На самом деле заработная плата корейских женщин следовала сразу за японскими женщинами, а китайские женщины шли следующими (Расследование истины о корейских секс-рабынях, угнанных на Хайнань). Чондэхёп (Совет по делам женщин, угнанных в военное рабство японской армией) исключает такие различия фундаментальные отличия от женщин из других регионов и описывает их лишь как одинаковых жертв.

В то время как в Трудовой корпус (Чонсиндэ) попадали в том числе и женщины из небедных семей, которые имели возможность получить образование, объектом комфорт-женщин всегда были исключительно бедные женщины. Продажа своего тела, органов или крови это, как правило, самый последний выбор, когда нет другого экономического или культурного капитала.

Прежде всего виновником сексуального труда было патриархальное государство той эпохи (Ради примирения), которое лишало женщин образования, не давая им возможности экономической независимости, и где отцы или братья могли продавать их как вещи, а мужчины обладали правом собственности на женщин. Таким образом, у корейцев не было причин с самого начала становиться мишенью. То, что корейские женщины становились комфорт-женщинами, даже сегодня по-прежнему связано с отсутствием культурного капитала, позволяющего заниматься другой экономической деятельностью... Среди них было немало женщин, которые жертвовали собой ради своей семьи, подобно фабричным работницам, шедшим на завод, чтобы оплатить обучение своего брата.

В этом смысле объяснение Чондэхёп, утверждающее, будто незамужние корейские женщины с самого начала были главной мишенью для комфорт-женщин японской армии, мешает увидеть, что обилие корейских комфорт-женщин было результатом всей социальной структуры, такой как колониальная бедность и активизация сетей торговли людьми.

На домашней странице снова следует вопрос: Что стало с ними после окончания войны.

Знаете ли вы? за этим вопросом следует объяснение: Их бросили на месте, принудили к самоубийству или вырезали. Однако, как было показано ранее, лишь меньшинство комфорт-женщин погибло от бомбардировок, а большинство, по всей видимости, вернулось на родину или осталось на месте. Конечно, объяснение Чондэхёп не упоминает и тот факт, что среди них были и те, кто вернулся на родину с помощью японской армии.

Даже в описании фотографии беременной девушки, которую можно назвать типичной фотографией комфорт-женщины в Корее, лишь указано: Когда японская армия проиграла войну, она бросила женщин-"комфорт-женщин" японской армии как есть, и совершенно не объясняется, почему их бросили (см. <Фото 5>). За пределами Китая союзные войска интернировали корейских комфорт-женщин в качестве военнопленных, и случаев возвращения на родину, похоже, было больше, но такое объяснение не приводится.

Фото 5. 3 сентября 1944 года, корейские комфорт-женщины, взятые в плен в Ламэне, провинция Юньнань, Китай. В Музею войны и прав человека женщин Чондэхёп к этой фотографии под названием Беременная корейская комфорт-женщина японской армии прилагается описание: Японская армия, проиграв войну, бросила женщин-"комфорт-женщин" японской армии. Среди них были и беременные женщины. Эта женщина в настоящее время жива в Северной Корее.

Прежде всего проблема заключается в том, что эти вопросы построены в виде кратких вопросов, требующих только одного правильного ответа. Поэтому такие вопросы не оставляют места для того, чтобы спросить почему о ситуации или подумать о другой ситуации. Соответственно, подобные вопросы в итоге лишь разжигают гнев. В конце концов размышления о прошлых ошибках служат не для того, чтобы задуматься о породившей их структуре и на основе этого понимания строить лучшее будущее, а становятся исключительно инструментом для осуждения конкретных имен собственных. Маловероятно, что подобное повествование, сосредоточенное исключительно на создании враждебности и чувства жертвенности, сможет преодолеть прошлые ошибки и создать возможность для понимания, прощения и мира.

Во втором пункте на сайте Чондэхёп вместе с описанием Показывает места, куда бабушки были насильно угнаны красными точками отмечена почти вся территория Восточной и Юго-Восточной Азии.

Однако весьма вероятно, что среди этих отметок смешаны не только унылые станции утешения с одной лишь грубой кроватью, подобные созданной в Доме разделенной памяти (Нанум-уи чип), но и станции утешения в форме ресторанов, где присутствовали песни и танцы. Кроме того, там могут быть смешаны и нелицензированные станции утешения, то есть частные бордели, а не государственные. Иными словами, нельзя думать, что все эти красные точки исключительно места, где насильно угнанные девушки принуждались к сексуальному труду.

На сайте размещена фотография станции утешения, на которой с левой стороны от входной двери написано Служба Ямато Надэсико (слово, выражающее чистую красоту женщины прим. цит.), отдающих тело и душу, а с правой стороны Горячее приветствие воинам великой победы в священной войне, однако нет никаких объяснений о том, как эти надписи связаны с насильно угнанными (см. <Фото 6>). Сайт лишь называет всё это угоном, основываясь на свидетельствах бабушек: угнана в Маньчжурию, дополнительно угнана в Китай или угнана в качестве комфорт-женщины японской армии в возрасте шестнадцати лет в Пусане угнана из дома в качестве комфорт-женщины всё называется словом угон (то же самое относится и к Музею войны и прав человека женщин, открытому Чондэхёп в 2012 году).

Проблема заключается не в самой единой памяти, созданной на основе такой информации. Настоящая проблема в том, что такая ситуация вызывает отпор и отрицание со стороны японцев, обладающих другой памятью, а Корея и организации поддержки снова начинают их осуждать, в результате чего проблема комфорт-женщин не решается уже более 20 лет.

Конечно, то, что Чондэхёп распространял только такую информацию, скорее всего, было вызвано недостатком информации или заблуждением, а не преднамеренным умыслом, как в случае, когда они путали Трудовой корпус (Чонсиндэ) и комфорт-женщин (Вианбу). Однако если со временем они узнали о своих ошибках, им необходимо было четко заявить об этом. Но подобно тому, как они официально не признали факт того, что путали Трудовой корпус с комфорт-женщинами, Чондэхёп также четко не заявил об изменении своего понимания комфорт-женщин. Они лишь немного изменили контент на сайте или содержание экспозиции. Однако, поскольку восприятие Чондэхёп формировало общественную память Кореи, если понимание комфорт-женщин изменилось, об этом следовало объявить официально.

Фото 6. Вход на станцию утешения. Слова Чистая японская женщина, отдающая тело и душу показывают, что от женщин требовалось не только физическое, но и душевное утешение. Даже если их завлекли обманом, женщины должны были подчиняться этим требованиям государства и мужчин.

3. Образ секс-рабыни как угнетение

Информация, которую Чондэхёп таким образом транслировал в корейское общество, заставила воображать ситуацию вокруг комфорт-женщин исключительно как насильственный угон и повторяющееся бесплатное сексуальное насилие, прочно закрепив термин секс-рабыня.

Конечно, в том смысле, что комфорт-женщины не могли быть хозяйками своего тела, большинство из них, безусловно, были секс-рабынями. Однако проблема в том, что их хозяевами были скорее посредники (сутенеры), нежели армия. Если понимать раба в словарном смысле как того, кто лишен свободы и прав и становится объектом собственности другого лица, то непосредственными хозяевами, ограничивавшими свободу и права комфорт-женщин, были сутенеры.

Хотя, похоже, были и исключения, сутенеры вымогали большую часть доходов комфорт-женщин и принуждали их к сексуальному труду, даже когда те не хотели работать или болели. Их права человека свободу и права как человеческих существ нарушали и солдаты, но непосредственным субъектом, принуждавшим к жестокому труду, был сутенер. Это правда, что подавляющее число солдат причиняло комфорт-женщинам непосредственные страдания, но именно посредники, наряду с солдатами, содействовали государству, создавшему такую структуру, и побуждали бедных девушек обслуживать еще большее число солдат. Однако субъект, которого осуждает термин секс-рабыня, закрепленный Чондэхёп, это в любом случае исключительно японская армия.

Конечно, помимо сексуального труда как государственного утешения, было и много обычных изнасилований. Кроме того, поскольку всю эту структуру создало государство, нуждавшееся в комфорт-женщинах, можно сказать, что Япония была хозяином рабов. Однако такой оборот речи возможен только в символическом и структурном смысле, подобно тому, как говорят люди в колонии рабы или женщина рабыня в семье.

Корейские комфорт-женщины, безусловно, были рабынями Японии в том смысле, что как подданные колонизированной страны они структурно не могли отказаться от национальной мобилизации и вербовки Японии. Они также определенно были рабынями в том смысле, что были лишены ментальной свободы и прав, которыми они могли бы пользоваться, обладая государственным суверенитетом как корейцы.

Однако, в той мере, в какой раб, которого мы себе представляем, это кто-то вроде кого заперли и кого солдаты в любое время бесплатно сексуально эксплуатировали, корейские комфорт-женщины являются существами, отличными от таких секс-рабынь. Даже если и были те, кто оказался в такой ситуации, это не было ролью, изначально отведенной комфорт-женщинам.

Прежде всего, секс-рабыня это слово, которое подавляет и скрывает опыт и воспоминания, отличные от сексуальной эксплуатации. Нет сомнений в том, что они являются жертвами в совокупности, но сосредоточение внимания только на этом аспекте и сокрытие воспоминаний, выходящих за рамки жертвы, означает непринятие всей личности комфорт-женщины. В конце концов, не позволяя комфорт-женщинам быть хозяевами своей памяти и заставляя их существовать только за счет чужой памяти, мы сами становимся субъектами, превращающими их в рабов.

4. Комфорт-женщины в музее

Не только сайт Чондэхёп, но и Музей войны и прав человека женщин, открытый 5 мая 2012 года, не отличаются в базовом понимании и объяснении того, что касается комфорт-женщин. Касательно численности комфорт-женщин утверждается, что существуют различные оценки, включая 200 000 человек, при этом не перечисляются те, кто говорит о 80 000 (Сэнда), 50 000 (Ёсими Ёсиаки) или меньшем числе (Хата Икухико). А по поводу проблемы комфорт-женщин утверждается, что среди широкомасштабной мобилизации, проводившейся в колониальной Корее, она осуществлялась тайно, без официального раскрытия и хотя факт участия правительства начал отчетливо проясняться, оно приняло лишь половинчатые меры, не признав полной ответственности и не выполнив юридической ответственности (см. <Фото 7>).

На самом деле нынешний представитель Чондэхёп в своей книге упоминает тот факт, что Япония не может выплатить государственные компенсации из-за соглашения 1965 года (20 лет сред). Поскольку об этом не говорилось в начале движения, этот факт, вероятно, был узнан позже. Тем не менее об этом факте не упоминается ни в музее, ни на сайте, которые должны быть важными информационными окнами для получения информации гражданами.

Даже если это расценивается как половинчатая мера, раз уж это музей вокруг проблемы комфорт-женщин, было бы правильно рассказать и о содержании этой половинчатой меры о том факте, что японское правительство создало гражданский фонд для передачи извинений вместе с компенсациями и о том, что значительное число комфорт-женщин получили эти компенсации. Однако такие истории не записываются. Иными словами, передаче утверждений Чондэхёп уделяется гораздо больше веса, чем объективным знаниям о проблеме комфорт-женщин. В этом отношении трудно назвать это место местом, где собраны объективные материалы по проблеме комфорт-женщин (в отличие от этого, информационный зал, созданный Пусанским советом по проблеме Трудового корпуса (Пусан Чондэхёп), располагает гораздо большим количеством материалов, что позволяет посетителям объективно взглянуть на ситуацию, даже если общее направление не сильно отличается).

Конечно, под признанием полной ответственности, скорее всего, понимается государственная и юридическая ответственность. Мы еще вернемся к деталям, связанным с извинениями и компенсациями со стороны Японии, в последующих главах, но даже с учетом этого, полное замалчивание того, что сделала Япония, вряд ли можно назвать справедливым подходом.

Тот факт, что корейские комфорт-женщины вообще существовали, безусловно, связан с тем, что Корея была колонией. Однако они также были теми, кого вербовали для того, чтобы помогать японской армии успешно вести войну, параллельно заучивая Клятву подданных императора. И это было противоречием, которое неизбежно возникало в тот самый момент, когда страна становилась колонией. Подобные же современные описания мешают увидеть эти сложные грани колониального прошлого и заставляют нас воображать себя исключительно и абсолютно безгрешными жертвами. В результате мы рискуем навсегда остаться в неведении относительно своей собственной истории.

Пока мы не взглянем на себя в упор, как есть, и не поймем, почему они поступали именно так, мы никогда не сможем простить самих себя тех себя, которые оказались в колониальной зависимости. Это означает, что наше сотрудничество (коллаборационизм) с Японией, начавшееся с колонизацией будь оно добровольным или вынужденным, так и останется отчужденным (демонизированным), а возникший из-за этого раскол внутри нации никогда не заживет.

Фото 7. Экспозиция в Музее войны и прав человека женщин, открытом 5 мая 2012 года (на момент открытия). Экспозиция утверждает, что японское правительство не признало ответственность и приняло лишь половинчатые меры, а Заявление Коно описывается как преуменьшение масштабов преступного вмешательства японской армии. Также поясняется, что Азиатский фонд женщин выплачивал утешительные деньги из гражданских пожертвований, а международные организации также указывали на недостаточность этих мер. Однако это описание расходилось с реальными фактами.

Иными словами, это означает, что нам придется вечно жить в состоянии расколотой нации, спровоцированном японским колониальным господством. И до тех пор для нас никогда не наступит день, когда мы сможем окончательно освободиться от долгосрочных последствий колониального правления.

Раздоры порождают ненависть, а ненависть, в свою очередь, ведет к новой вражде и раздорам. То, что в 2000-х годах в Японии начали проявляться антикорейские настроения (хёнхан), а после 2010-х годов появились японцы, открыто выражающие враждебность (например, забивающие колышки рядом со статуями комфорт-женщин и музеями), это тоже результат этих 20 лет. Тем не менее, пока мы перекладываем всю вину за появление таких японцев исключительно на саму Японию, ситуация будет только ухудшаться.

Очевидно, что во время Тихоокеанской войны Япония нуждалась в комфорт-женщинах и занималась их управлением ради бесперебойного снабжения. В этой связи также очевидно, что Япония должна нести оставшуюся часть ответственности за эту проблему. Однако для того, чтобы заставить ее понести эту ответственность, необходимо как раз максимально четко и беспристрастно определить характер этого преступления.

Те в Японии, кто отрицает проблему комфорт-женщин и оспаривает факт принудительного характера, поступают так потому, что они зациклены на своей собственной версии памяти о комфорт-женщинах. Среди них есть те, кто полностью отрицает проблему, но большинство ставит под вопрос именно насильственный угон или цифру в 200 000 человек. И то, что в наших собственных представлениях по этим двум пунктам есть изъяны, мы уже видели выше.

Отрицающие проблему комфорт-женщин рассматривали утешение исключительно как проституцию, в то время как мы понимали его исключительно как изнасилование, однако... Иными словами, хотя в этой жестокой структуре пищевой цепочки реально зарабатывали деньги лишь немногие, утешение...

На протяжении этих 20 лет мы упорно держались за здравый смысл, сформированный на самых ранних этапах, и безоговорочно отвергали любые противоречащие ему суждения, клеймя их как выходки правых или прояпонские высказывания.

В результате внутри нашего общества осталась лишь стерильно чистая история о комфорт-женщинах, из которой были удалены абсолютно все примеси.

Причиной того, что мы так судорожно оберегали подобные нарративы, вероятно, был страх перед тем, что в монолитной структуре жертвенности может появиться трещина. Однако чем сильнее мы пытаемся защитить эту структуру жертвенности, тем мощнее становится и обратный отпор. И когда к этому процессу примешиваются лозунги и участие людей, которых изначально вообще не волнуют ни права человека, ни мир в Азии, обществу становится невозможно расслышать даже вполне обоснованную критику. В таких условиях воспроизводится структура, где остается только критиковать в ответ, и решение проблемы никогда не будет найдено. Если нашей целью является именно разрешение этого вопроса, а не бесконечное затягивание активистского движения, нам необходимо прямо сейчас скорректировать наше понимание корейских комфорт-женщин.

5. Стираемые воспоминания

Если утверждается, что комфорт-женщин было 200 000 человек, и 80% из них составляли корейские женщины, то число в 234 зарегистрированные жертвы по состоянию на 2012 год выглядит слишком ничтожным. Даже если на момент освобождения им было по 20 лет, в 1991 году они были еще в возрасте 60 лет. Почему же тогда остальные комфорт-женщины не подали голос? Конечно, кто-то не смог вернуться или уже умер, но если принять тезис о том, что большинство вернулось, то это большинство, скорее всего, не воспринимало свою ситуацию в тех терминах абсолютной трагичности, которые мы им приписываем. И возможно, именно эти не заговорившие женщины как раз и составляли основу памяти тех, кто отрицает проблему комфорт-женщин?

Это было почти 10 лет назад, но примерно в 100 метрах от Дома разделенной памяти (Нанум-уи чип) приюта для комфорт-женщин жила одна пожилая женщина, бывшая комфорт-женщина.

Она жила совершенно одна, воспитывала собаку и говорила, что ей не нравится Дом разделенной памяти. Эта бабушка поделилась со мной грустной историей любви о том, как из-за нелепой случайности она была разлучена с японским солдатом.

В Доме разделенной памяти ей было неуютно, скорее всего, потому, что это пространство не было предназначено для хранения воспоминаний о любви. Иными словами, это было место, которому требовалась исключительно память об абсолютной, идеальной жертве. В этом же кроется причина, по которой комфорт-женщины, получившие японские компенсации, до сих пор не могут открыто подать голос. Там, где востребована только память об обидах и страданиях, воспоминания о примирении безжалостно вытесняются. Истории женщин, которые приняли средства фонда или любили японских солдат, никогда не смогут стать частью официальной истории о комфорт-женщинах.

Истории, исключенные из списка того, что положено помнить, не становятся частью общественной памяти. Естественно, они не остаются и в истории. Таким образом, применительно к комфорт-женщинам мы создавали лишь одну-единственную общественную память, сознательно закрывая глаза и уши ко всем остальным воспоминаниям. Однако это сродни тому, как в прошлом наше общество вытолкнуло их за пределы родных мест выполнять работу комфорт-женщин Японской империи, а затем еще 50 лет вычеркивало их из истории через забвение и дискриминацию сегодня мы точно так же вновь исключаем их из истории здесь и сейчас.

Истории о комфорт-женщинах бесконечно воспроизводились в повестях, комиксах и песнях. И абсолютное большинство этих репродукций делало упор исключительно на жестокие и трагические аспекты, тем самым еще сильнее укрепляя память о них как об ужасных жертвах.

Разумеется, в самом повествовании об ужасных страданиях как таковом нет ничего плохого. Проблема в том, что вместо того, чтобы рисовать многогранный и целостный образ комфорт-женщин, эти произведения сводятся к одному общему знаменателю, превращаясь в одну-единственную историю о комфорт-женщинах. Сколько бы новых историй ни создавалось, в конечном счете они отражают лишь крошечную часть из огромных сборников свидетельств, где зафиксированы самые разнообразные судьбы комфорт-женщин.

Произведение известной корейской писательницы Пак Вансо Дом той женщины ( ) также относится к их числу. В этом рассказе появляется женщина, которая прячется в стогу сена, чтобы избежать призыва в Трудовой корпус (Чонсиндэ), но в итоге подвергается ужасному насилию.

Нельзя сказать, что до этого мы вообще ничего не знали о Женском трудовом корпусе. После того как в канцелярии волости прошел слух о циркуляре, гласившем, что незамужних девушек, желающих поработать в самой Японии или на островах Южных морей, отправят туда и они смогут высылать деньги домой, ни одна семья не изъявила такого желания. Никто и представить не мог, что на заработки могут отправить насильно.

Однако доносившиеся слухи говорили совсем о другом. Секретари по трудовой мобилизации из волостных канцелярий и полицейские, получившие квоту на несколько человек, запугивали семьи, где были взрослые дочери, а иногда и забирали их без лишних церемоний. (Под редакцией Чо Намхёна, стр. 41)

Тот факт, что распространялся циркуляр волостной канцелярии, указывает на то, что в данном случае речь шла о мобилизации в Рабочий трудовой корпус (Чонсиндэ), а не о комфорт-женщинах. То, что они получили квоту на несколько человек, также свидетельствует о том, что речь идет о Трудовом корпусе, набиравшемся на законных основаниях по указу о национальной мобилизации. Прямое участие секретарей волостных канцелярий и полицейских подтверждает, что описываемые события происходили в рамках открытого государственного набора, то есть государственной мобилизации. Несмотря на это, читатели данного текста неизбежно будут воспринимать эту ситуацию как относящуюся именно к комфорт-женщинам.

Более того, этот текст описывает не только то, что персонажи видели лично, но и основывается на слухах. Далее текст продолжается следующим образом:

Пока люди сомневались, случилась беда еще хуже. И это произошло в нашей же волости, так что это был не слух, а реальная ситуация. Родители, увидев на окраине деревни волостного секретаря и полицейского, явившихся на поиски спрятанного зерна, с перепугу решили, что те пришли забирать девушек в Трудовой корпус, и спрятали дочь в амбаре под стогом сена. Члены бригады по изъятию излишков зерна обычно протыкали длинными пиками с острыми наконечниками любые места, где могло быть спрятано зерно. Острая пика вонзилась в стог сена в амбаре практически одновременно с отчаянным криком родителей, умолявших этого не делать. Поговаривали, будто на острие пики остались кусочки плоти девушки, другие судачили, что пика вытащила наружу ее внутренности, третьи утверждали, будто она умерла прямо на месте, а кто-то говорил, что её, истекающую кровью, повезли на телеге в уездную больницу, но выжила она или нет неизвестно. (стр. 4142)

Пак Вансо называет эту жуткую сцену реальной ситуацией, однако то, что случилось с девушкой после инцидента, вновь превращается в пересказ с чужих слов через конструкцию ...поговаривали. Очевидно, что пика, предназначенная для поиска зерна, при ударе в стог сена могла стать смертельным оружием для прятавшегося там человека. Однако читатели этой книги запомнят данную ситуацию не как трагическую ошибку в ходе изъятия зерна, а исключительно как сцену насильственного набора в Трудовой корпус. И они, конечно, даже не допустят мысли о том, что карателями, наносившими удары пикой, могли быть корейцы.

Прежде всего, акцент на таких ужасающих деталях, как внутренности или кусочки плоти, многократно усиливает гнев читателя от этой ситуации. Из-за того, что точная судьба девушки остается неизвестной (умерла она или выжила), хотя всё произошло в той же волости, слушатели делятся друг с другом скорбью и яростью, подсознательно ожидая худшего.

В итоге это произведение, именно потому, что автор называет его реальной ситуацией, заставляет людей, путающих Трудовой корпус с комфорт-женщинами, ошибочно воспринимать эту сцену как место призыва комфорт-женщин пусть даже её и не угнали, но она встретила там страшную смерть. Писательница Пак Вансо, будучи очевидицей той эпохи, возможно, сама искренне заблуждалась, полагая, что уход в Трудовой корпус означал принуждение к сексуальному труду. Это произведение является одним из ключевых текстов, по которым в Корее преподают проблему комфорт-женщин. В целом его содержание умеренное, но легко представить, какое глубокое воздействие подобные леденящие душу сцены оказывают на эмоционально восприимчивых учеников средних и старших классов.

Тем не менее, решающий вклад в формирование корейского образа комфорт-женщины в начале 1990-х годов внес, пожалуй, телесериал Глаза рассвета ( ). Главная героиня дорамы, Юн Ёок, которая в возрасте 17 лет подвергается насильственному угону и становится комфорт-женщиной японской армии, показана как дочь борца за независимость. Как мы видели ранее, абсолютное большинство тех, кто становился комфорт-женщинами, были выходцами из бедных и необразованных семей, поэтому данный сериал сложно назвать отражением типичной реальности комфорт-женщин.

Назначение её дочерью борца за независимость стало результатом подсознательного стремления заставить фигуру комфорт-женщины идеальным образом представлять всю нашу нацию. Сюжетный ход с дочерью борца за независимость (символизирующей незапятнанный, благородный дух) гораздо сильнее подчеркивает всю несправедливость и чудовищность происходящего, чем если бы на ее месте была дочь обычного бедного крестьянина.

Выходивший в 1990-х годах культовый комикс (манхва) Ли Хёнсэ Намболь (, публиковался в газете Daily Sports с июля 1993 по ноябрь 1994 года) также затрагивал тему набора комфорт-женщин японской армией, и уровень жестокости в изображении японского насилия здесь превосходит даже Дом той женщины. В то же время, через демонстрацию страстного желания вторгнуться в Японию и покорить её, это произведение ярко отразило коллективное сознание той эпохи 1990-х годов, требовавшее отплатить за насилие насилием (За пределами антияпонского национализма).

Подобного рода повести, сериалы и комиксы внесли огромный вклад в бесконечное тиражирование одного-единственного образа комфорт-женщины. И нет никаких сомнений в том, что эти истории были направлены не на глубокое и всестороннее понимание проблемы, а лишь на разжигание гнева и формирование исключительно негативного восприятия Японии.

Шло время, и в телесериале Свадебная маска (), транслировавшемся весной и летом 2012 года, субъектом насильственного похищения девушек выводится уже не сама японская армия, а коммерческие посредники (упча). Однако сюжет преподносит это так, будто армия специально использовала прояпонских посредников, чтобы скрыть собственный факт набора. Но эти посредники существовали с самых ранних пор, а предположение, будто армия давала им прямые указания красть девушек обманом, это чистая художественная фантазия автора. Посредники шли на это не потому, что они были какими-то идейными прояпонскими коллаборационистами, а банально ради собственного заработка.

Глава 3. Сговаривающиеся желания

Недавно привлекший к себе внимание анимационный фильм История девочки ( ) это история комфорт-женщины, в которой использован живой голос самой свидетельницы. Благодаря сохранению оригинального голоса рассказчицы, это произведение обладает мощной силой убеждения, выходящей за рамки простого художественного вымысла.

Поводом для отправки главной героини на станцию утешения послужило то, что её отец попал в тюрьму, пытаясь избежать колониальных реквизиций (). Деревенский староста пообещал, что если девочка пойдет работать на фабрику по изготовлению сэннинбари ( пояса тысячи стежков), её отца выпустят. Однако местом, куда в итоге прибыла девочка, оказался Семаранг в Индонезии. Как и в случае со многими другими комфорт-женщинами, там она сразу же подверглась изнасилованию японскими военными со свирепыми лицами и начала полную страданий жизнь комфорт-женщины.

Эта бабушка, которую заманили обманом и принудили к такой жизни, особенно подчеркивает в своих воспоминаниях насилие со стороны военных, а также упоминает, что ей делали инъекции опиума.

Веб-сайт Исторический онлайн-музей жертв комфорт-женщин японской армии (e-) публикует это свидетельство, записанное в 2002 году и использованное в анимационном фильме, в открытом доступе.

При чтении этого свидетельства в глаза бросаются несколько примечательных моментов.

Прежде всего, она подчеркивает, что происходила из хорошей семьи. Она была единственной дочерью, у отца которой было много арендаторов-социаков. При этом она не ходила в школу. Причиной тому была не патриархальная дискриминация женщин, как у других, а то, что её отец считал, что в школах, где учат японцы (), учиться нечему. Таким образом, он описывается как человек, активно сопротивлявшийся Японии. То, что она не сменила имя по программе смены имен () и что отправной точкой проблемы стало сопротивление её отца реквизициям, можно понимать в том же ключе. На самом деле она сама четко подчеркивает разницу между собой и другими комфорт-женщинами:

Староста обо всем рассказал. То, как именно меня угнали, знают все жители моей родной деревни. Поэтому меня никто не станет презирать.

Ситуация ведь другая. Потому что я не тот человек, которого просто без разбору угнали. Я поехала исключительно ради своего отца, поехала, думая, что буду обеспечивать его. Люди в то время знали, когда я уезжала в Японию.

В моей родной деревне меня все знают. К тому же нашу семью хорошо знают, это известная семья. И поскольку все знают, как именно я туда съездила и вернулась, у меня статус () повыше, чем у обычной комфорт-женщины. (Сайт Исторического онлайн-музея жертв комфорт-женщин японской армии)

То, что она подчеркивает свое отличие от тех, кого угнали без разбору, вероятно, вызвано её мыслью о том, что этот факт защитит её от презрения. Слова о том, что у неё статус повыше, чем у обычной комфорт-женщины, подчеркивают, что она считает себя существом, отличным от обобщенного образа корейской комфорт-женщины.

Это говорит о том, что обстоятельства, окружавшие корейских комфорт-женщин, ни в коем случае не были одинаковыми. И эта разница могла быть для самой пострадавшей важнейшей частью сохранения собственного достоинства и гордости.

Однако анимационный фильм об этих различиях умалчивает. Девочка рисуется в нем просто как собирательный образ, представляющий корейскую девочку комфорт-женщину. И хотя в фильме показано, что непосредственным субъектом, отправившим её туда, был житель деревни кореец, факт из свидетельства о том, что девочка вызвалась сама ради отца, в сюжете не используется.

Особенно примечательна деталь с опиумом. В оригинальном свидетельстве говорится, что опиум ей колол не военный, а хозяин (чуин владелец заведения), но в анимационном фильме сцена поставлена так, будто укол делает японский солдат. Из-за этого фигура хозяина-сутенера полностью исчезает из поля зрения (в самом свидетельстве хозяин упоминается тоже лишь один раз, именно в этот момент):

Вскоре после приезда, из-за того что я отчаянно сопротивлялась и не хотела обслуживать мужчин... [мне пришлось] принимать мужчин, у меня рекой лилась кровь, я даже в баню ходить не могла. Я умоляла спасти меня, и мне сказали, что спасут, и с тех пор начали колоть опиум. Это был опиум. После этого, как только уколюсь, я уже не чувствовала боли, даже когда приходилось обслуживать мужчин. Вот так по воскресеньям и субботам мне кололи по пять уколов опиума.

Приятного чувства я не помню, просто не было больно. Сначала кололи по одному уколу в день, а потом одного укола стало мало. Поэтому стали колоть по два укола, а по субботам и воскресеньям по пять.

Кололи каждый день. Хозяин колол.

Я ведь не знала, что это опиумный укол. Узнала, только когда развилась зависимость. То, что давали раз в день, стали давать утром и вечером, и теперь, если укол не сделают ах, хоть бы укололи, думаешь. Это и было самым началом зависимости. (Сайт Исторического онлайн-музея жертв комфорт-женщин японской армии)

Часть 2. Борьба памяти Снова, кто такие корейские комфорт-женщины?

Однако у зрителей, смотрящих этот анимационный фильм, не остается иного выбора, кроме как подумать, будто именно японская армия подсаживала девушек на опиум. На самом деле рассказы об опиуме часто встречаются и в свидетельствах других комфорт-женщин:

Были женщины, которые употребляли опиум. Потому что они были в возрасте, тело болело, а на душе было горько. Среди китайцев было много тех, кто курил опиум. Опиум кололи в вену на руке или вдыхали. Ходили тайком в китайские дома и употребляли. Опиум стоил дешево. Говорили, что если затянуться опиумом, то боль проходит. Когда действие опиума заканчивалось, человек угасал. (Опущено) Я видела, как такие старшие сестры (онни) позже, когда у них заканчивались деньги и живого места для уколов на теле не оставалось, умирали, а их плоть каменела. (Принуждение 2, стр. 157158)

Тех, кто употреблял опиум, тоже было много. (Опущено) Китайские и корейские торговцы тайно приходили и продавали его. Я тоже один раз попробовала уколоться и весь мир показался моим. Словно лучше и быть не может. (Опущено) Женщины, которые были со мной, тоже тайно много употребляли опиум. Солдаты им кололи. Если бы поймали это конец. Солдатам ведь было запрещено колоть опиум. Солдаты тайком кололи, говорили, что если уколоться вместе и делать это, то так хорошо становится, и женщинам кололи, и себе кололи, вот так делали. (Принуждение 3, стр. 133134)

Опиум, очевидно, был средством забыть об ежедневной боли. Однако, согласно свидетельствам, в большинстве случаев это было прямое употребление через хозяина заведения или торговцев. Опиум по своей природе используется для создания хорошего настроения или притупления боли, но История девочки полностью вырывает этот контекст, превращая историю об опиуме исключительно в доказательство злодеяний японской армии. Разумеется, то, что эта бывшая комфорт-женщина после освобождения зарабатывала на жизнь контрабандой, в анимационном фильме также не упоминается. Из-за того, что фильм основан на живом голосе и воспринимается как абсолютная правда, подобная адаптация текста лишь усложняет целостное понимание реальной жизни комфорт-женщин.

Именно в этом кроется причина, по которой в 2012 году, когда было выдвинуто предложение официально заменить термин комфорт-женщина на секс-рабыня, сами пострадавшие выступили против этого. То, что они, молчаливо соглашаясь до этого с тем, что их жизнь на станциях утешения описывается как секс-рабство, выступили против закрепления этого названия в качестве официального имени, показывает: осознанно или нет, они не считали, что это имя полностью выражает всё их прошлое. Название секс-рабыня, безусловно, отражает важную часть сущности комфорт-женщин, но оно не исчерпывает её целиком. Именование их исключительно секс-рабынями неизбежно оборачивается отрицанием даже той крупицы человеческой гордости, которую эти женщины изо всех сил пытались в себе сохранить.

Тот жест, с которым главная героиня Истории девочки подчеркивает в своих свидетельствах, что её происхождение отличается от обычных комфорт-женщин, также может быть попыткой не потерять эту гордость (хотя наличие у неё дискриминационного взгляда на других комфорт-женщин тоже является проблемой). Однако произведению История девочки её личная гордость оказывается не нужна. Гордость комфорт-женщины замечается обществом только тогда, когда она выступает как гордость корейца, противостоящего Японии. Во всех остальных отношениях они обязаны навечно оставаться секс-рабынями. Проще говоря, они должны служить символом национальной трагедии, и ради сохранения этого статуса их индивидуальная гордость как личностей, не желающих оставаться под таким именем, попросту игнорируется.

Слово секс-рабыня подавляет иные пласты памяти комфорт-женщин. Образ, закрепившийся под этим именем, это не столько собственная память самих комфорт-женщин, сколько концептуализированная память о колонии и память, которую требует наш национализм.

Через несколько дней мы с Пунсун пошли на реку собирать улиток, и на том берегу холма показались какой-то старик и японский мужчина. Старик указал на нас пальцем, и японец стал спускаться в нашу сторону. Старик тут же ушел, а японец жестом позвал нас за собой. (Принуждение 1, стр. 124)

Это свидетельство, которое мы уже видели ранее, принадлежит человеку, который в последние годы вел наиболее активную общественную деятельность. Однако за 20 лет до этого, в сборнике свидетельств, вышедшем в 1993 году, этот же человек рассказывал, что это произошло, когда ей было полных шестнадцать лет. В один из дней на рассвете её подруга Пунсун позвала её, и она пошла за ней, где и встретила японца, которого видела на реке. Он показал ей красное платье и кожаные туфли, которые так понравились её детскому сердцу, что она, не задумываясь о сопутствующих вещах, охотно пошла за ним (из той же книги, стр. 124).

Однако на встрече, проходившей в Киотском университете в 2004 году, она описала обстоятельства своего ухода иначе: ей было пятнадцать лет, и женщина, которой угрожали мечом японские солдаты, позвала её, обняла и увлекла за собой. Кроме того, в недавнем интервью корейской газете она заявила: Японские солдаты зашли прямо во двор моего дома в Тэгу и уволокли меня (Йоннам Ильбо, 14 сентября 2012 г.). Мы видим, что возраст на момент ухода в её рассказах становится всё моложе, а принудительный характер действий со стороны японской армии всё жестче.

В своих показаниях во время встречи с выжившими в Холокосте в США в декабре 2011 года она утверждала: В возрасте пятнадцати лет меня угнали в подразделение камикадзе на Тайване, Я отказалась заходить в комнату к солдатам, и меня подвергли таким пыткам, что я едва не умерла (Рёнхап Ньюс, 14 декабря 2011 г.). Касательно жизни на станциях утешения она также заявляла в упомянутой статье Йоннам Ильбо: Если не слушалась, меня пытали током. Однако, согласно более раннему сборнику свидетельств, человеком, который поступал так с ней, был не японский солдат, а увезший её японец хозяин. Пытку током на станции утешения то есть действие, когда провод выдергивали из телефонного аппарата, обматывали им запястья и лодыжки и изо всех сил крутили ручку телефона, совершал японец-хозяин, который вдобавок при любом удобном случае избивал жен и наложниц, как японских, так и корейских. И она сама совершенно четко добавляла: Солдаты меня ни разу не били, но от хозяина мне доставалось много (стр. 128). На самом деле случаев, когда субъектами насилия над комфор-женщинами выступали не японские солдаты, а привезшие их хозяева, было немало, но в современных публичных рассказах о том, что виновниками были сутенеры, умалчивается.

Причиной, по которой те в Японии, кто отрицает проблему комфорт-женщин, обвиняют их во лжи и заявляют, что свидетельства комфорт-женщин это выдумка, является наличие подобных нестыковок. Однако такие изменения в рассказах комфорт-женщин это не столько осознанная и намеренная ложь, сколько результат ожиданий самих слушателей. Люди, собиравшиеся слушать эти свидетельства, подсознательно хотели, чтобы их заранее сформированные знания получили подтверждение и подпитку. Для корейцев: чем более жестокими, чем более ужасающими выглядят страдания жертв, тем сильнее разгорается гнев против Японии и тем более уверенной становится собственная позиция. Комфорт-женщины, очевидно, на инстинктивном уровне чувствовали, каких именно историй требует от них та или иная аудитория.

В этом смысле нельзя винить исключительно самих комфорт-женщин за то, что в их показаниях возникают расхождения. Правильнее будет сказать, что теми, кто страстно желал услышать именно такие истории, были мы сами. Это наше собственное желание лишний раз подтвердить свой статус жертвы. Ведь этот статус обеспечивает неоспоримую легитимность собственным призывам и претензиям. Безусловно, то, что Корея в прошлом была колонизирована Японией, само по себе является фундаментальным опытом угнетения и жертвенности. Даже если та колониальная политика заложила определенные основы для последующей модернизации, этот опыт безоговорочно оставался опытом духовного рабства, и это не требует дополнительных дискуссий. Более того, если учесть, что физическое принуждение, включая пытки и сексуальный труд, сопровождалось тем, что сами жизни корейцев были полностью вверены воле государства Япония, колониальный опыт, без сомнения, был опытом колоссального страдания.

Однако подтверждение этого факта вовсе не должно осуществляться через полное уничтожение и стирание всех остальных пластов памяти.

Националистический дискурс, направленный на подтверждение статуса жертвы, стремится истребить любые воспоминания, выходящие за рамки поверхностного восприятия трагедии. Однако те иные воспоминания это точно такая же неотъемлемая половина нашего собственного прошлого, и этот факт невозможно перечеркнуть.

Память, зацикленная исключительно на собственных ранах, вытесняет и отвергает любые воспоминания о повиновении и сотрудничестве (коллаборационизме). В свидетельствах самих комфорт-женщин было множество историй, которые наносили ощутимые трещины в миф об абсолютной, монолитной жестокости японской армии, но то, что на протяжении более чем 20 лет подобные истории не предавались официальной огласке, красноречиво говорит о масштабах этого коллективного желания.

Однако пока мы не освободимся от этого желания, мы никогда не сможем встретиться лицом к лицу со своим подлинным, неискаженным отражением. Это удивительно похоже на психологию человека, который изо всех сил старается не замечать те части своего тела, которые ему не нравятся. Подобное стремление порой рождает даже одержимость пластической хирургией, позволяющей навсегда спрятать от собственных глаз нежелательные черты.

Но если человек, разменяв восьмой десяток лет, так и не обрел способность прямо взглянуть на свой прежний облик, то причина кроется уже не в глубине былых ран, а в банальной нехватке мужества эти раны признать и перешагнуть через них. Или же приходится констатировать, что мы всё еще пребываем в состоянии незрелости, когда желание выглядеть прекрасными и безупречными в глазах других людей перевешивает подлинную любовь к себе любовь, которая принимает и оберегает себя со всеми своими изъянами и шрамами как есть.

Не пришло ли время принять и полюбить самих себя со всей полнотой исторической правды? Если бы наш патриотизм смог проявить себя именно в этом ключе, это тоже могло бы стать по-настоящему прекрасным поступком.

Глава 4. Проблема японских сторонников

1. Противоречие феминизма

Движение Чондэхёп обрело силу в том числе и благодаря наличию японских сторонников. Их искренняя борьба и теплое правозащитное сознание служат доказательством того, что дух послевоенной Японии, начавшийся с раскаяния за империализм, до сих пор жив. Однако в понимании проблемы комфорт-женщин японскими сторонниками также существуют определенные изъяны.

До сих пор сторонники как в Корее, так и в Японии безоговорочно определяли комфорт-женщин как секс-рабынь. Конечно, комфорт-женщины были зависимы в том смысле, что они не могли по собственному желанию отказаться от этой роли или совершить побег. Даже если их выбор поверхностно казался свободным, в действительности это был выбор в условиях структурного принуждения, и в этом отношении их положение также было рабским.

Однако, повторюсь: если под рабством понимается утрата свободы, то субъектом, ущемлявшим свободу комфорт-женщин, была далеко не только Япония или армия. Настоящими хозяевами и порсу (владельцами заведений), которые непосредственно ограничивали их свободу, были те самые посредники, которые набирали их посредством торговли людьми и другими методами, перевозили и передавали военным, а также присваивали военные купоны, служившие платой за труд комфорт-женщин. Именно владельцы заведений и порсу ограничивали свободу комфорт-женщин и применяли к ним насилие гораздо чаще и жестче, чем солдаты. Если понимать под рабской ситуацией положение, когда человек не получает заработную плату, а его рабочая сила безжалостно эксплуатируется, то их хозяевами были не солдаты, а посредники и порсу. Даже если у них не было больше власти, чем у военных, очевидно, что хозяевами комфорт-женщин оставались именно посредники.

Комфорт-женщины, как и большинство женщин, которым приходилось работать в публичных домах или кварталах красных фонарей, часто начинали свою работу на станциях утешения с навязанным им долгом, о котором они даже не подозревали в процессе перепродажи. Пока они не отрабатывали этот долг своим трудом, они не могли покинуть это место. На самом деле многие комфорт-женщины прямо говорят, что у них существовал срок контракта. В том смысле, что они не были свободны до истечения срока контракта, их хозяином как рабов являлся именно порсу, управлявший ими.

В этом смысле, применительно к жестокой ситуации, когда женщинам приходилось предоставлять секс нескольким, а иногда и десяткам мужчин в день, японское движение поддержки до сих пор критиковало исключительно покупателей секса. Иными словами, они полностью игнорировали или предавали забвению существование продавцов секса, которые превращали женщин в товар и эксплуатировали их, то есть существование их хозяев. В свидетельствах комфорт-женщин немало обид и упреков не только в адрес Японии, но и в адрес родителей, продавших их, или в адрес хозяев, которые жестоко с ними обращались и бросили их бегством после поражения в войне, однако активисты поддержки на эту часть не указывают. В результате они прочно укоренили представление о том, что вся ответственность за создание чудовищного положения комфорт-женщин лежит исключительно на японской армии.

Термин секс-рабыня был эффективен для того, чтобы подчеркнуть жестокость японской армии перед лицом США, Европы или других стран-жертв, но его нельзя назвать абсолютно справедливым методом борьбы. Тем не менее, по мере закрепления этой концепции мир сейчас фактически считает субъектом торговли людьми именно японскую армию.

Как мы уже видели выше, в случае с японскими, корейскими и тайваньскими комфорт-женщинами, хотя их положение и было рабским... Иными словами, их официальной ролью как женщин единой Империи Япония было предоставление утешения солдатам. Предоставление ими секса было базово... Конечно, это было не более чем риторикой, маскирующей эксплуатацию женщин мужчинами и государством, но выделение в качестве единственного виновника комфорт-женщин исключительно японских военных мешает увидеть эту сторону проблемы.

В конечном счете, несмотря на то, что это движение изначально базировалось на духе феминизма, перекос в сторону критики исключительно Японии усложнил рассмотрение проблемы комфорт-женщин как универсальной проблемы мужчин, государства и империи. Это привело к тому, что проблемы других стран, которые также не могут быть признаны невиновными в этом вопросе, оказались скрыты от глаз.

Как уже отмечалось ранее, положение женщин из вражеских государств, бывших противниками в войне (таких как Китай или Нидерланды), принципиально отличалось от положения женщин из метрополии, колоний и оккупированных территорий. Именно в этом кроется причина, по которой корейские комфорт-женщины могли выполнять и подсобную работу вроде стирки белья или заботиться о раненых солдатах в качестве медсестер (Пак Юха, 2009; Хаяси Хирофуми, 2010).

Один военный врач признается: Я впервые увидел "комфорт-женщин", когда проводил обучение по гигиене и первой помощи для женщин-резидентов. Тогда я смотрел на них свысока, думая: "Да как кореянка сможет нормально наложить повязку?" или "Ты, должно быть, рада, что можешь служить Его Величеству Императору точно так же, как и японцы" (ссылка на веб-ресурс опущена). Методология японского движения поддержки полностью закрыла глаза на эту изощренную структуру использования и дискриминации колониальных народов, которую демонстрируют подобные ситуации и психология.

Тот факт, что комфорт-женщины также выполняли обязанности медсестер, трактуется сторонниками движения исключительно так: Власти превращали их в "медсестер" только для того, чтобы скрыть существование комфорт-женщин от союзных держав (Киодо Цусин, 31 июля 2008 г.) или Их назначали официальными военными служащими (гунсок), чтобы одновременно спрятать факт наличия станций утешения и обеспечить удобство для совместного возвращения (из той же статьи). Однако это также является результатом непонимания их специфических товарищеских отношений с армией. Эти женщины уже во время войны работали санитарками.

Термин секс-рабыня мешает увидеть столь сложную ситуацию, в которой находились корейские комфорт-женщины. Прямой взгляд на эти товарищеские отношения вовсе не означает автоматического снятия вины с японской армии, но полное отсутствие интереса к этой части со стороны японских активистов говорит о том, что они либо не видели эти факты в достаточной степени, либо, как и корейский Чондэхёп, расценили их как факты, сугубо невыгодные для активистского движения.

Хотя внешне это были товарищеские отношения, под ними всегда лежал глубокий пласт дискриминационных чувств, что отчетливо видно в мысли: Да как кореянка сможет нормально наложить повязку?. Однако для того, чтобы разглядеть эти скрытые дискриминационные чувства, необходимо было, напротив, прямо признать многогранность феномена корейских комфорт-женщин. Только максимально четкий и ясный взгляд на вещи позволяет обнажить подлинную взаимосвязь между субъектом, который должен нести ответственность, и жертвой. Прежде всего, это было необходимо для того, чтобы не просто огульно осуждать и отвергать тех, кто помнил исключительно товарищескую или проституционную сторону вопроса, а иметь возможность корректно отвечать им и вести конструктивный диалог. Чтобы аргументированно критиковать тех, кто не понимает страданий комфорт-женщин, и указывать на существовавшее внутри них дискриминационное сознание, товарищеские отношения требовалось признать в первую очередь.

Однако активисты и исследователи с японской поддерживающей стороны точно так же закрыли на эти факты глаза или не захотели их замечать, пытаясь разглядеть в корейских комфорт-женщинах исключительно образ идеальной, абсолютной жертвы. Это произошло потому, что они не смогли разглядеть сложнейшую структуру колонии, где от людей под угрозой явного подчинения требовали внешне добровольного сотрудничества. Или же потому, что на фоне главенствующей критики государства и империи они попросту проигнорировали тончайшие психологические нюансы колониального положения.

Однако исключение этих товарищеских аспектов как неких сугубо единичных исключений вызвало мощный отпор со стороны тех, кто хотел обращать внимание исключительно на товарищескую или проституционную сторону вопроса, что лишь углубило раскол и противостояние. Проще говоря, отказ от целостного рассмотрения свидетельств комфорт-женщин то есть фиксация исключительно на их страданиях при полном игнорировании всего остального лишил движение широкой поддержки со стороны японских граждан и, как следствие, не позволил разрешить саму проблему.

2. Кто такой виновник ()?

Подобно тому, как понимание жертв комфорт-женщин оставалось недостаточным, понимание виновников японской армии и японского государства также не было исчерпывающим. Японские сторонники движения в качестве ответственных за проблему комфорт-женщин указывали исключительно на армию или на фигуру Императора, находящуюся на самой вершине Японской империи, и трактовали проблему комфорт-женщин исключительно как специфическое преступление Японии, порожденное фашизмом. Токийский Международный женский трибунал по военным преступлениям 2000 года был организован как раз на основе такой проблематики.

Конечно, проблема комфорт-женщин, без сомнения, имеет аспекты, являющиеся специфически японской проблемой. Однако эту специфику следовало искать, предварительно рассмотрев те общие проблемы, которые в принципе характерны для любых государств и армий. Причина, по которой использование комфорт-женщин в Японии было реализовано на институциональном уровне (оно было реализовано институционально, хотя вряд ли его можно назвать полноценным государственным институтом), кроется не столько в милитаризме или фашизме, сколько в том, что в Японии с давних пор существовала система легальных публичных домов (юквак). Проще говоря, идея создания легко перемещающихся вместе с войсками станций утешения пришла в голову военным под влиянием традиций публичных домов (юквак) эпохи раннего нового времени (), то есть под влиянием укоренившегося восприятия, допускавшего официальную легализацию проституции. Иными словами, истоки системы комфорт-женщин следовало искать не в политических аспектax эпохи модерна, а в культурных традициях Японии периода Токугава и в вынужденной трудовой миграции женщин ради выживания в новое время. На эту благодатную почву наложилось модернизированное национальное государство, получившее возможность проводить всеобщую мобилизацию граждан и охваченное империалистическим зудом стремлением к расширению сфер влияния, что и породило в итоге циничную идею создания официально перемещающихся публичных домов. То, что внутрь этой системы были мобилизованы люди из внутренних регионов империи, произошло не потому, что они были кореянками как таковыми, а потому, что они жили в колонии, которая была обязана подпирать собой и снабжать живой силой более бедную Японию, то есть имперский центр.

Разумеется, проведение подобной мобилизации граждан стало возможным благодаря японскому фашизму и империализму, которые превратили абсолютно всё население страны в пособников войны через инструмент всеобщей национальной мобилизации. Однако само по себе существование феномена комфорт-женщин ни в коем случае не было уникальной ситуацией, присущей исключительно одной лишь Японии. Тем не менее, активистское движение пыталось искать истоки проблемы комфорт-женщин банально и исключительно в японском империализме эпохи модерна. И такое понимание Японии, наложившись на корейское видение данного вопроса, заставило общество воспринимать произошедшее как сугубо специфическое, уникальное преступление одной только Японии.

Профессор Юн Чонъок, которая впервые подняла проблему комфорт-женщин в Корее и занимала пост представителя Чондэхёп, в своем предисловии к изданному в Корее в 2001 году сборнику свидетельств История, переписываемая через память определяет Японию как страну самурайской культуры, почитающую военную силу (стр. 5). Она заявляет, что если подобная культура дает сбой, её скатывание к насилию становится предрешенным фактом, и поясняет, что японские мужчины обладали двойственным видением женщин, презирая их. Далее она безапелляционно резюмирует, что именно эти три условия породили систему сексуального рабства японской армии, и добавляет: Проблема в том, что спустя полвека после освобождения у Японии нет ни малейших признаков раскаяния, а виной тому её высокомерие. Кажется, они вообще не думают отказываться от милитаризма и империализма, который они демонстрировали, начиная с 1930-х годов (стр. 6).

Вдобавок к этому она утверждает: По сравнению с военным временем Япония ничуть не изменилась, она пребывает в плену чувства собственного превосходства, где деньги заменили собой военную силу и насилие, и с помощью денег они продолжают лгать и нарушать права человека пострадавших (стр. 6). Столкнувшись с подобными пассажами, даже японским сторонникам движения будет крайне трудно с ними согласиться.

Однако в то время, когда подобные взгляды на Японию доминировали в Южной Корее, японские активисты поддержки не выступили с какими-либо возражениями. Такое видение Японии практически ничем не отличалось от содержания книги Японии нет (Чон Ёок, японское издание вышло под названием Грустные японцы, издательство Тама, 1994), которая была чрезвычайно популярна в Корее в 1990-х годах. Чон Ёок, помимо прочего, сформировала устойчивый стереотип о том, что японские женщины якобы отличаются исключительной распущенностью в вопросах секса. То, что наше корейское движение так отчаянно цеплялось за жесткую дихотомию корейская комфорт-женщина обязательно невинная девственница, а японская комфорт-женщина изначально профессиональная проститутка, во многом было связано как раз с подобным синхронным восприятием Японии той эпохи (корейское издание книги вышло в конце 1993 года и мгновенно стало супербестселлером).

Отсутствие адекватного и точного понимания фигуры виновника с самого начала мешало Южной Корее трезво и объективно оценивать суть происходящих событий. И именно это неполноценное, искаженное понимание фигур виновника и жертвы, вкупе с формирующей его социальной психологической структурой общества, стало самой первой и главной причиной, заблокировавшей окончательное разрешение этой застарелой проблемы.

Глава 5. Японская психология отрицания и восприятие колоний

1. Кто такие корейские комфорт-женщины? Комфорт-женщины в повести Саранча

Однако правда и то, что восприятие сторонников из Японии и Кореи несколько предвзятое восприятие столкнулось с японским отрицанием этой проблемы и стало еще более ожесточенным. Среди тех, кто отрицает проблему, есть и те, кто считает, что комфорт-женщины вовсе не были жертвами, а наоборот, забирали деньги у бедных солдат и зарабатывали огромные состояния.

Поскольку реалии вокруг комфорт-женщин были столь же разнообразны, сколь и само их число, в зависимости от региона происхождения, времени и места, отрицать наличие подобных случаев действительно нельзя. Проблема в том, что отрицатели (которые из-за этого называют корейский образ комфорт-женщин чистой ложью) также упрямо держались лишь за один-единственный образ: комфорт-женщина это просто проститутка. В этом смысле обе противоборствующие стороны до сих пор обращали внимание только на то содержание, которое они сами хотели видеть, и считали исключительно его истиной о комфорт-женщинах.

Отношения между комфорт-женщинами и японской армией имели коренные различия в зависимости от того, была ли страна происхождения метрополией, колонией, вражеским государством или оккупированной территорией. За внешней добровольностью скрывалось невидимое структурное принуждение, а за внешним обликом проститутки скрывался аспект секс-рабыни.

Конечно, можно утверждать и обратное: внутри принуждения существовала добровольность, а на оборотной стороне секс-рабства находилась проституция. Степень этого соотношения отличалась в зависимости от гражданства и индивидуальной ситуации каждой женщины. Окончательное разрешение проблемы комфорт-женщин должно основываться на рассмотрении всех этих различий в их положении.

Очевидно одно: независимо от того, выплачивалось ли им вознаграждение или нет, комфорт-женщина это существо, коллективное изнасилование которого мужчинами было официально санкционировано государством. И сознанием, которое это санкционировало, было дискриминационное сознание, позволявшее относиться к женщине как к инструменту для удовлетворения своих желаний. Применительно к корейским комфорт-женщинам это восприятие проявилось особенно отчетливо.

Произведения писателя Тамуры Таидзиро наглядно демонстрируют подобное сознание японских военных. Тамура был призван в армию в 1940 году и на собственном опыте познал войну в качестве солдата в Северном Китае; его повесть Саранча (, 1964), действие которой разворачивается на полях сражений Японо-китайской войны, как раз и впитала в себя этот опыт.

В этой повести главный герой, сержант Харада, вместе со своими подчиненными выполняет задачу по доставке на передовую деревянных ящиков для праха погибших, полученных от торговца в гарнизоне. Однако доставка пяти женщин из гарнизона до места назначения также была его отдельной задачей. Помимо комфорт-женщин там присутствовал и корейский посредник (упча), то есть сержант осуществлял транспортировку комфорт-женщин совместно с посредником. То, что транспортировка комфорт-женщин и посредников входила в их служебные обязанности, служит прямым доказательством того, что армия активно нуждалась в комфорт-женщинах и занималась их логистикой. Однако во время движения на поезде они сталкиваются с другим подразделением, и командир этого подразделения требует высадить женщин.

Эй, тебе же говорят выходить, почему не выходишь! Тёсэнпи ( презрительное японское обозначение корейских проституток). (Опущено)

Вы сопровождающий? Немедленно высадите этих тёсэнпи. Я командир местного зенитного подразделения. Высаживайте. (Опущено)

Это женщины исключительно для личного пользования отряда Исии.

Что? Не мели чепухи. От них ведь не убудет ( ), чего ты жадничаешь. Говорят, в Синьцзине ( название Чанчуня в период Маньчжоу-го) они щедро делились, почему нашему отряду нельзя?

Но...

Никаких "но", если не согласен, мы вас не пропустим. Дальше вы точно не проедете, понял? Это дорожная пошлина. Давай, поделись по-хорошему.

До прибытия в это место, вскоре после отправления из Кайфэна, их уже дважды высаживали из поезда в Синьцзине и еще в одном месте. Каждый раз солдаты, дислоцированные в тех пунктах, непрерывно и по очереди набрасывались на этих пятерых женщин.

Данная ситуация представляет собой бесспорное изнасилование. Кроме того, слова о том, что они женщины исключительно для отряда Исии, показывают, что комфорт-женщины были распределены по конкретным отрядам и солдаты обладали чувством монопольного права на них. Таким образом, комфорт-женщины были для японской армии таким же предметом военного снабжения, как обмундирование или оружие.

В самом термине тёсэнпи, которым обозначали корейских комфорт-женщин, сквозит откровенное презрение к корейцам. То, что эти солдаты могли столь просто насиловать их происходило потому, что они были проститутками, но прежде всего потому, что они были кореянками. Такие выражения, как от них не убудет или чего ты жадничаешь, говорят о том, что для этих солдат корейские комфорт-женщины не были даже обычными проститутками, которым платят законное вознаграждение за услуги. Корейские комфорт-женщины были не более чем вещью, которой отряд, имеющий на неё монопольное право, мог щедро поделиться с солдатами из других подразделений. Иными словами, они были лишены права распоряжаться собственным телом, которое иногда сохранялось за обычными проститутками. По этой причине они выступали лишь в качестве потребительской стоимости, рассматриваемой как дорожная пошлина, а не как товар, обладающий субъективной волей.

Вернувшись после того, как их в итоге изнасиловали, женщины говорят следующее:

Проклятье. За кого они нас принимают, за дур? Эти ублюдки, если уж сделали это, должны были заплатить. Что это за дела делать это и не платить? (Опущено)

Ну и дуры. Где вы видели людей с деньгами во время боевой операции? солдаты лишь высмеяли это абсолютно естественное требование.

Таким образом, комфорт-женщин принуждали и к бесплатному труду. Особенно высока вероятность того, что изнасилования, которым они подвергались со стороны офицеров в качестве своеобразного обряда инициации при первом прибытии на станцию утешения, почти всегда были бесплатными.

Разумеется, это не означает, что если бы они получали плату, то проблемы бы не существовало. Даже если вознаграждение и выплачивалось, оно не могло служить достаточной компенсацией за их психические и физические страдания. Те, кто отрицает проблему, подчеркивают, что комфорт-женщины получали высокую плату, однако если плата за утешение или проституцию в некоторых случаях и была высокой, то лишь потому, что эта работа являлась дискриминационным и при этом крайне жестоким трудом, которого все избегали. Проше говоря, высокая плата была более чем естественной. Тем более если этим местом был фронт, где на кон ставилась сама жизнь. Большинство комфорт-женщин находилось в положении людей, чей долг за собственное тело был заложен сутенёрам. И даже если непосредственным субъектом этой эксплуатации выступали сутенёры, верховное командование армии, которое попустительствовало этой структуре эксплуатации и санкционировало её (хотя изредка и встречались солдаты, пытавшиеся исправить эту структуру, это следует считать исключением), не может быть освобождено от ответственности.

Между тем, солдаты, которые сопровождали комфорт-женщин вместе с сержантом Харадой, впоследствии также начинают проявлять вожделение к ним.

А? Командир. Мы тоже больше не можем терпеть. Это ведь всего лишь тёсэнпи (). Мы, конечно, прекрасно понимаем, что должны доставить этих женщин до расположения нашей части, но главное ведь просто сойтись по головам в самом конце? Тот офицер ведь тоже говорил. От них действительно не убудет, что плохого, если мы немного воспользуемся ими по дороге? Выходит несправедливо: другим отрядам пользоваться можно, а нам нельзя.

Солдаты продолжают упрашивать колеблющегося Хараду, напоминая ему о своей возможной смерти, которая может настигнуть их уже завтра, и заявляя, что другие отряды всё равно не оставят этих женщин в покое.

И к тому же, как только мы благополучно доставим этих женщин в отряд, нам ведь придется стоять в очереди из нескольких сотен человек. Чтобы сделать это с этими женщинами хоть один раз, придется стоять и ждать по нескольку часов. Разве это не бред?

В конце концов Харада нехотя дает свое позволение, и комфорт-женщины вновь подвергаются изнасилованию со стороны его подчиненных. После этого одна из вернувшихся комфорт-женщин по имени Хироко говорит:

Эти люди как животные. Им говорят, что устали, а они всё равно продолжают... Я такое впервые вижу...

На самом деле эта Хироко и Харада испытывают взаимную симпатию. Тем не менее Харада успокаивает Хироко, говоря: Вы единственные, кто может говорить по-японски и при этом обслуживать солдат. Посочувствуй солдатам. Харада, который в целом сочувственно относится к комфорт-женщинам, в итоге тоже поставил удовлетворение похоти японских солдат выше страданий корейской комфорт-женщины.

Желание солдат совершить изнасилование порождается их глубоким отвращением к необходимости стоять в очереди из нескольких сотен человек в таком публичном месте, как станция утешения. Иными словами, замысел армейского руководства, создававшего станции утешения якобы для предотвращения изнасилований, с самого начала был обречен на провал, если сопоставить его с общей численностью войск. И в действительности вспыхнувшая здесь жажда изнасилования возникла именно потому, что эти женщины были всего лишь тёсэнпи. Проще говоря, совершить изнасилование им позволило не только пренебрежение к женщине как к таковой, но и пренебрежение к нации. То, что они сочли бредом необходимость стоять и ждать по нескольку часов, чтобы сделать это с этими женщинами один раз, объясняется их убежденностью в том, что объект перед ними не обладает ценностью, ради которой стоило бы так тратить время. Корейская комфорт-женщина была существом, созданным не только гендерной дискриминацией, превращающей женщину в инструмент, но и национальной дискриминацией, презирающей корейцев. В этом и заключалось её отличие от японской комфорт-женщины.

Более того, если японские комфорт-женщины обслуживали в основном офицеров, а корейские рядовых солдат, становится очевидным, что количество мужчин, которое им приходилось принимать, изначально было несопоставимым. Труд корейских комфорт-женщин, вынужденных подвергаться изнасилованиям даже во время транспортировки и обслуживать сотни мужчин, представляет собой запредельный, экстремальный труд, выходящий за рамки человеческих возможностей. И тот факт, что подобная ситуация молчаливо допускалась, как раз и является причиной, по которой на японскую армию неизбежно ложится ответственность за попустительство и поддержание этой системы. Если они создали станции утешения ради предотвращения изнасилований, но при этом комфорт-женщин было катастрофически недостаточно для обслуживания многомиллионной армии и если они при этом считали, что комфорт-женщины необходимы для ведения войны, то им с самого начала следовало расценить эту войну как кампанию, в которой логистическое обеспечение военным имуществом невозможно, и отказаться от ведения боевых действий. Если обычная война ведется на основе точных расчетов численности солдат, поставок оружия, топлива и продовольствия ради достижения победы, то в этой части японская армия полностью просчиталась.

Конечно, как мы видели ранее, среди японских военных было немало и тех, кто воспринимал этих женщин как людей. Они относились к комфорт-женщинам с добротой, любили их и делали предложения руки и сердца.

Тем не менее, даже если эти женщины были проданы собственными корейскими родителями или насильно угнаны корейскими посредниками, именно японские военные спланировали эту структуру, попирающую их человеческое достоинство, и выступили в ней финальными соучастниками. С этой точки зрения вопрос о том, были ли фронтовые комфорт-женщины профессиональными проститутками изначально или нет, не имеет решающего значения.

Разумеется, описанная в повести сцена происходила за пределами официальных правил станций утешения, поэтому она носит исключительный и личный характер, а не является ролью, изначально предписанной корейским комфорт-женщинам. Однако то личное, что произошло здесь, также было порождено официальным общественным восприятием и структурой, что отчетливо видно из разговоров солдат. И отрицать ответственность Японии, создавшей подобное восприятие и структуру, невозможно.

Иными словами, сцена из повести это продукт официально санкционированной схемы, а именно властной структуры отношений метрополия колония. Их действия выходят далеко за рамки плоскости банального изнасилования, которое должно караться уголовным законом, и представляют собой часть изощренной системной структуры; проблема же заключается в том, что корейские комфорт-женщины оказались существами, которых было легко подвергать изнасилованию то есть тотальной эксплуатации как со стороны армии, так и со стороны гражданских лиц, даже за пределами официального пространства функционирования этой системы.

Идея не причинять вреда женщинам на оккупированных территориях изначально предполагает наличие концепции, согласно которой существуют женщины, которым этот вред причинять можно. Некоторые пытаются противопоставить регулируемые и внешне чрезвычайно цивилизованные станции утешения массовым изнасилованиям, совершавшимся иностранными армиями на оккупированных территориях, утверждая, будто Япония это не какая-нибудь варварская страна вроде России. Однако это цивилизованное, хорошо управляемое место, противопоставляемое варварству, на самом деле являлось лишь пространством, где официально одобрялось насилие над женщинами, которых сочли допустимым дискриминировать в силу бедности или по иным причинам. Сама по себе идея легализации публичных домов () это механизм, оправдывающий варварство превращения человека человеком (женщины) в товар.

В повести комфорт-женщины перед тем, как подвергнуться изнасилованию, несмотря на позднюю ночь, безумно кричали и пели песни внутри вагона, пели одну и ту же песню по нескольку раз. Более того, после изнасилования они, будучи не в силах выносить боль, лежали, совершенно не скрывая своих обнаженных интимных мест. Автор описывает эту сцену следующим образом:

То, что они в обычное время как ни в чем не бывало выставляли эти места напоказ мужчинам, было вызовом по отношению к ним. А если говорить точнее активной попыткой сопротивления чувству стыда, отчаянным усилием забыть тот образ жизни, без которого они попросту не смогли бы выжить. (стр. 490)

Песни, которые они безумно распевали, были средством преодолеть эту нищету и скорбь, попыткой приободрить самих себя. Поэтому стремление отделить поющих комфорт-женщин от страдающих комфорт-женщин это лишь мысль, рожденная эгоистичным желанием видеть только то, что хочется. Однако, даже если внутри этой жизни завязывались романы и существовали моменты счастья, для них пребывание в статусе комфорт-женщин оставалось местом, где соседствовали насилие, болезни и смерть.

Посредники (сутенеры), которые возили их с собой, во многих случаях тоже были корейцами, но это вовсе не означало, что они могли должным образом управлять и защищать комфорт-женщин. Ситуация в повести, где посредник покорно плывет по течению и вообще никак не вмешивается в происходящее, наглядно демонстрирует: хотя непосредственным администратором комфорт-женщин и выступал порсу (сутенер), субъектом, обладавшим реальной властью для управления комфорт-женщинами, была не кто иная, как японская армия.

При этом Саранча показывает не только трагическое положение комфорт-женщины, но и её стремление привязаться к военному, к которому она испытывает симпатию. Подобное желание комфорт-женщины могло быть единственным доступным способом забыть о том факте, что она является лишь потребляемой вещью. И мы должны видеть это желание комфорт-женщин таким, какое оно есть. Иначе зацикленность исключительно на аспекте секс-рабства оборачивается растаптыванием тех усилий, с помощью которых комфорт-женщины отчаянно пытались оставаться хозяевами собственного тела и чувств. Это неизбежно становится еще одной формой насилия, мало чем отличающейся от действий японских военных, распоряжавшихся их телами по своему усмотрению.

Коллективное утешение на поле боя требовало как от субъекта, так и от объекта забыть о том, что они являются людьми. Солдат должен был заглушить в себе стыд от выставления своих сексуальных желаний (а порой и самого акта) на всеобщее обозрение и отказаться от человечности, относясь к стоящему перед ним человеку как к вещи (товару). Комфорт-женщина должна была отказаться от права владения собственным телом и отрезать любые эмоции, перестав быть человеком. Тот факт, что эта война велась под лозунгом освобождения Азии, но на деле как видно из трагического положения комфорт-женщин и рядовых солдат строилась на подавлении личной свободы и независимости, и составлял ключевое, фатальное противоречие военной кампании Японии.

2. Кто является субъектом вмешательства?

После Маньчжурского инцидента Япония в конечном счете разместила более 3 миллионов солдат в Корее, на материковом Китае и на островах Южных морей. Жизнь солдат в гарнизонах и на полях сражений это жизнь, полностью лишенная той повседневности, которую каждый из них вел у себя на родине. Война по самой своей природе означает существование в таком внезапно изменившемся, ненормальном мире. Чтобы выдерживать эти аномальные условия, человеку становится необходима среда, хотя бы минимально приближенная к повседневности. Разумеется, тактильное сексуальное влечение является одной из форм такой повседневности. Даже если речь идет об одном и том же удовлетворении похоти, изнасилования на поле боя, напротив, уводят человека далеко за рамки нормального поведения. Поэтому идея создания станций утешения ради предотвращения изнасилований могла казаться абсолютно неизбежным решением для армии, вынужденной управлять в том числе и повседневностью своих солдат. Проще говоря, сама система армии или война, где мужчины изолированы от привычной жизни и женщин и вынуждены сожительствовать исключительно друг с другом, уже начинает испытывать острую потребность в станциях утешения. Комфорт-женщина (Вианбу) это, по иронии судьбы, наименование, которое обнажает саму эту структуру.

Как утверждают японские отрицатели проблемы, так называемая теория насильственного угона действительно содержит в себе изъяны.

Однако, даже если главным субъектом, набиравшим комфорт-женщин, выступали гражданские лица, и даже если рядовые солдаты прекрасно знали, что при этом повсеместно процветают методы обмана или похищения, это означает, что высшее руководство армии точно так же было в курсе происходящего. Даже если армия номинально пыталась пресекать противоправные действия, её попустительство по отношению к самой системе, внутри которой практиковались эти незаконные методы, означает, что ответственность за поддержание функционирования этой системы автоматически ложится на военные власти. То, что армия фиксировала нарушения в процессе набора комфорт-женщин, со всей очевидностью доказывает, что сама армия не занималась набором напрямую, однако эту ситуацию можно сравнить с позицией государства, пытающегося бороться с контрабандой. Иными словами, армия в данном случае пыталась помешать потребителю покупать контрабанду, но при условии уплаты официальной пошлины одобряла сам факт импорта.

Как правило, потребители могут контролировать качество товара и выражать недовольство, но они не могут напрямую заниматься управлением и улучшением этого товара. В этом смысле тот факт, что военные проводили осмотры на предмет венерических заболеваний, показывает, что японская армия превратилась из простого потребителя товара и системы его распространения в полноценного управляющего. Военный врач, который занимался проведением абортов в случаях, когда женщины для утешения беременели, описывал эту ситуацию так: Потому что в моих руках было оружие и власть в лице статуса инспектора (www.ne.jp).

Существование такой односторонней власти четко указывает на то, что армия была именно управляющим, который контролировал систему, то есть она не просто имела отношение, а принимала в этом субъективное, ключевое участие. Именно поэтому нельзя утверждать, будто армия не была причастна к этому процессу, даже если военные не занимались вербовкой напрямую.

Если понимать под физически осуществляемым армией принудительным уводом буквальное насильственное задержание и перемещение, то случаев, когда подобный принудительный увод применялся бы к корейцам, судя по всему, было не так много. Однако поддержание работы станций утешения, куда посредники и содержатели притонов регулярно привозили женщин путем обмана или похищения, делает армию неизбежным соучастником, поскольку она создавала постоянный спрос. Проще говоря, эта структура аналогична подстрекательству к убийству, и очевиден факт, что именно армия нуждалась в такой системе. То, что явное принуждение со стороны военных не бросалось в глаза, для колонии было скорее естественным явлением. Колония, в отличие от зоны боевых действий, оставалась пространством, где сохранялась повседневная жизнь, и в этом смысле она была пространством, где должен был действовать закон. Это подтверждается тем, что даже призыв в армию или на принудительные работы действия, совершаемые вопреки воле людей, осуществлялись на основании закона. Похоже, что беспорядочного принудительного увода в колонии не происходило, но это объясняется исключительно тем, что колония не была внештатным, чрезвычайным пространством, где узаконивание подобных действий не вызвало бы проблем.

Те, кто отрицает проблему женщин для утешения, подчеркивают, что японское колониальное правление не было насильственным, а являлось умеренным и благодетельным. Однако умеренное и хорошее правление ограничивалось лишь теми, кто не оказывал сопротивления режиму. Иными словами, колониальное управление Японии было тотально умеренным только в тех пространствах, где априори предполагалось подчинение Японскому государству. Причина, по которой вербовка в добровольные рабочие корпуса (чонсиндэ) была легализована через применение закона, в то время как с вербовкой женщин для утешения так поступать не стали, кроется, вероятно, в том, что это означало бы разрушение критической границы умеренного правления в колонии. Точно так же случаи, подобные описанным в упомянутом ранее романе, или похищения (задержание) и изнасилования на передовой, происходившие в Индонезии или Китае, становились возможными потому, что эти места были зоной боевых действий и пространством вне государства, где больше не требовалось действие закона, поддерживающего повседневный порядок.

Именно так следует понимать причину, по которой при наборе женщин для утешения на передний план выходили посредники и содержатели притонов. Люди, которые были добровольно включены в категорию умеренного правления, совершали незаконные действия в частном порядке. В результате Япония, не марая собственных рук (и сохраняя видимость умеренного правления), полностью переложила незаконные действия на плечи самих жителей колонии, сделав их виновниками преступлений против собственных соплеменников.

Японцы, жившие в колонии и управлявшие Кореей, втайне испытывали страх. Это связано с тем, что господство структурно всегда несет в себе скрытое сопротивление и протест. Поимка антиправительственных мыслепреступников осуществлялась в рамках правового поля через запуск закона О поддержании общественного порядка, однако беспорядочный угон жителей колонии был невозможен, пока декларировалось умеренное правление.

Следовательно, причастность армии к проблеме женщин для утешения более невозможно отрицать. Помимо материалов, демонстрирующих обстоятельства, при которых командование 21-й армии приняло решение об организации станций утешения и запросило Министерство внутренних дел набрать 400 женщин, а генерал-губернаторство Тайваня 300 женщин (Ёсими Ёсиаки, май 2007 г.), причастность армии к системе женщин для утешения отчетливо прослеживается в показаниях самих жертв и во множестве документов, оставленных военными. Хотя, возможно, и существовали случаи, когда не каждую станцию утешения можно было назвать созданным армией институтом исключительно для военных и гражданских служащих армии (из вышеуказанного источника), отрицать причастность военных к станциям утешения нельзя, поскольку армия нуждалась в них и пользовалась ими. Даже если армия сама непосредственно не осуществляла принудительный увод, совершенно очевидно, что именно японская армия создала структуру, породившую массу тех, кого увозили силой.

Кое-кто утверждает, что причастность армии к перемещению женщин для утешения объясняется лишь тем, что это была зона боевых действий, и военные просто защищали их, однако повесть Саранча (Мэттуги) ясно показывает, что это перемещение не было простой защитой. Более того, в то время перемещение между материковой Японией и Корейским полуостровом строго ограничивалось и требовало государственного контроля. Соответственно, для перемещения было необходимо государственное разрешение, аналогичное нынешнему паспорту. И если для японских граждан выезд за границу для работы в подобной индустрии разрешался только опытным лицам старше 21 года, то для Кореи или Тайваня таких ограничений не существовало (Ёсими Ёсиаки, лето 2009 г.). Как уже отмечалось, это говорит о том, что в отношении женщин из колоний государственная функция защиты попросту не работала.

3. Их собственный закон

Отрицающие проблему женщин для утешения признают их существование, однако заявляют, что в ту эпоху это было здравым смыслом и являлось законным.

Япония, которая еще в ранние периоды разрешила на государственном уровне кварталы красных фонарей (ю) и воспринимала пространство государственной проституции (кончхан) как нечто само собой разумеющееся вполне естественно, не испытывала особого внутреннего сопротивления, создавая систему государственной проституции вокруг армии, состоявшей исключительно из мужчин. Однако система государственной проституции постепенно упразднялась с конца XIX по начало XX века, и странами, где она сохранялась, были лишь Япония, Австралия, Италия и Испания (Ёсими Ёсиаки, лето 2009 г.). Хотя некоторые думают, что в то время это было общепринятой практикой, нельзя сказать, что система государственной проституции существовала повсеместно во всем мире (из того же источника). Более того, даже если бы она существовала повсеместно, это не может служить оправданием для использования станций утешения. Слова о том, что это существовало повсеместно, призваны заявить о легитимности, однако подобная логика продиктована исключительно андроцентричным (мужским) мышлением.

Закон это соглашение, которое члены одного сообщества договорились соблюдать вместе. Поэтому большинство законов неизбежно отражают мышление эпохи, в которую они создаются, то, что считается правильным и желательным. В этом смысле правила должны быть справедливостью для всех людей, однако содержание справедливости всегда менялось в зависимости от того, кто именно создает закон. Воспринимали проституцию как здравый смысл лишь мужчины того времени, которые испытывали в ней наибольшую потребность. Точно так же, как и закон в колонии всегда был законом, центрированным вокруг метрополии или колонизаторов.

В этом смысле даже если женщины для утешения изначально продавались как проститутки в систему государственной проституции (Хонго Ёсинори), это не может снимать проблему. Поскольку проблема корейских женщин для утешения это проблема, порожденная самой структурой колониального господства, порочным являлось само включение колониальных женщин в японскую систему государственной проституции, то есть в закон, созданный для японских мужчин (хотя в этой системе с готовностью соучаствовали и корейские мужчины). Следовательно, утверждение о том, что использование станций утешения в то время было разрешено (Онода Хироо), это заявление, видящее лишь поверхностную сторону проблемы.

Сторонники аргументов о здравом смысле или законности пытаются отрицать проблему женщин для утешения, заявляя, что тогда все так делали.

Однако кто подразумевается под словом все? Фраза все так делали в большинстве случаев исключает тех, кто не желал быть частью этого всего, но главное слово все позволяет индивиду спрятаться внутри коллектива. Иными словами, выражение все даже если говорящий не преследует такой цели работает как способ освобождения от ответственности за содеянное. В подобном все исчезает подлинная сила, которой изначально должны обладать составляющие его люди, и остаются лишь коллективная агрессия и малодушие. Прежде всего, такое все всегда пытается захватить инициативу в дискуссии, используя численное преимущество. Однако именно через эту иллюзию все так думают человечество развязывало войны и оправдывало свое господство.

Разумеется, это не означает, что невозможно понять замешательство, скрытое в словах в то время это было нормой. Вполне естественно, что у человека возникает чувство протеста, если поступок, совершенный без осознания того, что это плохо, и к тому же под защитой закона, впоследствии подвергается осуждению. Также естественно, что когда звучит исключительно критика, а трагические обстоятельства выходят на первый план, постоянное осуждение становится тяжелым психологическим бременем. И когда человек подвергается только нападкам, ему закономерно хочется сказать: А разве вы на моем месте не поступили бы так же? Разве можно было не стать продуктом этой системы и не встроиться в нее?

Однако воспринимать существование женщин для утешения только как здравый смысл той эпохи значит отказываться от осмысления причин, почему это явление предстало перед нами сегодня. Даже если современники мирились с этим как со здравым смыслом, это было не более чем общим мышлением того времени. И причина, по которой мы, живущие в настоящем, продолжаем задавать вопросы прошлому, заключается в том, что подобные структуры не оторваны от нашей сегодняшней реальности. Именно в этом кроется важность нового осознания того, что даже если это дело прошлого, оно было несправедливым. В противном случае в настоящем или в будущем мы можем снова повторить те же действия внутри неизменившейся структуры. Станет возможным осуществлять новое насилие, опираясь на закон, подкрепленный здравым смыслом конкретного сообщества, мужчин или государства.

В мышлении, рассматривающем использование станций утешения как здравый смысл и законность, отсутствует чувство стыда за происходившее. Однако тот факт, что подавляющее большинство мужчин подвергало групповому изнасилованию одну женщину, тот факт, что человека использовали не как человека, а исключительно как средство для удовлетворения собственных похотливых желаний, разве это не то, чего стоит стыдиться в первую очередь как человеку, еще до того, как называть себя японцем? Именно поэтому корейские женщины для утешения говорят, что хотят вернуть свое достоинство. Они стыдятся того периода в прошлом, когда с ними обращались не как с людьми, а как с вещами. Хотя этот стыд был порожден не их виной, даже после того, как они покинули это постыдное пространство, на протяжении десятилетий стыд оставался исключительно их бременем. Чувство стыда порой толкает человека на самоубийство. Если так, то сейчас нам необходимо сопереживание и способность вообразить их стыд. Чувство, которое главный герой упомянутого ранее романа испытывал по отношению к поступкам сослуживцев или к женщинам для утешения, явно было именно таким стыдом.

Даже если невозможно в полной мере вообразить их стыд, можно представить само страдание женщин для утешения, которые были вынуждены выполнять каторжный труд, непосильный без отказа от того, чтобы быть человеком. Способность понять чужую боль и стыд рождается именно из такого сострадания и воображения. Это же воображение необходимо и для того, чтобы понять страдания солдат, которые точно так же законно мобилизовывались на войну.

4. Патриотичные утешительницы

Структура добровольности

Похоже, что принудительный увод женщин для утешения осуществлялся исключительно в зонах боевых действий. Профессор Ёсими Ёсиаки, которого я цитировала выше, утверждает, что очевиден факт существования принудительного увода и принудительного труда на острове Амбон в Индонезии (О проблеме японских "женщин для утешения" критика рекламы "фактов" в Washington Post), однако этот вид принуждения следует рассматривать как случай, отличный от ситуации с корейскими женщинами.

Очевидно, что среди них было много тех, кто в условиях крайней нищеты мечтал о белом рисе или стремился вырваться из патриархального общества, где отношение к женскому образованию было крайне негативным, чтобы стать независимым субъектом. Вполне допустимо думать, что такие люди шли туда добровольно.

Однако даже если они желали этого добровольно, именно независящая от их воли социальная структура заставляла их выбирать занятие, которое в обществе именовалось постыдным промыслом. Просто из-за того, что они были бедны, родились женщинами в колонии или жили в условиях патриархата, они оказались лишены возможности получить образование (культурный капитал), достаточное для нахождения иной работы, позволяющей обеспечить самостоятельность.

Работа профессия это в том числе способ обрести свое место вне дома, позволяющее быть экономически независимым и приносить пользу обществу. Однако профессия, связанная с предоставлением сексуальных услуг, даже будучи защищенной законом, не являлась той работой, которая приносила бы общественное или психологическое признание. Если они отправлялись на этот постыдный промысел добровольно, то в первую очередь необходимо задуматься о том, что именно сформировало эту поверхностную добровольность.

Этим фактором были мужчины, армия и государство. И это была Японская империя. Иными словами, женщины для утешения это существа, возникшие исключительно потому, что в них нуждались государство, мужчины и война, создающая изолированные мужские коллективы. Добровольность утешительниц, даже если они сами этого не осознавали, была лишь добровольностью, сформированной дискриминацией (селекцией) со стороны государства, мужчин и патриархальной системы. И они были вынуждены переносить насилие и удовлетворять потребности солдат даже на передовой, где взрывались бомбы.

После начала войны мы взяли мотыги и рыли окопы для Патриотического корпуса. Мы перемещались по острову, спасаясь от воздушных налетов, и в такие моменты Ян Ын Чхиль и Им Чхан Су поочередно носили меня на носилках. Когда мое тело немного восстановилось, я также подносила осколочные снаряды. Даже во время эвакуации, когда из деревянных досок сооружали перегородки, чтобы хоть как-то отгородиться, солдаты набрасывались на меня, не давая времени даже подмыться водой из таза. Под каждым фруктовым деревом бананом, кокосом, сасапо вешали занавески и принимали солдат. Один пьяный солдат набросился на меня, а так как у меня все опухло внизу и тело не слушалось, я оттолкнула его, и тогда он ударил меня саблей по плечу. В другой раз меня ударили прикладом по лицу. К тому же, едва переставляя ноги, я должна была стирать окровавленные бинты и одежду. (Принуждение 2, стр. 60)

Фон активности

Существуют высказывания (например, Оноды Хироо) о том, что утешительницы группами подходили к солдатам и активно кокетничали, чтобы продать себя, или что они выглядели действительно яркими и веселыми, поэтому нигде нельзя было увидеть признаков, соответствующих понятию сексуального рабства. На основании этого некоторые утверждают, будто женщины принимали активное участие в этой деятельности. Безусловно, среди них наверняка были те, кто активно кокетничал, чтобы продать себя. И вполне естественно, что они вели себя ярко и казались веселыми.

Однако нет ничего удивительного в том, что женщины для утешения, оказавшись под строгим надзором содержателей притонов и осознав, что по собственной воле вернуться назад они не смогут (хотя среди них были и те, кто вернулся по истечении срока контракта), со временем стерли из памяти первоначальное замешательство, печаль и гнев и начали вести себя активно, чтобы продать себя. Эта активность могла быть проявлением отказа от борьбы и смирения, или же просто психологическим трюком, который они применили к самим себе, чтобы выжить. Если так, то кокетство никак не противоречит трагизму их положения. Иными словами, даже если они стремились добросовестно выполнять возложенную на них роль утешения, это не может служить причиной для отрицания страданий женщин для утешения.

Более того, ... (из книги Ради примирения). Даже если и находились женщины, которые вызывали сочувствие, чтобы выманить деньги ради собственной выгоды (Онода Хироо), и даже если из-за этого какой-то солдат тратил все свои немногочисленные деньги и потом жалел об этом, их нельзя винить, поскольку Япония сама мобилизовала этих женщин в рамках структуры колониального господства для утешения солдат. Если вопреки невыносимой ситуации они сохраняли приветливое лицо и добросовестно исполняли роль патриотичных дев, то Япония должна быть им за это скорее благодарна.

В качестве колониальных подданных, и имея под собой такое великое оправдание, как борьба ради государства, ... Если, как утверждается в том же источнике, не иссякал поток желающих отправиться на фронт как из метрополии, так и из Кореи и Тайваня, то это было лишь результатом того, что Японское государство сумело укоренить подобный патриотизм даже в сознании жителей колоний.

По всей видимости, среди различных групп утешительниц именно женщины из колоний чаще всего перемещались в такие глухие места, как горы или отдаленные острова, ради утешения японских военных. До сих пор остается неясным, было ли это следствием структурных факторов или личного выбора, однако в любом случае японские патриоты должны быть благодарны за то, что в описанных выше условиях эти женщины оставались с японской армией до самого конца. И, разумеется, именно тот факт, что эта деятельность сопровождалась невыразимыми страданиями, должен оставаться в памяти.

В отличие от них, японские утешительницы (хотя, по-видимому, существовали и исключения) в основном обслуживали офицерский состав в хороших городских заведениях, пользуясь относительно комфортными условиями. В этом и заключалось ключевое различие между японскими и корейскими утешительницами. И причина, по которой корейские утешительницы в гораздо большем количестве попадали в суровые условия, скорее всего, крылась в том, что из-за классовой и национальной двойной дискриминации в условиях колониального статуса они были беднее японских женщин. Та активность, которую видели в них солдаты, была активностью, порожденной именно этими обстоятельствами.

То же самое касается и того, что они отправлялись не просто в места дислокации, а непосредственно на поля сражений, где велись боевые действия. Тот факт, что в опасные места будь то ради денег или по принуждению отправлялись в основном корейские женщины (хотя среди них были и японки), может казаться выражением их собственной активности, однако очевидно, что главным двигателем здесь выступала бедность. К тому же, это была активность не столько самих женщин, сколько содержателей притонов, которые стремились заработать на них деньги. Но прежде всего, в большинстве случаев это были служебные командировки, осуществлявшиеся по запросу самой армии. Иными словами, активность утешительниц была активностью, сформированной именно фактором колониального подданства. Это во многом схоже со структурой, в которой корейские вольнонаемные служащие армии, мобилизованные в качестве охранников военнопленных, порой проявляли большую жестокость (Пак Юха, 2009), чем сами японцы. Им приходилось становиться большими японцами, чем сами японцы. И виновницей того, что ситуация сложилась именно так, была Япония. Поэтому разговоры об их активности и субъектности не могут приводить к выводу о том, что женщин для утешения не существовало.

Как в Цзиньчжоу, так и в Дацине, когда наступала зима, раз в месяц в день, когда мы не принимали солдат, мы по утрам ходили на могилы японских солдат: пололи траву, ставили благовония, подметали веником и складывали руки в молитве. Это были солдаты, которые умерли и не смогли вернуться на родину, зарыв свои кости здесь. Даже когда шел снег и было холодно, мы поднимались на высокие горы ради этого. Когда мы искали могилы, нас водил человек, знавший их расположение. В выходные дни мы стирали и зашивали окровавленную военную форму или одеяла, а затем возвращали их. (Принуждение 2, стр. 177)

Корейские утешительницы не только утешали живых солдат, но и выполняли роль утешительниц душ погибших воинов. Они стирали окровавленную форму, готовя ее к следующим сражениям, и в случае необходимости даже участвовали в тренировках, чтобы сражаться вместе, таков был удел корейских утешительниц. В этом смысле они были теми, кто под угрозой для собственной жизни порой вел японскую войну плечом к плечу с солдатами, выступая в роли их вынужденных соплеменников (Фуруяма Комао, Белые рисовые поля, стр. 14). Именно поэтому слова, которые должны быть обращены к ним сегодня, должны быть выражением извинений за то, что к ним порой применяли насилие и обращались с ними жестоко. Насилие со стороны солдат также подпитывалось колониальной политикой Японии, которая поверхностно декларировала лозунг Метрополия и Корея единое целое (Нэсэн ильтхэ), но при этом полностью консервировала дискриминационную структуру.

Смысл осмысления прошлого

Половые акты солдат в условиях войны были также отчаянным стремлением вернуть повседневность, отнятую государством. Тем не менее, позиция тех, кто отрицает проблему женщин для утешения и оправдывает использование станций утешения как сексуальный акт как доказательство того, что ты жив (Онода Хироо), является глубоко ошибочной. Ведь подтверждение этого доказательства в итоге оставалось эгоистичным актом исключительно ради самого мужчины.

Отрицающие проблему также задаются вопросом: Почему вы выступаете с обвинениями только сейчас, когда после войны прошло уже 65 лет? (Кимура Сайзо), заявляя, что историю нельзя судить заново по прошествии времени. Однако причина, по которой мы думаем об этой проблеме сейчас, заключается в том, что Япония того времени не считала управление станциями утешения и их использование плохим делом. Если по прошествии лет какое-то деяние начинает осознаваться как плохое, оно может стать объектом пересмотра дела, даже если прошло более 60 лет. И делается это потому, что пересмотр это процесс создания новых ценностей.

Кое-кто приравнивает корейские дома кисэн к станциям утешения и пытается критиковать их одинаково, однако станции утешения были местами, созданными специально для войны и военных. То, что солдаты с легкостью применяли насилие, может быть связано с тем, что сама фигура солдата приучена к насилию, однако многочисленные свидетельства показывают, что в основе такого насилия лежало именно дискриминационное сознание. Для солдат, приученных к жесткой иерархии, корейские утешительницы были объектом, на котором даже самый ничтожный рядовой, не имеющий реальной власти, мог опробовать свою власть.

В этом контексте упрек вроде: Как может столь жалкая страна с таким лицом критиковать Японию? Нельзя не думать, что они критикуют Японию лишь для того, чтобы отвести взгляд от собственных постыдных поступков (Кимура Сайзо, там же) это слова, в которых напрочь отсутствует понимание структуры станций утешения и реальной ситуации. Они также критикуют США за то, что те принимают близко к сердцу рассказы Южной Кореи, основанные исключительно на мании преследования, и утверждают, что Япония должна донести правду (там же). Однако ситуация дошла до этого именно потому, что Япония долгое время подобным образом отрицала проблему утешительниц, а японское правительство, пускай проблема и не была решена до конца, после создания фонда больше не смотрело на нее прямо.

Отрицание проблемы женщин для утешения это ситуация, когда виновник говорит жертве: В тех страданиях, которые перенесла Корея, виноваты вы сами. Однако личная ответственность это вопрос, о котором должен задумываться сам субъект этой ответственности, а не внешняя сторона. Заявления о том, что Корея была на грани гибели, а Япония спасла ее, тем самым оправдывая колониальное правление, это не более чем логика сильного.

Даже если для каких-то действий существовали свои причины, разрешение конфликта становится возможным только тогда, когда сторона в первую очередь задумывается о собственной ответственности. Отрицающие проблему утешительниц стремятся подчеркивать лишь причины, приведшие к колониальному правлению, однако до тех пор, пока стороны указывают лишь на проблемы оппонента, диалог в конечном итоге останется закрытым. А для диалога требуются сопереживание, учитывающее гордость противоположной стороны, и долгое терпение.

Новые извинения и компенсации по проблеме женщин для утешения необходимы в том числе и потому, что это последняя возможность для тех, кто до сих пор отрицал проблему, выразить свои истинные чувства.

Часть 3. Окончание холодной войны и проблема женщин для утешения

Глава 1. Политика интерпретаций: конфликт вокруг извинений и компенсаций

1. Возникновение и ход развития проблемы женщин для утешения

Тот факт, что 14 декабря 2011 года в ознаменование 1000-й по счету демонстрации по средам перед зданием посольства Японии в Сеуле была установлена статуя девушки, символизирующая женщин для утешения, еще сильнее подстегнул и ускорил волну протестов со стороны отрицающих проблему сил в самой Японии.

Например, японский консервативный журнал Сэйрон () в своем выпуске за декабрь 2011 года организовал специальный проект под заголовком Корея, знай меру!. В нем авторы подвергли Южную Корею жесткой критике, заявив, что с осени 2011 года действия вокруг проблемы женщин для утешения чрезмерно активизировались (Нисиока Цутому, Антияпонский заговор вокруг "женщин для утешения", перешедший опасную черту; Курэ Томохуса, Инструмент под названием мораль и историческая правда). Новым и невиданным ранее явлением стало то, что японские женщины начали проводить акции в ответ на демонстрации корейских групп поддержки. Примером может служить запуск кампании Протестные действия и митинг против 1000-й демонстрации по средам 14 декабря: "Ложь женщин для утешения непростительна! Акция Надесико 2011" (la9.jp). Одновременно с этим в японском сегменте Твиттера резко возросло число публикаций с тезисами вроде Утешительницы лгуньи или Это не был принудительный увод, что также стало прямым следствием установки статуи девушки. Это было проявлением эмоций, созвучных с зародившимися в 2000-х годах идеями хёнхан (антикорейских настроений), которые теперь открыто вышли на поверхность японского общества. В этом смысле катализатором последующего обострения корейско-японского конфликта стала не что иное, как статуя девушки.

В тот же период газета Санкэй Симбун вновь взяла интервью у Синдзо Абэ (который в декабре 2012 года стал премьер-министром во второй раз), привлекшего к себе мировое внимание в 2007 году своими высказываниями по проблеме женщин для утешения. Журналистам удалось вытянуть из него ответ касательно тогдашней ситуации, когда казалось, будто инцидент исчерпан его извинениями. Абэ заявил, что на самом деле он никогда не извинялся. Он пояснил, что в то время проблема женщин для утешения даже не обсуждалась, однако американская сторона по собственному усмотрению преподнесла всё так, будто извинения были принесены (23 ноября 2011 г.).

Проблема женщин для утешения на самом деле является внутренней проблемой самой Японии в той же мере, в какой она выступает проблемой межгосударственных отношений Сеула и Токио. Забегая вперед, можно констатировать: противостояние вокруг этой темы это не просто корейско-японский конфликт. Проблема затянулась и осталась неразрешенной еще и потому, что она громко заявила о себе в период окончания холодной войны и превратилась в поле битвы исторических интерпретаций. Левые и правые лагери Японии увязали вопрос утешительниц со своими текущими политическими повестками. Иными словами, хотя само существование корейских женщин для утешения было порождено колониальным правлением, именно мышление эпохи холодной войны превратило эту проблему в долгострой и загнало её в тупик.

Когда проблема только возникла, Япония поначалу полностью отрицала причастность армии, заявляя, что частные посредники просто возили женщин вслед за войсками. В ответ на это корейские женские организации направили японскому правительству письмо протеста и сформировали Корейский совет по делам женщин, согнанных в военные лагеря добровольцами (Тэдэхёп). Впоследствии, как уже было показано, Тэдэхёп стал самой влиятельной организацией в движении и дискуссиях вокруг утешительниц.

В следующем, 1991 году Ким Хак Сун впервые публично заявила, что была женщиной для утешения. В декабре того же года она вместе с другими жертвами подала иск в Токийский окружной суд, требуя от Японии извинений и компенсаций. В 1992 году, когда были обнаружены архивные материалы, подтверждающие факт причастности армии, тогдашний кабинет министров Киити Миядзавы опубликовал результаты расследований, проведенных в два этапа в 1992 и 1993 годах. Наконец, в 1993 году тогдашний генеральный секретарь кабинета министров Ёхэй Коно через так называемое заявление Коно принес официальные извинения. Вслед за этим на Филиппинах также появились женщины, заявившие о своем статусе жертв, и проблема женщин для утешения переросла рамки двусторонних отношений, превратившись в международный вопрос.

Однако так называемое заявление Коно стало широко обсуждаться в Корее не столько в момент его оглашения, сколько позже, когда в Японии заговорили о возможности его пересмотра и корректировки. Более того, последующие шаги и меры, предпринятые Японией после заявления Коно, до сих пор остаются малоизвестными в корейском обществе. В условиях подобного дефицита информации в Корее прочно укоренился образ Японии, которая не приносит ни извинений, ни компенсаций.

В 1994 году премьер-министр Томиити Мураяма объявил о концепции вовлечения широкой общественности в решение этой проблемы, и три правящие партии (Либерально-демократическая, Социалистическая и Сакигакэ) совместно запустили Проект по вопросам 50-летия окончания войны. Подкомитет данного проекта приступил к рассмотрению вариантов урегулирования и рекомендовал принять меры с привлечением народных пожертвований, а также поддержать деятельность по восстановлению чести и достоинства женщин. В 1995 году на пленарном заседании Палаты представителей была принята Резолюция об обновлении решимости стремиться к миру на основе уроков истории. Вслед за этим тогдашний генеральный секретарь кабинета министров Кодзо Игараси объявил о целях работы и составе учредителей Фонда мира и дружбы ради женщин. В июле того же года был официально учрежден Азиатский женский фонд (официально: Азиатский фонд мира для женщин, далее Фонд). Председателем правления стал Бунбэи Хара, бывший спикер Палаты советников. В августе было опубликовано воззвание с призывом к сбору средств, к которому премьер Мураяма прикрепил свое официальное приветственное слово. Было достигнуто официальное одобрение кабинета министров (какуги-ангэ) о том, что правительство окажет Фонду всю необходимую поддержку для его работы, после чего Фонд развернул свою деятельность.

Однако активисты и общественные организации как в Корее, так и в Японии одновременно выступили с резкими протестами против этой инициативы. Причиной их недовольства стало то, что Фонд позиционировался как гражданский (частный), в то время как они жестко требовали осуществления государственных реституций на основании специального парламентского законодательства. Движение противников Фонда постепенно вышло на международную арену, апеллируя к США и ООН. Первым крупным успехом этого движения стало представление в 1996 году доклада Радхики Кумарасвами председателю Комиссии ООН по правам человека, который во многом отражал позицию корейских активистов.

Несмотря на это, в том же году Фонд объявил, что выплатит каждой женщине для утешения по 2 миллиона иен в качестве компенсации за искупление вины (цугунаикин) вместе с письмом от премьер-министра, а также выделит до 3 миллионов иен на человека в рамках программ медицинского и социального обеспечения общим объемом около 700 миллионов иен. В августе Фонд приступил к реализации программ искупления (босан-саоп / цугунаи-дзигё).

В 1997 году выплаты начались и в Южной Корее, что спровоцировало яростные протесты активистов. Тем не менее, в этих условиях 7 бывших женщин для утешения, выразивших согласие, получили письма с извинениями от японского премьер-министра и компенсационные деньги. В Индонезии средства выплачивались в рамках Программы социальной поддержки пожилых людей. Таким образом, в зависимости от страны-жертвы конкретные формы компенсаций несколько отличались.

В 1998 году Гэй Макдугалл представила Подкомиссии ООН по предупреждению дискриминации и защите меньшинств очередной доклад, также продвигавший требования организаций, настаивавших на сугубо законодательном (государственном) решении вопроса. В 2000 году бывший премьер Мураяма занял пост второго председателя правления Фонда. В декабре того же года корейские, японские и другие международные активисты, выступавшие против Фонда, организовали в Токио Женский международный трибунал по военным преступлениям, на котором вынесли символический обвинительный приговор императору Сёва (Хирохито).

За этот же период Фонд достиг соглашений с другими странами и к концу 2002 года полностью завершил выплаты 285 жертвам на Филиппинах, Тайване и в Корее. Весной 2007 года Фонд свернул свои программы и самораспустился. Параллельно с этим корейские женщины для утешения вели судебные тяжбы против японского правительства. Однако они в большинстве случаев проигрывали суды на том основании, что обязательства по индивидуальным компенсациям были полностью урегулированы Базовым договором между Южной Кореей и Японией 1965 года (единственным исключением стал вердикт по делу Канфу в окружном суде Ямагути, принесший частичную победу истцам).

Однако в марте 2007 года тогдашний премьер-министр Абэ заявил, что в проблеме женщин для утешения не было принудительности в узком смысле этого слова. Это послужило толчком к новой мощной волне мирового внимания к данной теме. В том же году Палата представителей США приняла резолюцию о необходимости официальных извинений и дополнительных компенсаций со стороны Японии. Вслед за этим аналогичные резолюции приняли парламенты Канады, Австралии, Европейского союза и других стран. Что касается отчетов ООН, то их содержание со временем также претерпевало изменения, вплоть до включения тезисов о признании уже сделанных Японией извинений и выплат и отказе от дальнейших претензий, о чем подробнее будет сказано ниже.

В течение последующих нескольких лет в самой Японии проблема утешительниц практически не привлекала общественного внимания и редко поднималась в прессе. В этот же период корейское правительство рассекретило дипломатические документы корейско-японских переговоров. Сеул официально признал, что по соглашению 1965 года корейское государство уже получило от Токио средства, предназначавшиеся для индивидуальных компенсаций. На этом основании правительство Кореи выплатило жертвам японской колониальной оккупации, включая женщин для утешения, суммы, эквивалентные японским компенсациям (подробнее см. книгу Ради примирения). Кроме того, эти женщины получают ежемесячные пособия на проживание от государства и местных органов власти.

Несмотря на это, корейские женщины для утешения и их организации поддержки продолжают требовать извинений и компенсаций от японского правительства и мирового сообщества. Причиной является то, что они принципиально не признают японские извинения. В этом плане, хотя вопрос позиционируется как всемирная глобальная проблема, другие страны уже приняли извинения Токио. Следовательно, текущая проблема женщин для утешения фактически сузилась до проблемы нескольких десятков человек и корейских организаций поддержки, став сугубо корейским вопросом.

Активисты и жертвы заявили, что у них имеется законное право требования компенсаций против японских военных, однако корейское правительство не реализует это право в отношениях с японской стороной, тем самым проявляя преступное пренебрежение к своим конституционным обязанностям. В 2006 году они подали иск в Конституционный суд Кореи. Иск опирался на статью соглашения 1965 года Об урегулировании проблем собственности и претензий и об экономическом сотрудничестве между Республикой Корея и Японией, согласно которой в случае возникновения разногласий в интерпретации договора стороны обязаны прибегнуть к арбитражу с участием третьих стран. 30 августа 2011 года Конституционный суд удовлетворил требования истиц и вынес вердикт: бездействие корейского правительства в вопросе дипломатического разрешения проблемы утешительниц является неконституционным.

Именно на таком фоне затихшая было проблема женщин для утешения с осени 2011 года вновь оказалась в эпицентре всеобщего внимания. Корейское правительство, ранее занимавшее пассивную позицию (поскольку считало тему закрытой после завершения выплат Азиатского фонда), после вердикта Конституционного суда было вынуждено потребовать от Токио проведения межправительственных переговоров. И то, что на корейско-японском саммите в конце 2011 года президент Ли Мён Бак жестко потребовал немедленного решения этого вопроса, объяснялось именно тем, что его администрация получила судебное признание своего бездействия неконституционным. В мае 2012 года Япония выразила готовность пойти на определенные дополнительные меры, однако Корея ответила отказом, а в августе 2012 года президент совершил демонстративный визит на острова Токдо, выразив тем самым глубокое недовольство японской позицией.

В течение всего этого времени Тэдэхёп и другие организации вели активную кампанию, выбрав своей главной ареной Соединенные Штаты Америки. К концу 2000-х годов США и Европа официально сформулировали свои позиции по данному вопросу, превратив проблему женщин для утешения в объект глобального международного внимания.

В этом смысле проблема женщин для утешения уже давно перестала быть просто вопросом, в котором мир требует извинений от упорствующей Японии. Сегодня этот узел превратился в арену жесткого раскола между японскими отрицателями и корейскими активистами. Последние, объединившись с симпатизирующими им силами внутри самой Японии, развернули глобальную кампанию давления на Токио, превратив тему в тотальный экзамен по восприятию истории всеми вовлеченными странами. Иными словами, вопрос давно перерос плоскость простых извинений и компенсаций конкретным женщинам: теперь международное сообщество ставит перед Токио вопрос о восприятии Японией итогов Тихоокеанской войны в целом. Тот факт, что проблема, будучи урегулированной с другими государствами и оставаясь де-факто сугубо двусторонней темой Сеула и Токио, продолжает вызывать живой интерес и заявления со стороны США и Европы, объясняется именно тем, что она затронула плоскость их собственного исторического самосознания.

2. Заявление Коно и фактор принудительности

Профессор Юн Чжон Ок, которой приписывают первоначальное открытие и выведение проблемы утешительниц в публичное поле в Корее, передала репортеру газеты Асахи Симбун аудиокассету, содержание которой описывало облик женщины для утешения следующим образом:

Пронзительная боль женщины для утешения
Эта женщина родилась на северо-востоке Китая и в возрасте 17 лет попала в станцию утешения на юге Китая, где дислоцировалось подразделение численностью в 200300 солдат. Там находилось 5 корейских женщин для утешения, и каждой из них приходилось обслуживать по 34 человека в день. (Асахи Симбун, 12 августа 1991 г.)

Наряду с этим газета приводила её слова о том, что она находилась под замком и думала только о побеге. Однако очевидно, что лицом, державшим её под замком в данном случае, выступал непосредственно посредник-содержатель притона, а не военные. Более того, цифра 34 человека в день разительно отличается от привычных нашему воображению десятков человек. Самые первые публикации и свидетельства о женщинах для утешения на самом деле очень сильно расходились с тем, что сегодня считается общепринятым знанием (здравым смыслом) об этой проблеме.

Как бы то ни было, под подписью тогдашнего генерального секретаря кабинета министров Ёхэя Коно 4 августа 1993 года было обнародовано так называемое заявление Коно:

В результате проведенного расследования было установлено, что в течение длительного периода и на обширной географической территории существовали многочисленные станции утешения и большое количество женщин для утешения. Станции утешения учреждались по запросу тогдашних военных властей. В их обустройстве, управлении и транспортировке утешительниц бывшая японская армия принимала прямое или косвенное участие. Набор женщин для утешения по поручению армии осуществляли преимущественно частные посредники. Однако и в этих случаях фиксировалось множество примеров, когда набор велся вопреки воле самих женщин путем обмана, уговоров или принуждения. Более того, имели место факты непосредственного содействия со стороны официальных властей (военной полиции и чиновников). Условия жизни на станциях утешения в обстановке принуждения были крайне суровыми и трагичными.

Кроме того, если исключить саму Японию, огромную долю среди привезенных на фронт женщин составляли уроженки Корейского полуострова. В то время Корейский полуостров находился под колониальным управлением Японии, поэтому процессы их набора, транспортировки и контроля также осуществлялись преимущественно вопреки воле самих жертв, с использованием обмана и давления.

В конечном счете, данная проблема под эгидой и при участии тогдашней армии нанесла глубокие раны чести и достоинству огромного числа женщин. Правительство Японии пользуется этой возможностью, чтобы безотносительно места их происхождения выразить искренние извинения и чувство глубокого раскаяния всем тем, кто перенес неисчислимые страдания и получил неизлечимые душевные и физические травмы в качестве так называемых военных женщин для утешения. О том, в какой форме наша страна должна выразить эти чувства, мы продолжим серьезно размышлять, запрашивая в том числе мнения экспертов и интеллектуалов.

Мы не намерены избегать этих исторических фактов, а, напротив, хотим прямо смотреть им в лицо как суровому уроку истории. Через исторические исследования и образование мы намерены навсегда сохранить эту проблему в коллективной памяти и вновь заявляем о своей твердой решимости никогда не повторять подобных трагических ошибок. (Перевод из корейской Википедии)

Данный текст наглядно демонстрирует: японское правительство, прекрасно зная, что набор женщин осуществляли посредники по запросу армии, и понимая, что именно посредники прибегали к обману и давлению, тем не менее поставило во главу угла сам факт того, что набор велся вопреки воле жертв, и полностью признало за это ответственность японской армии.

Иными словами, заявление Коно признало вовсе не тот образ, который укоренился в нашем сознании образ солдат с ружьями наперевес, силой уводящих девушек (физическая принудительность). Оно зафиксировало иную, третью принудительность: запрос исходил от армии, но вербовку вели посредники, совершая в процессе обман и психологическое давление. Осознавая эту структуру, авторы заявления признали тотальную ответственность Токио за косвенное принуждение, поскольку Корейский полуостров находился под управлением Японии, а первоначальным заказчиком выступала именно армия. Случаи непосредственного участия официальных властей, как уже отмечалось, были либо ошибочным смешением с набором в добровольные рабочие корпуса (чонсиндэ), либо единичными эксцессами исполнителей на местах. Однако Япония открыто признала, что превращение корейских женщин в инструмент удовлетворения сексуальных потребностей японских солдат стало прямым следствием того, что Корейский полуостров находился под японским господством, то есть произошло внутри системы колониального принуждения.

Таким образом, Япония официально признала проблему утешительниц вопросом, который под эгидой армии нанес глубокие раны чести и достоинству множества женщин, и выразила извинения и раскаяние всем тем, кто получил неизлечимые травмы. И создание впоследствии ставшего объектом ожесточенных споров Азиатского женского фонда явилось прямым результатом обещания, зафиксированного в заявлении: серьезно размышлять о том, в какой форме наша страна должна выразить эти чувства, запрашивая мнения интеллектуалов.

Тот факт, что среди утешительниц было непропорционально много именно корейских, а не японских женщин, объяснялся относительной бедностью корейского населения в условиях колонии. Подобная колониальная реальность обнажает саму суть имперского господства. Если так, то в проблеме корейских женщин для утешения за рамками гендерной и классовой дискриминации необходимо было ставить вопрос об ответственности за само колониальное правление. Заявление Коно детально уловило этот аспект и стало точным ответом на него. Проще говоря, заявление Коно это документ, отреагировавший на факт огромной доли уроженок Корейского полуострова за вычетом самой Японии и принесший извинения за проблему как за прямое следствие колониального гнёта. В дальнейшем, по мере подключения к дискуссии других стран, ситуация запуталась, однако в контексте заявления Коно признанная Токио принудительность по своей сути принципиально отличалась от характера принуждения, применявшегося в Нидерландах или Китае.

3. Азиатский женский фонд как продукт межпартийного консенсуса

Как уже упоминалось, Япония в конечном итоге принесла официальные извинения и выплатила компенсации (Пак Юха, 2005; Азиатский фонд мира для женщин; Омура Ясцуаки). Однако в Южной Корее эти факты остались практически неизвестными, а редкие упоминания о них подвергались столь жесткой критике, что тезис Япония никогда не извинялась и ничего не платила превратился в непререкаемую догму корейского общества. Опираясь на это убеждение, Корея развернула глобальную международную кампанию, что, в свою очередь, породило в самой Японии волну глухого раздражения и антикорейских настроений под лозунгом Сколько еще раз мы должны извиняться?.

На самом деле японский Фонд был создан сразу после возникновения проблемы, сумев преодолеть и подавить сопротивление тех сил внутри Японии, которые полностью отрицали вину. Иными словами, Фонд однозначно создавался как легитимный инструмент извинений и компенсаций. Однако организации поддержки в обеих странах расценили предложенную правительством форму выплат как обычную уловку для уклонения от юридической ответственности и подвергли её тотальному остракизму. Именно поэтому память об Азиатском фонде оказалась полностью стерта в современной Южной Корее.

Вместо принятия принципиально нового закона о компенсациях (то есть в обход долгого и непредсказуемого парламентского голосования) японское правительство учредило Азиатский женский фонд, через который и передавало жертвам компенсационные суммы вместе с личными письмами премьер-министра. Такой формат был выбран потому, что официальный Токио твердо стоял на позиции, согласно которой все вопросы урегулирования колониального прошлого были окончательно и юридически закрыты Базовым договором 1965 года.

В то время коалиционное правительство возглавлял премьер Томиити Мураяма, бывший одновременно лидером Социалистической партии. Кабинет Мураямы придавал историческим спорам приоритетное значение, которого они никогда не имели при безраздельном правлении Либерально-демократической партии (ЛДП). Однако по числу мандатов в парламенте ЛДП превосходила социалистов почти в три раза, а ключевые министерские портфели в кабинете почти целиком контролировались либерал-демократами. По этой причине, хотя член Палаты советников Сумико Симидзу с момента оглашения заявления Коно активно боролась за принятие специального закона, шансы на прохождение такой депутатской инициативы через парламент были практически равны нулю (Цучино Мидзухо, Анализ политического процесса вокруг "Азиатского женского фонда" через призму акторов).

Иными словами, Азиатский женский фонд стал компромиссным, альтернативным вариантом, выработанным правительством Мураямы, искренне стремившимся подвести черту под прошлым в условиях жестких ограничений. Разумеется, Фонд сразу же подвергся яростным нападкам со стороны правого крыла, утверждавшего, что Япония вообще не обязана ничего платить. Программу пришлось реализовывать под перекрестным огнем критики как со стороны японских консерваторов, так и со стороны прогрессистов.

Решение об учреждении Фонда принималось через процедуру официального одобрения кабинета министров (какуги-ангэ). Для какуги-ангэ требовался абсолютный консенсус всех без исключения министров, а процесс убеждения оппонентов внутри исполнительной власти по своей сложности ничем не уступал продвижению законопроекта через парламент. Обычно на заседаниях кабинета дискуссии не ведутся: бюрократы проводят колоссальную предварительную "закулисную работу" (нэмаваси), так что на стол министрам ложится документ, уже согласованный всеми сторонами, где требуется лишь поставить подпись. В случае с ЛДП любая политика обязана пройти предварительное жесткое сито внутрипартийного Совета по исследованиям политики, где решения принимаются исключительно единогласно. Без достижения этого консенсуса как среди министров от ЛДП, так и среди рядовых оппозиционных депутатов внутри партии, выйти на финальное одобрение кабинета было попросту невозможно (там же), и именно через эти тернии проект был успешно доведен до конца.

Иными словами, в условиях, когда в парламенте либерал-демократы численно превосходили социалистов в три раза и вероятность принятия специального закона о выплатах стремилась к нулю, Фонд был создан во внепарламентском порядке, силами и по инициативе правительства. Проще говоря, Фонд создавался вовсе не для того, чтобы уклониться от ответственности, а как раз наоборот чтобы эту ответственность на себя принять. Просто субъектом этого действия выступил не парламент, а исполнительная власть. Более того, нельзя утверждать, будто закон провалился исключительно из-за тотального сопротивления ЛДП, поскольку среди тех, кто приложил максимум усилий для создания и практической работы Фонда, было немало представителей той самой Либерально-демократической партии.

Жертвы и организации поддержки, возможно, до конца не осознавали реальное положение дел то, что коалиционное большинство в правительстве удерживала ЛДП, и лидерских усилий женщин-депутатов вроде Сумико Симидзу было объектом мало для прямого продвижения законопроекта. К тому же процесс выдвижения инициативы буксовал из-за того, что в самом профильном подкомитете по проблеме женщин для утешения разгорелись яростные споры на тему был ли в действительности зафиксирован факт принудительного увода армией, и дискуссия зашла в тупик (данные с официального сайта Фонда). В конечном итоге подкомитет, состоявший преимущественно из мужчин-депутатов, не обладавших глубокими знаниями и пониманием специфики данной проблемы, превратился в чисто номинальный орган, из-за чего выработка решений была полностью перенесена непосредственно в резиденцию премьер-министра (Цучино Мидзухо).

Иными словами, невозможность принятия специального парламентского закона объяснялась вовсе не тем, что депутаты поголовно не желали извиняться за колониальное господство (хотя отрицать наличие таких лиц тоже нельзя). Главными барьерами стали глубокие сомнения касательно того, действительно ли женщины для утешения подвергались принудительному уводу непосредственно регулярной армией, а также твердое юридическое убеждение в том, что вопрос индивидуальных компенсаций был окончательно закрыт соглашением 1965 года.

4. Фонд как инструмент принесения извинений

Рассмотрение японским правительством мер реагирования на проблему "женщин для утешения" началось в июне 1994 года, одновременно с формированием кабинета Мураямы. Отправной точкой дискуссии выступал незыблемый до того момента базовый принцип японского чиновничества, Министерства финансов и других ведомств: осуществление прямых государственных компенсаций физическим лицам в индивидуальном порядке юридически невозможно. Сразу после формирования кабинета Мураямы в июне Министерство иностранных дел обратилось к правительству с требованием включить в проект бюджета статьи на "Программу мирных и дружественных обменов", которая к тому моменту уже готовилась МИДом в рамках подготовки к 50-летию окончания войны. Данный план предполагал отказ от точечного реагирования на отдельные частные претензии (включая проблему утешительниц) и запуск масштабных обменов общим объемом в 1000 миллиардов иен, рассчитанных на 10 лет. 17 июля эта информация вышла на первой полосе газеты "Асахи Симбун" в качестве главного материала. Однако против этого плана резко взбунтовались министры от Социалистической партии. Они выразили жесткий протест в связи с полным отсутствием в проекте мер по решению проблемы женщин для утешения. Чиновники в ответ вновь выдвинули официальный юридический аргумент о невозможности прямых выплат от лица государства, из-за чего внутри правящей коалиции обнажился острейший раскол.

В этой ситуации политики и министры от Социалистической партии выдвинули альтернативную идею: создать фонд с привлечением народных пожертвований и через него выплатить компенсации "женщинам для утешения". 13 августа эта новость также попала на первую полосу "Асахи Симбун" под заголовком: "Компенсации за прошлую войну: программа фонда мирных обменов объемом 1000 миллиардов иен на 10 лет. Премьер принял решение поддержать женщин для утешения через фонд". В статье со ссылкой на источники из близкого окружения премьера сообщалось, что Мураяма принял это окончательное решение 12-го числа. (Пропущено)

Однако в разгар этих процессов ушат холодной воды на разрабатываемую концепцию вылила публикация в "Асахи Симбун" от 19 августа. Газета вышла с размашистым заголовком, о котором только что упоминал господин Ханазаки: "Бывшим женщинам для утешения выплатят "деньги на утешение" (мимаикин)", "Концепция создания частного фонда, правительство берет на себя только административные расходы. Фактическое прямиком уклонение от прямых компенсаций". Мы до сих пор детально не расследовали, кем, на основании каких данных и в ходе какого процесса был написан этот материал. В условиях, когда еще даже не состоялось первое заседание трехпартийного проекта по вопросам 50-летия окончания войны и правительственный курс не был окончательно утвержден, публикация столь предвзятого и негативного материала выглядела как откровенная попытка деструктивного давления с целью предопределить вектор развития. К сожалению, именно после этого словосочетание "деньги на утешение из частного фонда" намертво закрепилось в общественном сознании как устойчивое клише. Борьба с этим навязанным ярлыком и попытки максимально скорректировать этот негативный образ стали главной и тяжелейшей задачей для людей внутри правительства, представителей социалистического крыла и тех, кто впоследствии вошел в состав Фонда. Тем не менее, официальная формулировка о том, что из-за невозможности прямых госкомпенсаций выплаты производятся из народных сборов, до самого конца сковывала деятельность Фонда и с самого начала нанесла глубокую душевную рану чувствам самих жертв. (Свидетельство профессора Вады Харуки, 2012, сс. 5961)

Свидетельство профессора Вады, выдающегося интеллектуала послевоенной Японии, долгие годы отдававшего все свои силы ради разрешения проблемы утешительниц в качестве соучредителя и исполнительного директора Фонда, наглядно подтверждает: Азиатский женский фонд был политическим курсом, выработанным вокруг Социалистической партии, обладавшей сильным чувством раскаяния за войну. Деньги должны были выплачиваться из средств, заложенных под послевоенные компенсации, и, следовательно, по своей сути это были выплаты от лица государства. Вада отмечает, что они руководствовались логикой: привлечение народных пожертвований должно послужить запалом, принуждающим правительство выделить основные бюджетные средства (там же, с. 62). Азиатский женский фонд юридически являлся (публичным фондом), учрежденным на основании прямого решения кабинета министров. Все решения и действия этого юридического лица непрерывно контролировались официальными представителями Секретариата кабинета министров и Министерства иностранных дел, а все документы составлялись, визировались и печатались только после тщательной проверки со стороны этих ведомств. То есть это был фонд, созданный решением правительства и фактически претворявший в жизнь официальный правительственный курс (с. 63).

Однако некто, ошибочно принявший эту структуру за банальный частный сектор, поспешил навесить деструктивный ярлык еще до того, как прояснились конкретные детали и вектор работы.

Японское правительство до настоящего момента твердо придерживалось дипломатического курса, согласно которому в отношении уроженцев Корейского полуострова "индивидуальные компенсации со стороны правительства не производятся", а президент Южной Кореи Ким Ён Сам ранее также официально заявлял, что Сеул не станет требовать от Токио материальных выплат. По этой причине текущая правительственная концепция стремится зафиксировать расходы бюджета исключительно на административно-организационном уровне, ограничив их долей в 2030% от общего объема фонда, и направить эти сборы в том числе на другие программы послевоенного урегулирования. Такой подход призван осуществить "фактическое и косвенное искупление вины" ( / цугунаи) перед бывшими женщинами для утешения, не меняя при этом генеральный юридический курс Токио.

Предполагается, что число потенциальных получателей "денег на утешение" (мимаикин) составляет около 1000 человек. Наряду с деньгами активно прорабатывается вариант направления бывшим утешительницам личных писем с извинениями за подписью премьер-министра Томиити Мураямы. Данная концепция рассматривается параллельно и независимо от "Программы мирных и дружественных обменов" общим объемом в 1000 миллиардов иен, ориентированной на будущее (гуманитарные обмены молодежи, сбор исторических архивов о войне). Это связано с тем, что среди бывших утешительниц зреет глубокое недовольство: они заявляют, что "одни лишь ориентированные на будущее проекты не могут искупить бесчеловечные преступления военных лет". Администрация Мураямы стремится ответить на этот запрос и продемонстрировать искреннее и серьезное отношение к подведению черты под прошлым, в связи с чем вырабатывает компромиссную схему, не переходящую рамки запрета на прямые госкомпенсации. (Асахи Симбун, 19 августа 1994 г.)

Данная публикация, пускай и использует термин мимаикин (деньги на утешение), одновременно с этим прямо и четко фиксирует: Фонд являлся формой реальной компенсации, облеченной в косвенную юридическую форму. Проще говоря, Фонд стал вынужденной мерой и компромиссным политическим решением, призванным обойти базовое вето на индивидуальные госкомпенсации из-за договора 1965 года, но при этом выполнить моральный долг.

Самое главное заключается в том, что этот курс вырабатывался как шаг навстречу жертвам, с целью ответить на их недовольство и продемонстрировать серьезное отношение к подведению черты под прошлым. Другими словами, то, чего пыталось избежать правительство, было вовсе не содержанием государственной компенсации, а исключительно прямой юридической формой выплат. Однако, как справедливо указывает профессор Вада, навязанное ложное понимание пустило глубокие корни, и Фонду пришлось вести свою нелегкую деятельность в условиях тотального одиночества и перекрестных ударов как со стороны корейских активистов, так и со стороны японских отрицателей.

Впоследствии в Японии неоднократно менялась власть, и критики Фонда долгое время питали надежды на то, что со сменой правительства изменится и генеральный курс. Однако Демократическая партия Японии, придя к власти, точно так же не смогла переступить через базовый юридический принцип невозможности индивидуальных выплат, и максимум, что они смогли предложить в итоге президенту Ли Мён Баку, это выплаты под вывеской гуманитарных мер. Политический курс 2012 года, выработанный впервые после исторической смены власти в Японии, абсолютно ничем не отличался от концепции коалиционного правительства 1994 года, поскольку этот барьер выступал не партийным, а фундаментальным государственным принципом Токио.

Тем не менее, создание Фонда было актом преодоления яростного сопротивления тех сил, которые полностью отрицали сам факт принудительного увода. В этом отношении инициатива заслуживает исключительно высокой исторической оценки. Как и заявление Коно, Фонд не признавал физический угон регулярной армией, но полностью признавал и брал на себя ответственность за общую структурную принудительность системы.

Однако голоса честных и ответственных японских чиновников, осознававших историческую важность проблемы, а также воля простых граждан Японии, активно вносивших свои личные деньги в народные сборы Фонда в знак раскаяния, оказались полностью заглушены и скрыты под валом критики со стороны корейских и японских радикальных активистов. Это стало прямым следствием того, что корейские СМИ полностью отказались от проведения прямых объективных интервью с организаторами Фонда и транслировали исключительно однобокие заявления корейских общественных организаций поддержки. В условиях, когда вся нация на протяжении 20 лет делилась друг с другом исключительно этой искаженной информацией, корейско-японские отношения закономерно зашли в тяжелейший тупик после вердикта Конституционного суда 2011 года.

5. Деньги на утешение или деньги во искупление грехов?

Противники Фонда упорно продолжали рассматривать его субъектом исключительно частный сектор. Однако, как было детально показано выше, Фонд являлся официальной структурой, созданной правительством Японии совместно с гражданским обществом ради добровольного и осознанного принятия на себя исторической ответственности. Из-за юридических рамок Базового договора 1965 года и глубоких сомнений вокруг тезиса о принудительном уводе парламент не смог прийти к консенсусу, из-за чего бремя ответственности целиком легло на плечи исполнительной власти (правительства). Формально вывеска действительно была общественной, однако на практике правительство покрывало из государственного бюджета (госказны) более половины всех расходов. Правительство официально гарантировало, что в случае нехватки народных сборов оно полностью покроет дефицит из бюджета, и в реальности к моменту закрытия программ доля прямых ассигнований из государственной казны Японии составила почти 90% от совокупного бюджета Фонда (Вада Харуки, 2011, с. 53). Таким образом, де-факто это были полноценные государственные компенсации.

При этом сам Фонд в отношении своих выплат использовал официальный термин ( / цугунаикин). Касательно этого лингвистического нюанса профессор Вада дает следующее важнейшее разъяснение:

Используемое Фондом японское слово "" (цугунаи) умышленно и строго отделялось от термина "" (босан компенсация / реституция). На английский язык юридический термин переводился как compensation, в то время как слово (цугунаи) переводилось как atonement. Слово atonement имеет глубокие религиозные корни и несет в себе сакральный смысл искупления грехов, очищения от вины. Если написать его с определенным артиклем и заглавной буквы the Atonement, в христианской традиции это означает Искупительную жертву Иисуса Христа. Выбором этого термина руководство Фонда стремилось донести до жертв, что данные выплаты являются актом, проистекающим из глубоких официальных извинений и раскаяния. Тот факт, что в Филиппинах и Нидерландах программы Азиатского фонда встретили гораздо больше понимания и позитивного отклика, возможно, напрямую связан с тем, что им концепция была разъяснена через этот английский термин. В корейском же языке слова (compensation) и (atonement) лингвистически невозможно перевести по-разному, из-за чего оба термина неизбежно превратились в одинаковое плоское слово "" (компенсация). (Вада Харуки, 2012, сс. 6465)

Однако сразу после публикации в газетных материалах Асахи Симбун в протестных заявлениях корейских организаций начали мелькать лозунги: Мы требуем не денег на утешение из частного фонда, а прямых извинений и государственных компенсаций от правительства Японии. Они полностью и тотально низвели Фонд до уровня частной лавочки, а компенсационные выплаты во искупление вины окрестили банальной подачкой на утешение. В этих же протестных заявлениях покойная Ким Хак Сун, первая заявившая о себе жертва, точно так же воспринимала деньги Фонда исключительно как мимаикин (подачку на утешение). Опираясь на это искаженное понимание, они заявляли: В чем вообще вина простых японских граждан? (Ким Хак Сун), Я не нищая. Мне не нужны деньги из жалости, собранные с частных лиц (Ли Сун Док). Протестный выкрик Сон Син До: Вы думаете, можно просто сунуть мне деньги и дело с концом? точно так же наглядно демонстрирует, что до сведения жертв вообще не было донесено понимание того, что Фонд являлся официальной частью масштабной правительственной программы послевоенного урегулирования Японии.

Более того, в том же протестном заявлении проживающая в Японии этническая кореянка Сон Син До обронила фразу: Если я приму эти деньги на утешение (мимаикин), окружающие меня японцы начнут презирать меня. Она призналась, что панически боялась презрения со стороны окружения. Кем же были эти окружающие её японцы? Если это были японские левые активисты из организаций поддержки, это означает, что женщины для утешения находились в ментальной зависимости от мнения и диктата самих активистов. Если же под окружением понимались простые рядовые японцы, не имеющие отношения к движению, то данная фраза была продиктована сугубо национальной гордостью кореянки перед лицом японского большинства. Иными словами, данные заявления не были чистым голосом самих жертв, а являлись продуктом внешнего давления.

В этих протестах утверждалось: Деньги на утешение не накладывают юридических обязательств. Только официальные судебные реституции означают принятие на себя полноценной правовой ответственности. Однако, как было показано, программы Фонда финансировались напрямую из государственного бюджета. Да, Токио принципиально не признавал за собой текущих юридических обязательств (в силу договора 1965 года), однако стремился в полной мере исполнить свой моральный и дочерний долг. И то, что премьер-министр Рютаро Хасимото в своем официальном письме к жертвам использовал формулировку остро ощущая моральную ответственность, необходимо интерпретировать именно в этом ключе.

И то, что японская сторона считала себя свободной от юридической ответственности, было обусловлено вовсе не нежеланием приносить извинения и компенсации, а твердым убеждением в том, что эта правовая ответственность уже была полностью исчерпана в рамках соглашения 1965 года. Более того, как справедливо указывает профессор Вада (в вышеупомянутом труде), компенсации знаменитого немецкого фонда Память, ответственность и будущее, который во всем мире признан эталоном послевоенного урегулирования, также по своей сути являлись выплатами в рамках признания моральной ответственности.

По словам Вады, на Филиппинах и в Нидерландах при публикации официальных объявлений о поиске и регистрации жертв использовалось именно английское слово atonement (искупление вины), и глубокий смысл этого термина был воспринят местными обществами без каких-либо искажений. Однако в Южной Корее само понятие компенсация во искупление (цугунаи) было изначально отвергнуто, что породило волну точно таких же заблуждений и агрессивных нападок, как и со стороны японских ультраправых отрицателей.

Деньги на утешение для жертв системы женщин для утешения
Японский частный фонд настаивает на принудительной выплате (Тона Ильбо, 13 января 1997 г.)

Автор статьи под таким заголовком, цитируя официальное письмо японского премьер-министра, в котором черным по белому было написано остро ощущая государственную и моральную ответственность, тем не менее пишет следующее:

Прибывший в Сеул представитель Фонда 12-го числа заявил: Семь корейских жертв, согласившихся принять компенсационные выплаты (деньги на утешение) в размере 5 миллионов иен, 16 и 24 декабря прошлого года направили в адрес Фонда официальные письма с подтверждением своего намерения принять средства. Он также добавил: Пока существуют жертвы, выражающие желание получить эти компенсации, мы будем продолжать нашу программу. (Репортер Ли Нак Ён)

Этот журналист умышленно добавляет в скобках слово деньги на утешение (мимаикин) сразу после термина компенсация. Не имея глубокого понимания сложного процесса формирования Фонда, он попросту транслирует собственную поверхностную интерпретацию.

Иными словами, вся кампания нападок и ожесточенного противостояния вокруг Фонда во многом являлась войной интерпретаций одного-единственного слова. При этом в том же самом объявлении в газете Майнити Симбун нидерландский Фонд претензий по моральным компенсациям формулирует свои требования к Токио следующим образом: Искупить страдания и ущерб путем выплаты индивидуальных компенсаций всем без исключения жертвам (). Именно в этом и заключается истинный смысл японского глагола цугунау (). Как видно даже из иероглифического начертания, он одновременно несет в себе значение компенсировать () и искупать грехи (). Более того, как детально разъяснил профессор Вада, в слове цугунау религиозный оттенок искупления грехов выражен даже намного сильнее, чем сухое юридическое понятие компенсация.

Однако те, кто изначально воспринял структуру как банальный гражданский фонд, умышленно низвели передаваемые правительством Японии деньги во искупление (цугунаикин) до уровня копеечной подачки на утешение. Именно в результате этих процессов в корейском общественном сознании мертвой хваткой закрепился тезис о том, что никаких компенсаций со стороны Японии никогда не было. Тем не менее, неопровержимым историческим фактом остается то, что эти деньги, передававшиеся в знак признания моральной ответственности, являлись полноценными компенсациями, в которые правительство и простые граждане Японии вложили свое искреннее чувство искупления вины.

Даже сегодня, когда официальные программы Фонда давно закрыты, японская сторона продолжает осуществлять регулярную попечительскую поддержку некоторых бывших женщин для утешения по линии специализированной некоммерческой организации C«SEA Томо (Create Common Space in East Asia, Tomo; см. Фото 8). В официальном буклете этой организации содержатся следующие пронзительные строки: Мы не можем безучастно смотреть на то, как эти женщины уходят из жизни в полном одиночестве и забвении. Подарим заботу тем, кто был обращен в "женщин для утешения". Разделяющее море соединяющее море, Восточная Азия и Япония: созидая будущее через честный взгляд на прошлое. Однако информация об этой деятельности точно так же полностью скрывается от корейской общественности.

На Филиппинах местная организация поддержки поначалу выступала с резкими протестами, однако впоследствии, проявив уважение к воле самих жертв, согласилась на выплаты из средств японского народного фонда. В Нидерландах, поскольку эта страна являлась частью лагеря союзных держав-победительниц, все вопросы послевоенного урегулирования формально регулировались международными договорами, поэтому в рамках Азиатского фонда выплаты не производились, а дело ограничилось официальным вручением личных писем от премьер-министра Японии. И судя по отзывам голландских жертв, они восприняли эти письма исключительно позитивно. Иными словами, самый яростный и разрушительный конфликт разгорелся именно в Южной Корее и на Тайване, что обусловлено особой природой исторической связи тем фактом, что данные территории являлись прямыми колониями Японской империи.

6. Раскол среди утешительниц и организаций поддержки: экзистенциальное противоречие принципа главенства жертв

В Южной Корее в самый первый год работы Азиатского фонда (1997 г.) выплаты получили 7 человек, а к настоящему моменту общее число корейских жертв, принявших компенсации, составляет 61 человек. Однако из-за того, что корейские общественные организации заняли бескомпромиссную позицию отрицания Фонда, между структурами Фонда и самими женщинами полностью отсутствовали какие-либо официальные каналы связи. Женщины, тайно принявшие средства на начальном этапе, подверглись жесточайшей моральной травле и шельмованию со стороны активистов общественных организаций, а корейское правительство в наказание полностью исключило их из собственных программ государственной социальной поддержки. Тот факт, что информация о существовании этих получательниц до сих пор тщательно скрывается от корейского общества, объясняется исключительно тем, что из-за страха перед общественным осуждением и травлей сами жертвы вынуждены хранить гробовое молчание. По свидетельству официальных представителей японского Фонда, даже среди тех пожилых женщин, которые сегодня регулярно участвуют в антияпонских демонстрациях по средам перед зданием посольства Японии в Сеуле, есть те, кто в свое время тайно принял компенсационные деньги Азиатского фонда.

Более того, в ходе этого процесса некоторые женщины для утешения вступили в открытое и жестокое противостояние с самими организациями поддержки. Они прямо заявляли, что активисты цинично использовали их трагедию как инструмент для захвата личной власти и построения карьеры (и действительно, многие руководители корейских организаций поддержки впоследствии получили престижные государственные награды, заняли министерские посты или стали депутатами Национальной ассамблеи Кореи). Они доходили до прямых обвинений, заявляя, что активисты превратили их в профессиональных нищих для обслуживания своих интересов. По свидетельству покойной Сим Ми Джа, зафиксированному интернет-изданием Сити Ньюс, реальную помощь в судах и искреннюю человеческую заботу на протяжении всех этих лет им оказывали вовсе не корейские активисты, а простые неравнодушные граждане Японии.

Фото 8. Информационный буклет организации Си-Ту-Си Томо: После официального роспуска Азиатского женского фонда данная организация в рамках программ последующего ведения проектов осуществляет патронаж, уход и всестороннюю поддержку бывших корейских "женщин для утешения". Активисты регулярно совершают объезды и посещают дома жертв в различных регионах Южной Кореи, оказывая прямую медицинскую и социальную помощь, помогая по хозяйству закупая продукты, готовя еду, убирая жилье и стирая белье, а также обеспечивая глубокую психологическую поддержку и ментальный уход.

Однако даже пронзительное предсмертное завещание этой бабушки, которая при жизни изо всех сил пыталась докричаться до корейского общества, записала свои обвинения на компакт-диск, официально заверила его у нотариуса и оставила независимым интернет-журналистам, так и не было допущено до широкой корейской публики. И эта ситуация безотносительно степени правоты заявлений самой бабушки наглядно обнажает страшную реальность: корейские СМИ и общество проявляли живой интерес исключительно к тем женщинам для утешения, которые беспрекословно подчинялись диктату и находились под полным контролем официальных организаций поддержки. Тот факт, что 61 корейская женщина приняла официальные извинения Токио и получила компенсационные деньги Фонда, корейское общество впервые узнало не от собственных журналистов, а со страниц региональной японской прессы.

Руководство Тэдэхёп неизменно утверждает, что их жесткое отрицание Фонда и требования принятия сугубо парламентского закона продиктованы исключительно тем, что этого хотят сами жертвы. Они заявляют, что всего лишь свято чтут и транслируют волю самих женщин.

Однако те жертвы, о которых говорят активисты, это исключительно те женщины, которые беспрекословно соглашаются с генеральной линией и идеологией самой организации. Реальность же такова, что голос жертв никогда не был единым. Но существование тех утешительниц, чье мнение кардинально расходится с позицией официальных активистов, умышленно и полностью скрывается от корейского социума.

Более того, на самом деле и сам Тэдэхёп не является единой структурой. В поле зрения общественности неизменно находится исключительно сеульский Тэдэхёп, однако организации в поддержку женщин для утешения возникали и после его создания. Среди них Пусанский Тэдэхёп работал бок о бок с сеульскими коллегами с самого момента основания, а его руководитель Ким Мун Сук вложила огромные личные сбережения, чтобы поддержать судебные процессы корейских жертв в Японии, и даже построила колоссальный выставочный комплекс с богатейшим архивом материалов (Исторический музей нации и женщин). Но если сеульский Тэдэхёп пользовался колоссальным вниманием и всесторонней поддержкой всей нации, то Пусанский Тэдэхёп из-за того, что корейские СМИ были сфокусированы исключительно на Сеуле, оставался практически незамеченным. Осенью 2012 года из-за острейшего финансового кризиса его выставочный комплекс даже оказался под угрозой полного закрытия (Ёсон Синмун, 19 октября 2012 г.).

Директор Ким Мун Сук, которая в прошлом яростно выступала против Азиатского фонда, сегодня открыто признает: Было бы намного лучше, если бы мы приняли его тогда. Опираясь на этот опыт, она сегодня жестко критикует позицию сеульского Тэдэхёп, который до сих пор продолжает бескомпромиссно атаковать Фонд (из личного интервью автора с Ким Мун Сук от 1 апреля 2013 г.).

Иными словами, точно так же, как сами женщины для утешения не представляют собой единый монолит, организации поддержки тоже бывают очень разными. Безусловно, отдельные утешительницы имеют полное право отвергать Фонд, однако до общества необходимо донести тот исторический факт, что были женщины, которые приняли его условия, и были организации поддержки, которые пересмотрели свое критическое отношение к нему.

Прежде всего, даже если предположить, что абсолютно все утешительницы и организации единогласно отвергли бы Фонд, если это отторжение изначально базировалось на описанных выше глубоких заблуждениях, нам всем необходимо сесть за стол переговоров и совместно выработать новый, рациональный путь урегулирования проблемы. Более того, поскольку проблема женщин для утешения давно превратилась в объект кровного интереса всей нации, способ её решения более невозможно оставлять исключительно их кулуарным делом. Разумеется, данный путь ни в коем случае не должен означать грубое подавление или игнорирование воли самих жертв. Напротив, необходимо предоставить пожилым женщинам максимально полный объем объективной информации, чтобы они смогли детально во всем разобраться и принять осознанное решение.

Между тем, по мере того как правозащитное движение общественных организаций и утешительниц затягивалось на десятилетия, а само движение приобретало колоссальный международный успех, демонстрации по средам и весь комплекс борьбы вокруг проблемы утешительниц незаметно превратились из инструмента реального урегулирования в арену демонстрации силы Кореи, призванной ментально сокрушить японское правительство.

Но было ли продолжение этой заведомо бесперспективной борьбы на протяжении 20 лет, превратившее тяжелобольных и глубоко пожилых женщин в живые щиты для защиты корейской национальной гордости на улицах городов, подлинным уважением к воле самих жертв? Не было ли слишком жестоким решением превратить этих изможденных старостью женщин в яростных бойцов, заставляя их раз раз за разом выходить на уличные баррикады? Для людей, которые уже однажды в юности были лишены государственной защиты и брошены на произвол судьбы, не стало ли жесткое требование корейского общества превратиться в образцовых дочерей корейской нации новой, изощренной формой национального угнетения?

Именно в этой логике кроется глубинная причина, по которой любые иные, сугубо индивидуальные личные воспоминания женщин для утешения безжалостно подавлялись, блокировались и предавались анафеме. ... Именно поэтому женщинам для утешения было полностью отказано в праве на личную индивидуальную память. Они были обязаны существовать в корейском публичном поле так, словно всей их последующей после освобождения 1945 года жизни никогда не было, навсегда застыв в навязанных образах вечных 15-летних невинных девочек-жертв либо яростно сражающихся на баррикадах бабушек-воинов.

Жгучее и эгоистичное желание нашего общества видеть в них исключительно абсолютных жертв колониализма заставляет полностью вычеркивать, стирать и аннигилировать любые факты, которые не вписываются в эту картину: будь то человеческая привязанность или любовь к отдельным японским солдатам, глухая ненависть к собственным родителям, продавшим их в притоны, к корейским посредникам или к хозяевам станций утешения. Наше общество полностью стирает из памяти и тот леденящий душу факт, что на протяжении 50 лет после освобождения эти женщины сталкивались исключительно с презрительными и холодными взглядами самих корейцев. Корейский социум директивно требует от них реанимировать в своей душе исключительно одно-единственное чувство тотальную ненависть к государству Япония. Разросшаяся на два десятилетия проблема женщин для утешения это трагедия, в которой эгоистичные ожидания и национальные амбиции корейского общества были поставлены на пьедестал, в то время как живая, ежесекундная человеческая боль самих жертв здесь и сейчас оказалась полностью растоптана и забыта.

В реальности, в разгар яростных споров вокруг допустимости принятия денег Азиатского фонда, сами жертвы пережили глубочайший ментальный раскол и тяжелейшие психологические травмы. Одна из пожилых женщин, чье здоровье было полностью подорвано этой травлей, незадолго до смерти призналась, что главной причиной её угасания стало колоссальное чувство вины: активисты заставили её выступить живым орудием психологического давления, чтобы силой принудить других бабушек отказаться от получения японских компенсаций (свидетельство Ханафусы Эмико). И это безжалостное давление со стороны собственного окружения было не чем иным, как новой, чудовищной формой государственного и национального насилия над личностью.

Те, кто выступал против Азиатского фонда, сегодня голословно утверждают, будто раскол и трагическое ментальное разделение внутри сообщества жертв произошли по вине самого Фонда. Однако подобные заявления продиктованы исключительно их изначальной, слепой предвзятостью. В действительности причиной трагического раскола среди пожилых женщин стало вовсе не физическое существование Фонда как такового, а тотальное нежелание корейских активистов объективно разобраться в истинной природе этой правительственной инициативы Токио.

Глубинные первопричины групповых изнасилований и бесчеловечного каторжного труда, через которые корейские женщины для утешения прошли на станциях военных лагерей, кроются в сложнейшем переплетении факторов: колониального господства, имперских амбиций государства, андроцентризма (мужского шовинизма) и нищеты и дискриминации, порожденных ранним капитализмом. Наконец, колоссальную роль сыграла и сама патриархальная система корейского общества, которая буквально выталкивала беззащитных девушек в эти позорные пространства. Безусловно, конкретным создателем и главным потребителем этой чудовищной системы выступала японская армия, однако прямую историческую ответственность несет государство, которое молчаливо санкционировало и легитимизировало существование подобных институтов.

Однако, несмотря на то что имперское государство действительно воспринимало принудительный сексуальный труд на нужды армии как нечто само собой разумеющееся, в условиях, когда данная деятельность в ту эпоху юридически не была запрещена внутренним законодательством, привлечь Японию к прямой правовой (юридической) ответственности на основании законов тех лет представляется крайне сложной задачей. Более того, поскольку официальные воинские уставы и дисциплинарные регламенты японской армии де-юре строго наказывали за изнасилования, мародерство, беспричинное насилие и неоплачиваемый труд на оккупированных территория, возложить на государство Япония прямую юридическую ответственность за физический принудительный увод регулярной армией юридически практически невозможно. Проще говоря, любые факты избиений, пыток или принудительного бесплатного труда на местах с точки зрения строгого международного права тех лет подлежат квалификации как личные, персональные уголовные преступления конкретных посредников и отдельных японских военных.

Если смотреть на вещи реалистично, в условиях, когда абсолютное большинство этих конкретных исполнителей уже ушло из жизни либо их физический поиск не представляется возможным, субъектов для привлечения к прямой уголовной ответственности за эти преступления в мире фактически не осталось. Однако вместо этого, в качестве главного виновника, создавшего саму структуру системного насилия, государство Япония может и обязано взять на себя историческую ответственность как за преступления конкретных исполнителей, так и за свой глобальный, системный грех, обрекший корейских женщин на нечеловеческие страдания. Если ответственность за юридические преступления выражается в форме строго обязательных судебных реституций, то ответственность за системный исторический грех государство может добровольно и в полной мере принять на себя даже при отсутствии прямых правовых обязательств. И именно эта концепция добровольного принятия на себя исторического долга, облеченная в формулировку признания моральной ответственности, легла в основу официальных извинений и компенсаций Японии в 1990-х годах. Однако в корейском обществе вся глубина и ценность этого послевоенного урегулирования 90-х годов так и не были поняты.

Глава 2. Политизированное японское движение поддержки
1. Инструментализация проблемы утешительниц

Как было показано ранее, Корейский совет (Чондэхёп) был не единственным, кто критиковал японский подход к извинениям и компенсациям. Японские сторонники движения также яростно критиковали правительство Японии, не имея при этом достаточного понимания ситуации с корейскими утешительницами.

В Японии проблема женщин для утешения развивалась в направлении критики Императорской Японии со стороны добропорядочных граждан, получивших образование в послевоенной Японии, ядром которых были прогрессивные левые силы. Поскольку проблема рейских утешительниц возникла как продолжение мобилизации населения Императорской Японией, вполне естественно, что движение пошло по пути критики имперского прошлого. Однако те, кто поддерживал утешительниц, пошли еще дальше: они восприняли тот факт, что проблема была поднята лишь спустя почти 50 лет после окончания войны, как проблему послевоенной Японии, и движение переориентировалось на критику современной Японии, которая, как считалось, сохранила прежние устои. Это стало движением, вновь ставящим под вопрос и проверяющим ценности всего японского народа, жившего в послевоенной и современной Японии. И именно потому, что движение превратилось в процесс, ставящий под вопрос настоящее, решение проблемы женщин для утешения оказалось столь трудным.

На самом деле, отрицание проблемы началось сразу же, как только в 1991 году вопрос об утешительницах был поднят перед мировой общественностью. Статьи вроде Чем была проблема женщин для утешения Цутому Нисиоки (Бунгэйсюндзю, апрель 1992 г.), Верификация правды о покаянии в охоте на утешительниц: открытый вопрос к газете Асахи, действительно ли происходило это адское принудительное увлечение? Ёсиаки Итакуры (Сёкун!, июль 1992 г.), Итоги: "Выдуманная история" о рабской охоте на утешительниц Титоси Уэсуги (Дзию, сентябрь 1992 г.), а также заявление Масао Като после декларации Коно Возражение против заявления главного секретаря кабинета министров Коно: принудительное увлечение утешительниц беспочвенно (Гэндай Кориа, октябрь 1993 г.) все это примеры подобной негативной реакции. Большинство авторов этих протестов рассматривали утешительниц лишь как добровольных проституток, однако их критика выражала несогласие с формулировками вроде охота или утверждениями о том, что армия забирала силой, то есть ставила под сомнение сам факт принудительного увлечения.

Однако те, кто серьезно воспринял проблему утешительниц и взялся за её решение, сразу же отмахнулись от этих сомнений, посчитав их следствием отсутствия раскаяния со стороны Императорскойской Японии. И они восприняли эту ситуацию как проблему современной Японии (не раскаивающейся в прошлом). Именно поэтому в дальнейшем японское движение поддержки полностью проигнорировало существование торговцев и сутенеров, которые и были непосредственными субъектами принуждения или охоты, и сосредоточилось исключительно на критике японской армии и Императорской Японии, а также на критике современных правых, рассматриваемых как продолжатели этого курса.

Проблема заключалась в том, что эти сторонники движения приравнивали японское правительство к тем, кто полностью отрицал проблему утешительниц. Хотя японское правительство и выпустило декларацию Коно, оно стояло на позиции, что (на основании Сан-Францисского мирного договора) послевоенные компенсации между государствами уже урегулированы (Асахи Симбун, 17 июня 1994 г.). Впоследствии позиция изменилась: Хотя до сих пор заявлялось о проведении индивидуальных компенсаций, правительство стремится к решению, близкому к компенсационной форме, изыскивая меры поддержки бывших утешительниц через фонд неправительственных организаций (Асахи Симбун, 13 августа 1994 г.), в результате чего был учрежден Азиатский женский фонд мира (Азиатский фонд мира женщин). Однако сторонники движения раскритиковали этот шаг, посчитав его замыслом, направленным исключительно на уклонение (от ответственности) и назвав его не более чем надеванием маски частной организации (Юко Судзуки, 1997, с. 237).

Эта критика исходила из понимания тогдашней политической ситуации, при которой правительство главы Социалистической партии Томиити Мураямы отказалось от субъектности партии, значительно склонившись к политическому курсу ЛДП от противодействия японо-американскому договору безопасности к его сохранению, от противодействия Силам самообороны к их признанию. Считалось, что в этом кабинете Мураямы политика Социалистической партии в отношении послевоенных репараций также резко изменилась, перейдя от "индивидуальных и государственных компенсаций" к концепции "благотворительных выплат", в результате чего внутри правящей коалиции был создан Проект к 50-летию окончания войны и его подкомитет по проблеме бывших военных утешительниц, что привело к запуску "Национального фонда" в мае 1995 года (Юко Судзуки). Иными словами, критика изменения оборонной политики тогдашней власти напрямую вылилась в недоверие к политике послевоенных компенсаций. Эта критика порождалась недоверием к правительству Либерально-демократической партии (ЛДП), определявшему оборонную политику послевоенной Японии, и недоверием к тогдашнему правительству (хоть оно и было социалистическим), унаследовавшему этот курс.

То, что тогдашнее японское правительство обладало определенным чувством ответственности, подтверждается свидетельствами: ЛДП и бюрократия не признавали юридическую ответственность и выступали против выплаты индивидуальных компенсаций из госбюджета. Тем не менее, они признавали моральную ответственность и были согласны принести извинения и реализовать компенсационные проекты. Социалистическая партия настаивала на признании юридической ответственности и выплате государственных компенсаций, но это не прошло. Поэтому компенсационные проекты стали осуществляться в тех пределах, по которым ЛДП и бюрократия смогли прийти к согласию (Харуки Вада, неопубликованная рукопись).

Тогдашние газеты под заголовками вроде Разногласия трех правящих партий по поводу "индивидуальных компенсаций" сообщали, что генеральный секретарь кабинета министров Игараси, присутствовавший на встрече лидеров трех правящих партий, внезапно предложил, что было бы хорошо выплатить деньги бывшим утешительницам через сторонний институт. Отмечалось, что это заявление стало результатом рассмотрения внутри правительства идеи покрытия за счет госбюджета косвенных компенсаций, таких как строительство социальных объектов или оплата медицинских расходов для бывших утешительниц (Асахи Симбун, 15 июня 1995 г.). В условиях, когда ЛДП и партия Сакигакэ протестовали, заявляя, что компенсации между государствами завершены и если вы будете делать по-своему, мы не утвердим бюджет, а руководство ЛДП не могло скрыть недоверия к методам, инициированным резиденцией премьер-министра (из той же статьи), правительство все же приняло решение о выплатах и настояло на политике покрытия пусть даже косвенных компенсаций за счет госбюджета. Более того, тогдашнее корейское правительство (Министерство иностранных дел) восприняло этот фонд как добросовестную меру, в определенной степени отражающую требования причастных сторон (Асахи Симбун, другая статья от той же даты).

Фонд представлял собой вынужденную меру японского правительства. На основе согласия между ЛДП и бюрократией он преследовал цель преодолеть барьер невозможности прямых государственных компенсаций из-за договоров о послевоенном урегулировании, буквально надев маску частного фонда для предоставления косвенной компенсации. Это очевидно из того, что фонд был учрежден решением кабинета министров, решения и действия юридического лица постоянно контролировались представителями канцелярии кабинета министров и министерства иностранных дел, а все документы составлялись и печатались после проверки этими ведомствами, и все расходы на оплату труда штатных сотрудников, включая исполнительного директора фонда, а также операционные и проектные расходы полностью покрывались из государственного бюджета, что делало его юридическим лицом (фондом) для реализации государственной политики (Харуки Вада, 2012, с. 6364). Это становится очевидным.

Газета Асахи Симбун, бывшая главной силой, поднявшей проблему утешительниц в японском обществе, высказывала сомнения: Могут ли "утешительные выплаты" за счет частных пожертвований стать государственным "извинением"? Однако в своей передовице она отмечала: Если решено избрать такой метод, правительство должно приложить максимум усилий для того, чтобы донести до сердец этих женщин, что оно глубоко осознает свою ответственность (передовица от 2 сентября 1994 г.). Другая прогрессивная газета, Майнити Симбун, также давала рекомендации правительству для успешного ведения проекта, заявляя в передовице от 2 сентября 1994 года: Даже если уступить и положиться на частный фонд, государство обязано четко донести сам дух компенсации. Эти издания правильно понимали, что фонд воплощает в себе намерение государственной компенсации, и подобные мнения, несомненно, отражали позицию большинства японских граждан того времени.

Однако сторонники движения по-прежнему выступали против фонда. Они безапелляционно клеймили фонд как еще одну форму насилия и меру для повторного сокрытия военных преступлений государства, считая, что используемое правительством выражение моральная ответственность служит лишь для уклонения от юридической ответственности (Юко Судзуки, с. 239).

Они заявляли, что "Национальный фонд" был задуман практически для того, чтобы вырвать с корнем едва начавшее зарождаться чувство субъективной ответственности японцев за войну, не дав ему вырасти (Юко Судзуки, с. 238), или что политика фонда правительства пренебрегает изменением общественного сознания (Румико Нисино, с. 140). По поводу создания фонда также говорилось, что это означает отказ от борьбы в тот момент, когда появилась возможность исправить позицию японского правительства (из той же статьи, с. 141).

Таким образом, сторонники движения увязывали проблему утешительниц с реформированием японского общества. Иными словами, то, что сторонники и организации стали приравнивать позицию японского правительства к позиции отрицателей и выступили против фонда, было вызвано их собственными политическими взглядами и устремлениями касательно будущего японского общества. Проблема утешительниц начала превращаться в инструмент изменения реальной политики Японии. Именно поэтому их критика не ограничивалась лишь прошлым или Империей, а разворачивалась в форме осуждения настоящего и правых, рассматриваемых как преемники этого прошлого.

Понимание ситуации корейской стороной также сформировалось под влиянием японских сторонников и организаций. Это выражалось в суждениях вроде: Из-за такой атмосферы в политической и социальной реальности Японии они все больше колеблются по поводу проекта фонда, Япония заходит так далеко в попытках скрыть, затушевать и защитить бесчеловечные преступления прошлого (Ли Хё Чжэ и др., Мы все же не можем принять предложение о фонде вглядываясь в глубину бездны, пролегающей между Кореей и Японией, журнал Сэкаи, ноябрь 1995 г.). Из-за этого политика японского правительства воспринималась исключительно как попытка положить конец всем насущным вопросам с помощью некоторой суммы денег или материальной выгоды (из той же статьи).

В том, что Корея перестала делать различия между японским правительством и теми, кто отрицал саму проблему утешительниц, и прониклась недоверием к фонду, огромную роль сыграло влияние восприятия со стороны японских сторонников и организаций. Они сочли, что фонд вновь освободил от ответственности и запечатал военные преступления и военную ответственность императора и императорской системы (Юко Судзуки), и связали движение за права утешительниц с критикой института императора.

Для тех, кто поддерживал утешительниц, критика фонда при полном игнорировании того факта, что он был создан на основе согласия между ЛДП и бюрократией, была, пожалуй, вполне естественной. То, что они связывали проблему утешительниц с актуальными тогда вопросами Закона об образовании или государственного гимна Кимигаё, используя её как основание для критики послевоенной Японии и империализма, также можно объяснить стремлением изменить текущую реальную политику. Это было началом внутренней холодной войны между левыми и правыми силами Японии, обострившейся после окончания глобальной холодной войны. Иными словами, прогрессивным силам с окончанием мировой холодной войны потребовалось подтвердить свою идентичность. В этом заключалась одна из причин, почему проблема утешительниц переросла в масштабную дискуссию об историческом восприятии.

Однако, когда противостояние левых и правых сил доходит до споров об историческом восприятии, которые затрагивают вопросы их собственной идентичности, ожидать легкого достижения консенсуса среди японских граждан невозможно. Подобную ситуацию мы можем наблюдать и в противостоянии левых и правых в Южной Корее, которое обострилось со времен правительства Ли Мён Бака.

Эта обстановка радикально настроила и сплотила тех, кто изначально лишь высказывал сомнения по поводу принудительного увлечения. В итоге в 1997 году это привело к созданию Общества по созданию новых исторических учебников, а после 2000 года стало фактором роста числа сторонников антияпонских настроений, созвучных движению Ханрю (антикорейская волна). Вслед за этим увеличилось число откровенно ненавистнических корейцев групп, таких как Общество против особых привилегий корейцев в Японии (Дзайтокукай), а также сочувствующих им обычных граждан.

Нет ничего плохого в том, что сторонники движения за права утешительниц стремились к глубокому раскаянию за действия Императорской Японии и к общественным реформам в Японии на этой основе. Однако формат движения, который увязывал сомнения отрицателей с историческим восприятием и соединял проблему утешительниц с реформированием японского общества, имел крайне мало шансов на успех.

То, в чем утешительницы действительно нуждались, это не общественные реформы ради Японии или стороны поддержки, а извинения и компенсации ради самих утешительниц. Даже если таких намерений изначально не было, утешительницы в итоге оказались использованы в качестве инструмента для реформирования японского общества. Разумеется, большинство активистов не осознавали этого до конца. Однако то, что лидеры движения ориентировались на критику императорской системы и реформирование японского общества, было очевидно.

Именно в этом контексте фонд, который был создан государством как своего рода средство и аккумулировал всеобщее волеизъявление тогдашних граждан, оказался отвергнут. Фонд принес извинения и предоставил компенсации, однако он не разделял позицию критики императора, которой требовала часть активистов, из-за чего со стороны движения его действия могли показаться неполноценным раскаянием.

Тем не менее, независимо от позиции по отношению к императору, фонд являлся структурой, показавшей широкое укоренение в обществе ценностей, к которым стремилась послевоенная Япония (хотя, конечно, нельзя сказать, что это коснулось абсолютно всех), поскольку в нем приняло участие большинство японских граждан, раскаивавшихся в колониальном правлении и войне. В конечном счете, пусть и вопреки намерениям самих активистов, движение в поддержку утешительниц поставило левую идеологию реформирования японского общества выше самого решения проблемы. В этой парадигме утешительницы больше не могли оставаться главными действующими лицами.

2. Недоверие к правительству и политизация движения

Причина, по которой активисты и организации приравнивали правительство к отрицателям проблемы утешительниц, заключалась в их убеждении, что правительство не обладает той степенью ответственности и раскаяния, которую они от него ожидали. Разумеется, внутри правительства наверняка были люди, сохранявшие дискриминационные и колонизаторские взгляды. Однако активисты пренебрегли тем фактом, что большинство политиков и чиновников получили послевоенное демократическое образование и, хоть и не отрицали императорскую систему, как граждане обладали необходимым уровнем раскаяния за свое прошлое.

В условиях немалого сопротивления со стороны правых сил тот факт, что правительство добилось одобрения кабинета министров (включая ЛДП), говорит о том, что и внутри ЛДП существовало искреннее чувство сожаления.

Было немало мнений (например, в интервью Майка Хонды), что письмо премьер-министра, переданное утешительницам вместе с компенсациями от фонда, являлось письмом от премьер-министра как частного лица, а не выражением государственной ответственности. Однако эту индивидуализацию следует рассматривать как результат осознанного выбора: необходимо было передать статусность премьер-министра, но при этом сохранить личный характер послания. Проще говоря, из-за необходимости сгладить статус государственной компенсации при сохранении реальных выплат, личный характер письма был выбран намеренно.

Поэтому данное послание имело то же значение, что и посещение премьер-министром святилища Ясукуни в качестве частного лица. И если критиковать посещение Ясукуни премьер-министром, то и письмо премьер-министра точно так же может представлять государство.

Причина, по которой этот аспект остался неочевидным, заключалась, конечно, в двусмысленной позиции самого правительства, которое, являясь фактическим субъектом компенсаций, четко это не афишировало. Можно сказать, что это было вполне в духе чиновников, заботившихся о том, чтобы не нарушить договор 1965 года.

Японское движение в защиту утешительниц имело выраженную политизированную сторону, поскольку ориентировалось на реформирование японского общества, вершиной которого должна была стать критика императорской системы. Вследствие этого проблема утешительниц, будучи на самом деле внутренним лево-правым конфликтом, преподносилась исключительно как корейско-японский или межнациональный конфликт. Как только вопрос прав человека в прошлом стал фактором, способным двигать реальную политику, обе стороны его политизировали.

Можно сказать, что законодательное решение проблемы утешительниц оказалось затруднено именно из-за такой политизации движения. В середине 1990-х годов даже консервативная газета Ёмиури Симбун не выступала против фонда. То, что в 2011 году эта же Ёмиури Симбун заняла отрицательную позицию не только к фонду, но и к декларации Коно, свидетельствует о провале движения, если мерилом успеха считать способность привлекать большее число сторонников.

Если бы в то время активисты и организации сосредоточились исключительно на самой проблеме утешительниц, а не на стремлении к реформированию японского общества ради упразднения императорской системы, решение вопроса было бы возможным. Если бы они, признавая сомнения по поводу принудительного увлечения, добились признания структурной принудительности и пришли к соглашению; если бы они не концентрировались только на ограничениях послевоенной Японии или современности, осуждая всех, чьи взгляды отличались от левых, а обратили внимание на потенциал послевоенной Японии и правильно поняли значение действий правительства, проблема утешительниц не осталась бы неразрешенной на протяжении долгих 20 лет.

3. Изменения и перспективы движения поддержки

Однако в последнее время японские организации поддержки начинают демонстрировать поведение, отличающееся от прежнего. Признаки этого появились в брошюре Отчет о деятельности "Общенационального действия 2010", изданной в феврале 2012 года коалицией организаций Общенациональное действие 2010 за решение проблемы военных "утешительниц" японской армии. В этой брошюре, наряду с призывом Давайте направим правительству Японии прошение с требованием принять политическое решение для урегулирования проблемы утешительниц, при упоминании содержания решения предлагается сделать упор на следующие пункты:

(1) Признать ответственность правительства Японии и принести извинения, которые затронут чувства пострадавших.
(2) Направить пострадавшим деньги во искупление грехов (сострадательные выплаты), выплачиваемые из государственной казны.
(3) Выражение гуманитарная позиция это не те слова, которые должна использовать японская сторона, являющаяся виновником. Оно воспринимается как попытка уклонения от ответственности и ранит пострадавших.

Здесь больше не прослеживается прежнее требование законодательного решения. Звучит призыв именно к правительству с требованием принять политическое решение. Кроме того, касательно компенсаций используется не термин репарации, на котором настаивает Корейский совет (Чондэхёп), а выражение деньги во искупление грехов (сострадательные выплаты) то есть именно те слова, которые применялись в Азиатском женском фонде. Формулировка гуманитарная позиция также не отрицается полностью, а лишь указывается, что ее не должна использовать Япония как виновная сторона (даже если это выражение использовалось в Корее).

И вместо привычного клеймления действий как уклонения от ответственности, текст составлен в форме разъяснения того, в каком контексте воспринимаются эти слова. Вместо продвигавшегося годами законодательного решения силами парламента, в качестве способа урегулирования теперь предлагаются средства из государственной казны (этот момент автор позже лично подтвердил в беседе с представителем японской организации поддержки).

Однако, судя по всему, эти изменения разделяют далеко не все активисты в Японии. Иными словами, прогрессивные силы Японии, которые в 1990-е годы уже раскололись из-за отношения к фонду, теперь переживают повторный раскол.

Искренность тех, кто требует еще более глубокого раскаяния и извинений за действия Японской империи, заслуживает высокой оценки, однако их суждения, продиктованные политической позицией, заставили их отвергнуть извинения Японии в 1990-е годы. Все, что не совпадало с позицией прогрессивных левых сил, они безоговорочно причисляли к правым и воспринимали враждебно, связывая все проблемы, порожденные войной и колониальным правлением, исключительно с императорской системой и возлагая всю ответственность на императора. Они полагали, что отсутствие новых законов для решения проблемы утешительниц обусловлено исключительно нежеланием современной Японии нести ответственность за войну и колониализм. Они утверждали, что послевоенная Япония это страна, сотканная из одних лишь подобных ограничений и проблемных эпох, и что эта проблемная послевоенная Япония продолжается в современной Японии.

Однако для того чтобы решить проблему утешительниц, являющуюся проблемой самой Японии, требовался консенсус внутри этого субъекта. Проще говоря, даже при наличии разногласий между прогрессивными и консервативными, левыми и правыми силами, выработка консенсуса была обязательным условием. Фонд 1990-х годов как раз и стал той формой консенсуса, которую коалиционное правительство Японии в начале 1990-х годов смогло реализовать в первую очередь, отказавшись от попыток добиться согласия в парламенте.

Это был не компромисс и не отказ от справедливости, а естественный шаг на пути к выполнению задачи решения реальной проблемы.

Разумеется, требование консенсуса в рамках парламента как органа, представляющего народ, является идеальной целью. Однако консервативные депутаты блокировали решения в парламенте не из-за отсутствия чувства вины за колониальное правление, а скорее из-за сомнений по поводу пункта о принудительном увлечении. Принудительное увлечение могло бы стать преступлением, но, как мы убедились ранее, мобилизация не носила характера государственного преступления. И поскольку это была мобилизация в рамках колониального правления, меры того времени, признавшие структурную принудительность, следует считать разумными, пусть даже это и не осознавалось до конца.

Самое серьезное заключается в том, что бескомпромиссная позиция и поддержка Кореи на протяжении этих 20 лет в итоге вовлекли чиновников и добропорядочных японцев, пытавшихся решить проблему утешительниц, в состояние разочарованного безразличия и антикорейских настроений. С учетом этого японским активистам также необходимо, пока не стало слишком поздно, критически переосмыслить характер своего движения за все эти годы.

Глава 3. Противоречия корейского движения поддержки
1. Заслуги и ошибки сеульского движения Чондэхёп

Статуя девочки-утешительницы без самой утешительницы
Статуя девочки, установленная в декабре 2011 года перед посольством Японии в Сеуле, представляет собой квинтэссенцию образа утешительницы в представлении Совета (Чондэхёп), который отказывается признавать японские извинения и компенсации.

Эта статуя, очевидно, призвана олицетворять утешительницу, которую принуждали к сексуальному труду, однако она выглядит как совсем юная девочка, чей облик никак не ассоциируется с сексуальным контекстом. Иными словами, перед посольством стоит не реальный образ женщины после того, как она стала утешительницей, а образ, предшествовавший этому. Или же, если обратиться к архивным данным, согласно которым средний возраст утешительниц составлял 25 лет, эта статуя репрезентирует лишь исключительные случаи, а не абсолютное большинство реально существовавших совершеннолетних утешительниц. В этом смысле статуя перед посольством не может служить подлинным символом реальных утешительниц. Тем не менее, она заставляет людей думать, будто большинство утешительниц были маленькими девочками, и тем самым укореняет и усиливает коллективную память о девочках-утешительницах.

Короткая стрижка девочки придает ей вид опрятной школьницы. Однако в действительности большинство из них либо вообще не учились в школе, либо получили лишь начальное образование. В этом отношении образ девочки также далек от реальных корейских утешительниц.

То, что девочка изображена босой, заставляет вообразить, будто ее уволокли внезапно, без какой-либо подготовки. Сжатые кулаки и пристальный, пронзительный взгляд выражают ярость из-за того, что ее увели силой. Иными словами, статуя транслирует исключительно образ протестующей, борющейся девочки и полностью скрывает любые другие пласты взаимоотношений с японскими военными. Она также умалчивает о том, что эта ярость могла быть направлена и на кого-то помимо японской армии.

Причина, по которой статуя имеет именно такой вид, кроется в том, что образ борющейся и сопротивляющейся девочки является идеальным воплощением идентичности, с которой корейцы хотят ассоциировать себя. Тот факт, что девочка одета в ханбок, может отчасти отражать историческую реальность, однако это скорее не стремление к реализму, а попытка представить утешительницу в благородном образе дочери нации.

Однако реальные корейские утешительницы были мобилизованы ради государства и [текст скрыт судебным решением] людьми. Статуя перед посольством скрывает эту их сторону.

В результате статуя девочки не показывает ни духа самопожертвования, с которым эти женщины порой шли на это ради своих семей, ни их уязвимости как жертв патриархальной системы, где в продажу чаще шли дочери, а не сыновья, ни виновников среди нас самих, которые уводили их силой. Из-за этого статуя девочки до боли напоминает Ю Гван Сун, которая погибла, оказывая сопротивление Японии.

Пока статуя выражает исключительно протест, в коллективной памяти не остается места для воспоминаний о тех корейских утешительницах, которые носили японские кимоно и японские имена. Их иная повседневная жизнь и память воспоминания о том, как они ухаживали за японскими солдатами, любили их, вместе проводили время и смеялись, всему этому просто нет места в данном пространстве. Нет там и тех утешительниц, которые относились к солдатам сочувственно, воспринимая их как таких же несчастных существ, разделивших с ними общую горькую участь.

Статуя официально именуется Памятником мира. Однако ее глаза, из которых стерта память о прощении, полны обиды и требуют от каждого смотрящего примкнуть к вражде против Японии. По этой причине там не существует и тех утешительниц, которые признавались: Я ненавижу Чосон (Корею) больше, чем Японию. Как результат в этом месте нет корейских утешительниц.

То, что они не смогли вернуться на родину после освобождения, было виной не только Японии, но и нас самих. Иными словами, идеология чистоты, отвергавшая оскверненных женщин, и патриархальное сознание долгие годы мешали им вернуться в родные края. Однако в их памяти жили не только воспоминания о сексуальном осквернении. [Текст скрыт судебным решением]. Проще говоря, оскверненная память колониального прошлого оказалась не нужна освобожденной Корее. Поэтому статуя перед посольством это лишь образ национальной жертвы, из которого и сами участницы событий, и зрители дружно вымарали воспоминания о сотрудничестве и позоре.

Именно поэтому девочка сочетает в себе исключительно образы святой девственности, чистоты и сопротивления. В этом смысле статуя символизирует те 60 с лишним послевоенных лет, в течение которых мы стыдливо предавали забвению или яростно осуждали эти воспоминания, вытесняя их за пределы нашего круга. Иными словами, это символ эпохи, когда мы ни разу не попытались принять и осмыслить себя во всей нашей полноте и сложности. И до тех пор, пока это так, люди, которые сегодня заботливо повязывают жертвенной девочке шарфы, надевают носки и раскрывают над ней зонты, могут теми же самыми руками начать тыкать в нее пальцем, если вдруг узнают, что эти женщины [текст скрыт судебным решением]. Забывая при этом, что рука, толкнувшая столь юную девочку на этот путь еще до того, как она стала утешительницей, была еще одной рукой внутри нас самих.

Корейская утешительница, как и корейский солдат японской армии, это фигура, которая на собственном опыте испытала всю скорбь и унижение колонии, где люди сопротивлялись, но в итоге ломались и шли на сотрудничество. Безусловно, они были рабынями, которых угнали на войну, развязанную Японией, и таскали за собой повсюду, куда бы ни направлялась армия. Но одновременно с этим они были и боевыми товарищами, которые предоставляли сексуальные услуги, лечили и говорили уходящим на фронт солдатам: Вернись живым. Они были корейскими девушками в ханбоках и с косами, но порой становились и изящными Ямато надэсико в японских одеждах и с японскими прическами. Иными словами, наряду с корейскими солдатами японской армии, они были теми, кто самым мучительным образом прожил противоречия колониального строя.

[Текст скрыт] Статуя девочки, выражающая один-единственный шаблонный образ сопротивления и борьбы, не способна передать всю трагедию утешительницы, вынужденной сотрудничать. Попытка помнить их исключительно чистыми, какими они были до того, как стать утешительницами, позволяет нам воображать и сохранять образ нас самих до осквернения, что приносит нам утешение, однако это по-прежнему уход от честного взгляда на то, чем на самом деле являлась колония. Следовательно, статуя перед посольством не является ни подлинной корейской утешительницей, ни отражением нас самих.

Колониальный опыт, который олицетворяют утешительницы, несет в себе слишком много внутренних противоречий, чтобы его можно было просто праздновать или возводить в культ. Именно в этом заключается причина, почему утешительница не может быть Ю Гван Сун. Разумеется, те, кто пользовался системой и инфраструктурой, созданными японским империализмом, точно так же были сотканы из противоречий. Иными словами, колонизация это процесс, при котором каждый член общества неизбежно впадает в состояние своего рода социального расщепления сознания (шизофрении).

В этом смысле, при всей трагичности их положения, опыт корейских утешительниц фундаментально отличается от Холокоста, где евреев преследовали и уничтожали исключительно по факту их рождения. В последнее время Чондэхёп часто сравнивает проблему утешительниц с Холокостом (например, статья Историческая встреча выживших в Холокосте и утешительниц в следующем месяце, ИА Йонхап, 21 ноября 2011 г.), однако [текст скрыт судебным решением] (конечно, были единичные эксцессы, но это абсолютное меньшинство, так что структура принципиально иная). Игнорирование этих различий не более чем проявление искаженного желания вообразить себя абсолютной и безупречной жертвой.

То, чего мы на самом деле безмолвно требуем от утешительницы в образе статуи девочки, пока сами в повседневной жизни благополучно забываем обо всем и остаемся безучастными, это чтобы она вечно оставалась для нас дочерью нации. Проще говоря, мы перекладываем на ее плечи ту роль, которую сами не способны исполнить.

Именно поэтому 14 декабря 2011 года, в ознаменование 1000-й еженедельной демонстрации (так называемых демонстраций по средам), статуя девочки-утешительницы была водружена перед японским посольством. Даже когда все реальные утешительницы покинут этот мир, девочка продолжит стоять на том же месте и осуждать Японию. Даже если сами активисты когда-нибудь прекратят свою деятельность.

В этом смысле статуя девочки это памятник не столько самим утешительницам, сколько идеалам Совета (Чондэхёп). Иными словами, перед нами не корейская утешительница тех лет, а 20 с лишним лет демонстраций и утешительница, превращенная в профессионального активиста.

Родители девочек Хё Сун и Ми Сон, погибших под колесами американской бронемашины, в свое время умоляли: Не убивайте моих несчастных дочерей во второй раз (Чуган Тона, 26 июня 2003 г.), Мы хотим просто остаться со своей семьей и скромно поминать наших девочек (Chosun.com, 4 июня 2012 г.). Они говорили так именно потому, что были родителями этих девочек. Они больше не могли выносить того, как их драгоценные дочери превращаются в символы нации и инструмент антиамериканской борьбы, оставаясь в памяти исключительно как жертвы США. Ведь этот застывший образ пострадавшей девочки навсегда лишает возможности даже вообразить, какими они стали бы прекрасными взрослыми женщинами, как они любили бы и выходили замуж. Подобная инструментализация отнимает покой и мир не только у погибших девочек, но и у их родителей.

Помнить об ущербе, нанесенном Японией, безусловно важно, однако статуя перед посольством отражает лишь половину правды. Поскольку корейская утешительница была жительницей колонии, которая физически не могла оставаться исключительно кореянкой, она не могла обладать какой-то одной-единственной монолитной памятью.

Тем временем статуи девочек начинают распространяться по другим городам Южной Кореи (Тонъён, Гонджу и др.), а также проникают в США. На памятных знаках, установленных в Америке, выбита фраза о 200 тысячах девочек, угнанных силой. В силу этого данные мемориалы выражают лишь официальную государственную память Республики Корея о проблеме утешительниц, но никак не саму суть этого феномена. Установка таких памятников в США была выбрана как способ давления на Японию, однако чем упорнее мы продвигаем лишь одну грань памяти, тем сильнее те, кто отрицает проблему утешительниц, будут цепляться за противоположные аргументы. И до тех пор, пока каждая сторона будет слепо держаться исключительно за свою версию памяти, решение проблемы утешительниц никогда не наступит.

Если бы нашей истинной целью было сопереживание и сохранение памяти о страданиях, через которые прошли утешительницы, то правильнее и уместнее было бы устанавливать эти памятники в местах, где непосредственно находились станции утешения, или там, где эти женщины гибли от ужасов войны. И куда более продуктивно было бы выражать в этих образах не ярость, а скорбь, не гнев, а отчаяние, а также те тяжелейшие противоречия колонии, из-за которых люди были вынуждены вести двоякую жизнь. Нынешняя статуя девочки декларирует мир, но пока этот памятник требует исключительно капитуляции и коленопреклонения Японии, сопротивление с той стороны будет только нарастать. Как результат статуя девочки будет вечно генерировать не мир, а раздор. Экстремальное охлаждение корейско-японских отношений, начавшееся сразу после установки статуи зимой 2011 года, служит тому прямым доказательством. Более того, эта статуя заставила отвернуться от Кореи или впасть в безразличие не только правых радикалов, но и вполне благожелательно настроенных, сознательных граждан Японии. Эта статуя сейчас лишь тормозит реальное решение проблемы.

Власть Чондэхёп и национальная власть

Упомянутая ранее бабушка Сим Ми Джа в своем завещании подвергла Чондэхёп жесткой критике (свидетельства доступны на сайтах вроде e-City News от 2 августа 2012 г.). Согласно ее словам, она была единственной признанной правительством Японии военной утешительницей из Кореи и возглавляла организацию бывших утешительниц под названием Общество цветов мугона (Мугёнхва джамэхои), созданную в 1992 году. Однако позже, по ее утверждению, Чондэхёп, состоящий из северокорейских агентов, буквально вышвырнул и растоптал их организацию. Она заявляла, что Чондэхёп импортирует утешительниц из-за границы, чтобы использовать их на еженедельных демонстрациях в качестве попрошаек, и в 2004 году даже подала судебный иск с требованием вынести судебный запрет на сбор пожертвований и принудительное привлечение к митингам со стороны Чондэхёп и Дома деления (Нанум-ый чип). Более того, она утверждала, что руководство Чондэхёп сделало карьеру за их счет, а выходцы из этой организации, став депутатами Национальной ассамблеи, публиковали лживые отчеты о парламентской деятельности, приписывая себе работу по теме утешительниц, которой они никогда не занимались. Трудно судить, насколько достоверны эти полные боли излияния.

Она столкнулась с конфликтом против Чондэхёп на самых ранних этапах и пыталась взывать к общественности, однако ее голос так и не был услышан в публичном пространстве. И то, что этот сложнейший для нее процесс остался абсолютно неизвестным нашему обществу, наглядно демонстрирует колоссальную разницу в силе между непосредственной пострадавшей и организацией поддержки. На самом деле, по мере того как проблема утешительниц приобретала в корейском обществе огромный резонанс и сопутствующее политическое влияние, Чондэхёп превратился в мощный властный институт.

Фактически, в корейском обществе еще никому не удавалось одержать верх над организациями поддержки и стоящими за ними утешительницами. Профессор, чьи слова были искажены и истолкованы как утверждение, будто утешительницы являлись официальными проститутками (государственными публичными женщинами), под шквалом критики со стороны Чондэхёп в итоге был вынужден поехать в Дом деления и принести унизительные извинения. Актриса, которую обвинили в попытке создать фотоальбом на тему утешительниц, также приехала в Дом деления, где сожгла фотопленку и извинялась на коленях. Таким образом, те, кто осмеливался говорить что-то, идущее вразрез с мнением Чондэхёп, не просто подвергались критике они оказывались перед необходимостью совершать акты покаяния перед всей нацией, репрезентируемой утешительницами и организациями поддержки. Незаметно для всех Чондэхёп стал выступать от лица всей нации, и сила этого института стала абсолютной.

В результате деятельности Чондэхёп в Корее окончательно закрепился образ никогда не извиняющейся Японии, хотя в действительности в 2012 году Япония предприняла очередную попытку сделать дополнительные шаги навстречу. Это стало реакцией на жесткое требование президента Ли Мён Бака во время корейско-японского саммита в Киото в декабре 2011 года. Весной 2012 года Япония кулуарно предложила план, состоящий из официальных извинений премьер-министра, дополнительных компенсаций и личного визита посла Японии к утешительницам.

Зондирование почвы по поводу извинений премьер-министра и компенсаций: Корея выражает недовольство, соглашение не достигнуто
Когда заместитель главного секретаря кабинета министров Цуёси Сайто посетил Корею в апреле, стало известно (11 числа), что он предложил администрации президента Кореи вариант решения проблемы бывших военных утешительниц, включающий извинения со стороны премьер-министра Ёсихико Ноды и выплаты. Корейская сторона выразила недовольство, потребовав от японской стороны сначала узнать позицию самих организаций поддержки утешительниц, в результате чего соглашение не было достигнуто. (Хоккайдо Симбун, 12 мая 2012 г.)

Это предложение планировалось официально выдвинуть в ходе корейско-японского саммита в середине мая, и для этого велись закрытые предварительные переговоры, однако из-за невозможности согласовать позиции японская сторона в итоге не стала озвучивать предложение официально.

Собственно, за несколько дней до этого газета Асахи Симбун уже сообщала: Японское правительство 13 числа приняло окончательное решение воздержаться от выдвижения варианта решения проблемы бывших военных утешительниц на предстоящем японо-корейском саммите в Пекине. Ранее, реагируя на запросы корейской стороны, планировалось представить (наработанный японской стороной план) именно на этой встрече лидеров, однако в ходе предварительных консультаций позиции согласовать не удалось. Во время визита президента Кореи Ли Мён Бака в Японию в декабре прошлого года японская сторона заявляла, что "постарается проявить мудрость с гуманитарных позиций", и правительства двух стран начали координацию с прицелом на нынешний саммит. Япония направляла официальных лиц МИД в Корею для прощупывания новых мер гуманитарной поддержки, но стороны не пришли к согласию (9 мая 2012 г.).

В то время оба правительства опровергли эти факты. Японское правительство сделало это, опасаясь критики со стороны тех правых сил, которые выступали против каких-либо компенсаций в принципе. Корейское же правительство поспешило выступить с опровержением из страха перед критикой за то, что оно согласилось на вариант урегулирования, не являющийся законодательным решением.

Появление такого предложения стало возможным благодаря тому, что внутри Демократической партии Японии находились высокопоставленные министры, искренне стремившиеся решить этот узел. Однако официальные лица Чхонвадэ (администрации президента Кореи) отвергли предложение Японии. И причина этого, как видно из формулировки потребовали узнать позицию организаций поддержки, заключалась исключительно в том, что правительство оглядывалось на Чондэхёп. Корейское правительство, которое всего полгода назад на государственном уровне громко требовало от Японии решить проблему утешительниц, в тот самый момент, когда Япония начала реальное движение, малодушно спряталось за спины активистов.

Эта ситуация во многом была следствием того, что в марте 2012 года, когда президент Ли Мён Бак обмолвился, что проблему утешительниц можно было бы решить в формате гуманитарных мер, Чондэхёп немедленно выступил с заявлением, в котором резко осудил президента. После мартовских заявлений президент повторил аналогичный тезис в июне, и тогда Министерству иностранных дел Кореи пришлось оправдываться, заявляя, будто корейское правительство по-прежнему настаивает исключительно на законодательном решении и что такова же истинная воля президента. МИД, который летом 2011 года был вынужден начать требовать от Японии урегулирования проблемы утешительниц под давлением вердикта Конституционного суда, в ситуации, когда затронувший тему гуманитарных мер президент подвергся атаке со стороны Чондэхёп, встал на сторону организации, а не главы собственного государства.

Однако корень этой силы кроется даже не в самом Чондэхёп, а в том, что абсолютное большинство граждан и средств массовой информации Республики Корея полностью разделяют оптику этой организации. Другими словами, эту ситуацию создаем мы сами. Это прямой результат того, что на протяжении 20 лет наше общество не хотело видеть и слышать никакой другой информации, кроме той, которую поставлял Чондэхёп.

Начиная с 1990-х годов в Южной Корее фигура утешительницы превратилась в священный символ угнетенного колониального Чосона. Именно поэтому в конце 2011 года бывшую утешительницу приглашают на торжественную новогоднюю церемонию удара в колокол в павильоне Посингак, а кандидаты в президенты от правящих и оппозиционных сил, такие как Мун Чжэ Ин или Ким Ду Гван, во время своих праймериз в обязательном порядке отправляются на встречи с ними (Пусан Ильбо, 16 августа 2012 г.). Утешительница стала главной репрезентацией слабого и незащищенного человека, требующего заботы и опеки. И Чондэхёп, защищающий и поддерживающий этот символ, за последние 20 лет сконцентрировал в корейском обществе колоссальное влияние. Тот факт, что связанные с Чондэхёп функционеры становились министрами или депутатами парламента, наглядно это подтверждает. Так сила Чондэхёп незаметно выросла до масштабов, позволяющих диктовать условия даже президенту страны.

Изначально Чондэхёп зародился на исходе 1980-х годов как продукт слияния демократического протестного движения, христианских организаций и женских правозащитных групп (профессор Ямасита Ёнъэ). Это была не просто женская ассоциация, а оформившееся прогрессивное крыло, получившее возможность громко заявить о себе в Корее лишь в конце 1980-х. То, что начиная с 1997 года прогрессивные силы удерживали государственную власть на протяжении 10 лет, послужило мощным катализатором для взрывного роста Чондэхёп. Точные масштабы государственного финансирования этой структуры неизвестны, однако именно в этот период выходцы из данной группы занимали кресла депутатов и министров, а в XXI веке организация превратилась в ключевого игрока, чье слово имеет критический вес по любым вопросам корейско-японских отношений, включая саммиты на высшем уровне.

После роспуска Азиатского женского фонда и прекращения правления прогрессивных администраций в Корее тема Чондэхёп и утешительниц на некоторое время выпала из фокуса пристального внимания общественности обеих стран. Но в 2011 году, когда Конституционный суд вынес исторический вердикт, признавший бездействие правительства в вопросе урегулирования проблемы утешительниц противоречащим Конституции, Чондэхёп вновь развернул бурную деятельность. То, что Чондэхёп даже в период консервативного правительства Ли Мён Бака умудрился получить от государства 500 миллионов вон на создание своего музея, наглядно демонстрирует его колоссальное влияние.

В то же время Ассоциация семей жертв Тихоокеанской войны, являющаяся точно такими же пострадавшими от действий японского милитаризма, никогда не получала и доли того внимания, которое приковано к Чондэхёп. Это связано с тем, что движение Чондэхёп изначально тесно интегрировано не только с чистым национализмом, но также с феминистским дискурсом и всем блоком прогрессивных левых сил. В 2012 году, когда корейское правительство пыталось продвинуть подписание Соглашения о генеральной безопасности военной информации (GSOMIA) с Японией, Чондэхёп обрушился на власть с обвинениями в прояпонской сущности до мозга костей, что в очередной раз обнажило их прямую принадлежность к левому политическому лагерю. Однако из-за того, что проблема утешительниц подавалась исключительно как вопрос женщин нации, данный политический контекст долгое время оставался завуалированным.

Принадлежность к прогрессивному лагерю сама по себе, разумеется, не является проблемой. Проблема заключается в том, что, несмотря на наличие множества внутренних перекосов и деформаций (аналогично японскому движению поддержки), ни прогрессивные силы, ни феминистское сообщество Кореи так и не смогли запустить механизмы внутреннего самоочищения и критической рефлексии.

Японское предложение в мае 2012 года было вторым реальным историческим шансом окончательно закрыть проблему утешительниц. Если Япония больше никогда не предпримет подобных шагов, возможно, настанет день, когда нам придется признать, что та возможность была последней. В то время японское правительство из-за кризиса вокруг АЭС Фукусима, проблем Окинавы и налоговых споров находилось в состоянии политического окружения и цугцванга, когда роспуск парламента мог произойти в любой момент. Ходили устойчивые слухи, что в случае смены кабинета будет сформирована коалиция с ЛДП. Очевидно, что ожидать сохранения министерских постов за умеренными представителями Демократической партии в корейско-японских делах при приходе к власти гораздо более жестко настроенной ЛДП не приходилось. (И в реальности вскоре ЛДП действительно триумфально вернулась к власти, а премьер-министром вновь стал Синдзо Абэ, который с самого начала жестко критиковал корейскую позицию по утешительницам злая ирония судьбы).

Осознавали ли в тот момент Чондэхёп и корейское правительство, что без появления каких-либо экстраординарных внешних факторов проблема утешительниц рискует остаться нерешенной навсегда? О тех маневрах японской стороны пресса сообщила уже постфактум, после того как они были отвергнуты. То, что корейские власти даже не попытались донести суть японских предложений до самих бабушек-утешительниц и узнать их личное мнение, стало фатальной, катастрофической ошибкой. Правительство до такой степени парализовал страх перед Чондэхёп, поскольку любые действия наперекор этой организации мгновенно трактовались как шаг против национальных чувств и вызывали шквал уничтожающей критики.

Корейское общество оказалось в ситуации, когда оно физически не способно сформировать никакой альтернативный взгляд, отличный от позиции Чондэхёп, поскольку журналисты и профильные академические круги попросту не доносили до граждан иную информацию.

Можно без преувеличения констатировать, что начиная с 1990-х годов массовое восприятие Японии в Корее было сформировано под влиянием двух главных факторов: бестселлера Чон Ё Ок Японии нет и идеологических установок Чондэхёп по проблеме утешительниц. Безусловно, после официального открытия корейского рынка для японской массовой культуры в 1998 году, благодаря свободному доступу к японским дорамам и фильмам, а также через дискуссии вокруг учебников истории, понимание Японии обычными гражданами стало несравнимо глубже, чем раньше. Однако параллельно с этим пониманием, в зеркальной пропорции, тезисы о никогда не раскаивающейся Японии и бесстыдной Японии укоренились в массовом сознании еще крепче прежнего. И фигура утешительницы превратилась в священный символ земли Кореи, которую необходимо защищать любой ценой, что наглядно иллюстрируют слова бывшей утешительницы Ли Ён Су в интервью Ёнам Ильбо (сентябрь 2012 г.): Я это Токто (острова Лианкур), а Токто это я. Таким образом, любые дискуссии вокруг утешительниц превратились для Южной Кореи в бескомпромиссную битву за национальное самолюбие.

Однако японское правительство официально приносило извинения, а весной 2012 года предприняло попытку сделать это снова. И в будущем вероятность того, что требуемое Чондэхёп законодательное решение силами японского парламента когда-либо состоится, равна нулю. Причина этого кроется в договоре 1965 года, а также в том, что [текст скрыт судебным решением] точка зрения; если эксцессы и имели место, они рассматриваются исключительно как индивидуальные уголовные преступления отдельных лиц на местах, из-за чего квалифицировать систему как государственное преступление с юридической точки зрения невозможно.

Те утешительницы, которые в свое время согласились принять выплаты от Азиатского женского фонда, были подвергнуты тотальному остракизму и забвению, поскольку их поступок был расценен как позорная капитуляция перед лицом справедливости, формулируемой Чондэхёп. Их обвинили в беспринципном компромиссе ради денег. Подобная жесткая позиция отторжения и сопротивления вполне объяснима и естественна для левых сил, исторически боровшихся против Империи. Однако в данном конкретном случае сопротивление, изначально несшее в себе антиимперский освободительный пафос, незаметно для самого себя переродилось в тоталитарную национальную власть. Организация сама примерила на себя функции государства, полностью подавляя и запрещая проявление личной индивидуальной воли самих пострадавших. Это было подано под соусом защиты национальной гордости и встретило горячий отклик всего общества, однако реальные бразды правления этим движением безоговорочно удерживало левое крыло. То, что Чондэхёп с 1990-х годов активно солидаризировался с японскими левыми интеллектуалами и выстраивал каналы тесного взаимодействия с Северной Кореей, обусловлено именно их общей идентичностью сил, борющихся против Империи.

Однако левые силы, чьим изначальным предназначением является борьба против угнетения человеческой свободы империализмом, в этой точке сами надели маску репрессивного государства и начали подавлять утешительниц. В движении после 2000-х годов, когда темой борьбы были провозглашены права женщин, корейским активистам удалось добиться колоссального международного признания и медийного успеха на мировой арене. Однако права конкретных пожилых корейских женщин, чье личное мнение не совпадало с генеральной линией организации поддержки, внутри этого движения были полностью растоптаны.

Главная трагедия заключается в том, что понимание этого узла как проблемы, порожденной именно спецификой колониального господства (с чего, собственно, и начиналось движение), к сегодняшнему дню полностью испарилось. Это прямой результат того, что после 2000-х годов, в рамках выстраивания альянсов с международными организациями, акцент был смещен исключительно в сторону универсальной концепции нарушения прав женщин в ходе войн. Как следствие, глубинная историческая специфика и уникальный характер взаимоотношений между корейскими утешительницами и японской армией оказались окончательно стерты из повестки. Развернутое Чондэхёп международное движение на глобальной сцене изначально несло в себе это непреодолимое внутреннее противоречие.

2. Переосмысление требований сеульского Совета (Чондэхёп)

Грех или преступление

Конкретные требования Совета (Чондэхёп) к Японии формулируются следующим образом: Признание вины за преступления против "утешительниц" японской армии, установление истины, извинения на основании резолюции парламента, юридические репарации, фиксация в исторических учебниках, возведение мемориала и архивного центра, наказание ответственных лиц.

Требование признать проблему утешительниц преступлением, по всей видимости, направлено на то, чтобы зафиксировать юридическую ответственность и получить на этом основании репарации. Сам акт покупки женщины за деньги является обращением с человеком как с товаром, поэтому сексуальные действия на станциях утешения бесчеловечны по своей природе, даже если они не сопровождались физическим насилием. Однако то, что система бесчеловечна, еще не означает, что её можно автоматически квалифицировать как преступление. Мы начинаем называть действия преступлением только тогда, когда создаются законы и меняются системы для предотвращения подобных явлений, а конкретные поступки нарушают установленные правила. Поскольку изнасилования и насилие в отношении утешительниц официально были запрещены (издание Принуждение 5, с. 36), трудно утверждать, что это преступление совершало само государство. Иными словами, можно возложить на государство ответственность за саму идею и планирование системы, но поскольку страдания утешительниц физически причинялись владельцами станций (сутенерами) или конкретными солдатами, квалифицировать действия военных как государственное преступление юридически некорректно. Факты свидетельствуют о том, что изнасилования и избиения со стороны солдат, хотя частично и замалчивались, официально наказывались, поэтому данные деяния следует рассматривать как индивидуальные преступления.

Главное же заключается в том, что Япония, хоть и не признала это преступлением в форме согласия с тезисом о принудительном увлечении со стороны армии, тем не менее взяла на себя моральную ответственность, что де-факто означает признание этих действий грехом.

Что касается установления истины, то правительство Японии и Азиатский женский фонд уже обнаружили, систематизировали и опубликовали внушительный объем архивных документов в ходе проведенных ими расследований. Сборники материалов и официальный сайт Азиатского женского фонда признают, что данная система планировалась японским государством и армией.

Поскольку самих утешительниц к настоящему моменту в живых осталось очень мало, вероятность того, что живы непосредственные причастные к этому лица с японской стороны, крайне мала. Более того, если требовать наказания ответственных лиц, то в список ответственных придется включить торговцев людьми и их пособников, и в таком случае эта стрела может повернуться в нашу собственную сторону. Кроме того, если международное сообщество узнает о том, что положение корейских утешительниц не во всем идентично положению голландских секс-рабынь или китайских жертв изнасилований, и что в случае с корейцами именно корейские торговцы выступали субъектами купли-продажи людей, вряд ли стоит ожидать, что Европа или США продолжат безоговорочно поддерживать позицию Южной Кореи.

Это справедливо и в отношении того факта, что армия, нуждавшаяся в утешительницах, обращалась с запросами на их набор к генерал-губернаторствам Кореи или Тайваня. Нельзя безапелляционно утверждать, что в намерения японской армии входил набор женщин именно с помощью обмана или мошенничества, даже если им требовались выездные военные утешительницы, готовые отправиться на отдаленные театры военных действий. Торговцы людьми, узнав о спросе со стороны армии, в большинстве случаев прибегали к обману и уловкам для их вербовки; японская армия порой закрывала на это глаза, однако официально вела борьбу с подобными практиками. И раз борьба велась, то именно этот контроль и отражает официальную позицию японской армии в отношении торговли людьми. Возникла ситуация, при которой корейские женщины оказались в условиях жестокой эксплуатации из-за того, что японская армия допустила, молчаливо одобряла и использовала эту систему, однако возложить всю вину за это исключительно на японскую армию невозможно. С учетом этих обстоятельств использование станций утешения не может быть квалифицировано как государственное преступление.

Если требовать повторного включения проблемы утешительниц в школьные учебники (откуда она постепенно исчезает из-за жесткого отпора тех, кто не согласен с формулировкой принудительный угон), нужно быть готовыми к тому, что в учебниках будут отражены все эти многогранные факты. Разумеется, даже в этом случае значение уроков о об ответственности Японии за колониальное правление ничуть не уменьшится. Осмыслить проблемы японского колониального господства можно в полной мере и без того, чтобы выпячивать исключительно жертвенность утешительниц.

Японская армия нуждалась в утешительницах для того, чтобы предоставить солдатам суррогатную повседневность, включающую удовлетворение базовых человеческих потребностей, включая половое влечение, взамен обычной жизни, которой они были лишены на фронте. Реальная картина обычных станций утешения заключалась в том, что армия брала под контроль и администрировала уже существовавшие городские публичные заведения либо создавала новые вблизи дислокации войск, стремясь упорядочить хаотичное сексуальное поведение солдат и контролировать распространение венерических заболеваний. В число этих заведений входили и станции на оккупированных территориях. Наряду с ними существовали местные станции утешения на Филиппинах или в Китае, где работали женщины из числа жительниц оккупированных стран, часть из которых была похищена или уведена силой, в то время как другие ранее трудились в индустрии развлечений. Однако корейские утешительницы, по сути, мобилизовались для утешения японских военных (включая и корейцев в рядах японской армии), принимая на себя нужды солдат в качестве таких же японцев (подданных империи). Оказавшиеся перед нами пострадавшие это те женщины, которые в дополнение к системному насилию со стороны всеобщей структуры утешения столкнулись на местах с личным физическим насилием, изнасилованиями и другими преступлениями. И субъектами этого насилия, изнасилований и принудительных абортов порой выступали именно торговцы-сутенеры.

Если корейские утешительницы рассматривались как военное имущество, то изнасилованные голландские или китайские женщины были военными трофеями. Безусловно, будь то трофеи или имущество, они эксплуатировались как вещи японскими мужчинами, поэтому извинения со стороны Японии как патриархального государства совершенно естественны. Однако в таком случае аналогичной критики не смогут избежать и США, которые после поражения Японии пользовались созданными японцами станциями утешения, а во время Корейской войны использовали станции, организованные уже корейским правительством. Причина, по которой США до сих пор занимали сторону Кореи в этом вопросе, кроется лишь в том, что никто не указывал на их собственные проблемы со станциями утешения.

Более того, нельзя полностью исключать вероятность того, что корейские солдаты, служившие в рядах японской армии, не только пользовались станциями утешения в своей стране, но и сами совершали насилие в отношении японских утешительниц. Главная героиня книги Караюки-сан вспоминала, что коллективная травля, которой она подверглась в Корее со стороны корейских рабочих, осталась психологической травмой на всю её жизнь. Возможно, это был выплеск колониальной ярости на женщину врага, однако агрессивные действия не могут быть оправданы травмирующим статусом самого нападавшего. Наконец, нельзя исключать и того, что среди корейских солдат, пользовавшихся станциями утешения, были те, кто вместе с японскими военными участвовал в изнасилованиях китайских женщин. Известны факты, что даже сами утешительницы порой вместе с корейскими надзирателями глумились над военнопленными союзных войск (Пак Юха, 2009).

Колонизация как раз и была ситуацией, сопряженной с подобными глубокими внутренними противоречиями. Если требовать от Японии фиксации в истории, нужно быть готовыми к тому, что зафиксированы будут и эти противоречия. Даже если корейцам на местах приходилось становиться большими японцами, чем сами японцы, чтобы заслужить признание в империи, мы не можем закрывать глаза на эти изломы истории.

Официальные извинения и юридическая ответственность
Оставшимися вопросами являются юридические репарации, а также извинения и компенсации на основании резолюции парламента. Это главные требования Совета (Чондэхёп). Однако эти требования, как уже отмечалось, не только не имеют шансов на практическую реализацию, но и не обладают достаточными юридическими основаниями.

Как упоминалось ранее, в марте 2012 года Совет (Чондэхёп) выступил с заявлением, в котором подверг резкой критике инициативу президента Ли Мён Бака о гуманитарных мерах:

Президент Ли Мён Бак должен не подыгрывать утверждениям японского правительства о "гуманитарном урегулировании", а официально потребовать от правительства Японии выполнения юридической ответственности!

21 марта президент Ли Мён Бак в преддверии II Саммита по ядерной безопасности в Сеуле провел совместную пресс-конференцию для отечественных и зарубежных СМИ, на которой заявил, что проблему военных "утешительниц" японской армии "нужно решать скорее с гуманитарной, нежели с юридической стороны". Мы заявляем решительный протест против этих слов, которые полностью игнорируют чувства пострадавших и уводят в сторону от сути проблемы.

Все эти годы пострадавшие от системы военных "утешительниц" и Совет (Чондэхёп) требовали от правительства Японии раскрытия правды об этих преступлениях, официальных извинений и юридических репараций на основе раскаяния, чтобы восстановить честь и человеческое достоинство жертв. Проблема "утешительниц" это институциональное преступление, которое планировалось и осуществлялось тогдашним японским государством, и этот вопрос должен быть решен юридически на основе признания государственной ответственности со стороны правительства Японии. Как показал крах "Азиатского женского фонда мира", который японское правительство до сих пор с гордостью рекламирует, проблему невозможно решить через "гуманитарную поддержку", перекладывающую ответственность с государства на частный сектор... (далее опускается)

Совет (Чондэхёп) неизменно продолжает называть проблему утешительниц институциональным преступлением. А фонд они воспринимают как структуру, переложившую ответственность на частный сектор. Разумеется, они полностью умалчивают о том, что компенсации от фонда приняло немалое число утешительниц. В нашем обществе по-прежнему сохраняется репрессивная структура, при которой женщины, согласившиеся на выплаты со стороны Японии, физически не могут открыто заявить о себе.

Однако 61 человек, принявший помощь от фонда, это цифра, вполне сопоставимая с числом тех 60 с небольшим выживших женщин, которые подавали иск в Конституционный суд. И из этого числа на уличных митингах сегодня появляется лишь буквально несколько человек. Было бы необходимо выяснить, что на самом деле думают те женщины, которые не приходят на эти демонстрации.

Женщина, работавшая в прошлом в южнокорейских специальных зонах (кичжичхон приармейские поселки у баз США), вспоминая моменты, когда она рассказывала о своем опыте наряду с бывшими утешительницами, делится следующим наблюдением. Во время лекционного тура по США, организованного с целью привлечь внимание к улучшению положения женщин в приармейских зонах и оказать помощь детям, рожденным от американских солдат, она столкнулась с тем, что её личная история использовалась организаторами совершенно не так, как она задумывала:

Жизнь без надежды. Люди, которые за всю свою жизнь ни разу не смогли сделать то, что им искренне хотелось, или добиться своей цели. Это были мы. Поэтому я хотела рассказать о надежде в этой жизни, о том, как мы выстояли вопреки реальности. Я хотела рассказать о гордости, о том, как мы отчаянно боролись, разбивая палатки, чтобы начать жизнь заново, и о том, что послужило толчком к моим внутренним изменениям. Хотела рассказать и о силе веры, на которую могла опереться. Однако принимающая сторона хотела, чтобы я концентрировалась преимущественно на том, почему мне было мучительно заниматься проституцией с американцами, на моем опыте мыслей о самоубийстве, и требовала разворачивать дискуссию вокруг критики военной политики. (Ким Ёнджа, с. 273)

Она также не скрывает своего глубокого отчуждения от того, как активисты использовали их судьбы:

Мне было непонятно, зачем организаторы раздували смерть одной из женщин в приармейской зоне, вывешивая лозунги за вывод американских войск и против импорта риса (с. 253). Я плохо разбираюсь в женском движении, но на тех мероприятиях главными героями выступали женщины-активистки, а реальные женщины из этих зон были лишь массовкой, актерами второго плана (с. 255).

В данном случае мы снова видим, как интересы отдельного человека приносятся в жертву политическому движению против государства. В этом заключается горькая ирония движения, которое само годами критиковало государственный национализм.

До сих пор наше общество хотело видеть в пострадавших не столько их самих как личностей, сколько инструмент для конструирования образа независимого, сильного государства и себя как его полноценных граждан. Однако это чувство продиктовано исключительно национальной травмой страны, пережившей колониальное господство. Более того, структуры, поддерживающие этот эмоциональный накал, консервируют нашу собственную травму, не позволяя ей окончательно исцелиться. Существуют силы, заинтересованные в том, чтобы вместо понимания и примирения продолжались бесконечный гнев и вражда.

Первоначально Совет (Чондэхёп) собирал пожертвования непосредственно для поддержки самих утешительниц. После того как все утешительницы начали получать пособия от корейского правительства и их бытовые условия улучшились, организация переключилась на сбор средств для строительства своего музея (в этих сборах, к слову, активно участвовали и сознательные граждане Японии).

Затем они собирали средства на возведение мемориалов (статуй девочек), а с марта 2013 года развернули глобальную международную кампанию по сбору 100 миллионов подписей по всему миру.

Однако если движение продолжит опираться исключительно на те требования, которые выдвигаются сегодня, оно никогда не приведет к реальному урегулированию проблемы. И в таком случае возникает закономерный вопрос: ради чего на самом деле существует движение Совета (Чондэхёп)?

3. Анализ вердикта Конституционного суда

Позиция пострадавших и Корейско-японское соглашение 1965 года
Толчком к тому, что проблема утешительниц снова оказалась в центре бурных дискуссий в конце 2011 года, послужить решение, вынесенное Конституционным судом Республики Корея 30 августа 2011 года. Суд после пяти лет рассмотрения удовлетворил иск, поданный Советом (Чондэхёп) и 64 утешительницами, в котором утверждалось, что бездействие корейского правительства, не предпринимающего должных усилий для решения проблемы утешительниц с Японией, противоречит Конституции. Именно этот вердикт заставил президента Ли Мён Бака, который до этого момента демонстрировал полное безразличие к данной теме, внезапно занять жесткую позицию и потребовать от премьер-министра Японии немедленного урегулирования на саммите в декабре 2011 года. И когда переговоры зашли в тупик, президент совершил неожиданный демонстративный визит на острова Токто, что привело к тотальному охлаждению корейско-японских отношений. Таким образом, этот вердикт, с одной стороны, заставил Японию начать маневры, но с другой стал первопричиной глубокого кризиса в отношениях двух стран.

Резолютивная часть вердикта Конституционного суда гласит:

Признать неконституционным бездействие ответчика, выразившееся в том, что он не предпринял шагов для разрешения спора между Республикой Корея и Японией касательно интерпретации Соглашения, в соответствии с процедурами, установленными статьей 3 указанного Соглашения, в отношении вопроса о том, были ли аннулированы права истцов на получение компенсаций в качестве военных утешительниц японской армии на основании статьи 2 пункта 1 "Соглашения об урегулировании проблем в отношении собственности и претензий и о экономическом сотрудничестве между Республикой Корея и Японией". (Сборник судебных решений Конституционного суда, 23-2, с. 370)

Предметом судебного разбирательства был юридический спор вокруг интерпретации пункта 3 статьи 2 Соглашения 1965 года были ли аннулированы личные права граждан на претензии данным международным договором, и суд пришел к выводу, что они не были аннулированы. На этом основании суд счел неконституционным бездействие исполнительной власти, которая не прилагает дипломатических усилий для защиты этих неликвидированных личных прав своих граждан. Данный судебный прецедент исчерпывающе объясняет, почему Министерство иностранных дел Кореи, до 2012 года сохранявшее относительно взвешенную и дистанцированную позицию по отношению к Чондэхёп, внезапно начало действовать так, словно полностью приняло все требования этой организации. МИД оказался в ситуации, когда отказ от следования курсу Чондэхёп автоматически квалифицировался как нарушение Конституции страны, из-за чего ведомство полностью лишилось возможности принимать самостоятельные дипломатические решения.

Суть судебного разбирательства сводилась к спору вокруг толкования вопроса о том, были ли личные права граждан на предъявление претензий аннулированы статьей 2 пунктом 1 Соглашения 1965 года, и Конституционный суд пришел к выводу, что они не были уничтожены. На этом основании суд счел неконституционным бездействие исполнительной власти, которая не предпринимает усилий для возвращения этих неотчужденных личных прав граждан. Этот судебный прецедент исчерпывающе объясняет, почему Министерство иностранных дел, до 2012 года сохранявшее относительно взвешенную позицию по отношению к Чондэхёп, внезапно начало действовать так, словно полностью приняло все требования этой организации. МИД оказался в ситуации, когда отказ от ведения дел в соответствии с требованиями утешительниц и Чондэхёп квалифицировался как нарушение Конституции страны, из-за чего ведомство полностью лишилось возможности принимать самостоятельные решения.

Но чем же на самом деле являлось это соглашение Соглашение об урегулировании проблем в отношении собственности и претензий и об экономическом сотрудничестве между Республикой Корея и Японией, выступающее приложением к Договору об основах отношений между Республикой Корея и Японией, на котором базируется логика суда?

Республика Корея и Япония, желая урегулировать проблемы, касающиеся собственности двух стран и их граждан, а также претензий между двумя странами и их гражданами, и желая развивать экономическое сотрудничество между двумя странами, согласились о нижеследующем:

Статья 1

1. Япония предоставляет Республике Корея:
   (a) Продукцию Японии и услуги японских граждан общей стоимостью в эквиваленте 300 миллионов долларов США ($300,000,000) по текущему курсу 108 миллиардов японских иен (108,000,000,000 иен) на безвозмездной основе в течение 10 лет со дня вступления в силу настоящего Соглашения. Ежегодное предоставление продукции и услуг ограничивается суммой, эквивалентной 30 миллионам долларов США ($30,000,000) по текущему курсу 10,8 миллиарда японских иен (10,800,000,000 иен). Если ежегодное предоставление не достигает этой суммы, остаток добавляется к сумме предоставления на следующий и последующие годы. Однако ежегодный лимит предоставления может быть увеличен по соглашению между правительствами обеих договаривающихся стран.

(b) Долгосрочные низкопроцентные займы на общую сумму в эквиваленте 200 миллионов долларов США ($200,000,000) по текущему курсу 72 миллиарда японских иен (72,000,000,000 иен). Данные займы предназначены для закупки Республикой Корея продукции Японии и услуг японских граждан, необходимых для реализации проектов, запрашиваемых правительством Республики Корея и определяемых на основании соглашений, заключаемых в соответствии с пунктом 3. Займы предоставляются в течение 10 лет со дня вступления в силу настоящего Соглашения. Данные займы осуществляются через Фонд заграничного экономического сотрудничества Японии, и правительство Японии принимает необходимые меры для обеспечения фонда средствами, необходимыми для равномерного ежегодного выполнения данных займов. Указанные предоставления и займы должны быть полезными для экономического развития Республики Корея.
2. Правительства обеих договаривающихся стран учреждают совместный комитет, состоящий из представителей обоих правительств, в качестве консультативного органа между двумя правительствами, уполномоченного давать рекомендации по вопросам, связанным с реализацией положений настоящей статьи.
3. Правительства обеих договаривающихся стран заключают необходимые соглашения для реализации положений настоящей статьи.

Статья 2

1. Обе договаривающиеся страны подтверждают, что проблемы, касающиеся собственности, прав и интересов обеих договаривающихся стран и их граждан (включая юридических лиц), а также претензий между договаривающимися странами и их гражданами, урегулированы полностью и окончательно, включая те, что предусмотрены статьей 4(a) Мирного договора с Японией, подписанного в городе Сан-Франциско 8 сентября 1951 года.
2. Положения настоящей статьи не затрагивают следующее (за исключением того, что стало объектом специальных мер, принятых каждой из договаривающихся стран до дня подписания настоящего Соглашения):
   (a) Собственность, права и интересы лиц, являющихся гражданами одной из договаривающихся стран, которые проживали на территории другой договаривающейся страны в период с 15 августа 1947 года по день подписания настоящего Соглашения.
   (b) Собственность, права и интересы одной из договаривающихся стран и её граждан, которые были приобретены в ходе обычных контактов после 15 августа 1945 года или перешли под юрисдикцию другой договаривающейся страны.
3. При условии соблюдения положений пункта 2, в отношении мер, касающихся собственности, прав и интересов одной из договаривающихся стран и её граждан, находящихся под юрисдикцией другой договаривающейся страны на день подписания настоящего Соглашения, а также в отношении всех претензий одной из договаривающихся стран и её граждан к другой договаривающейся стране и её гражданам, возникших по причинам, имевшим место до указанной даты, никакие требования не могут быть предъявлены.

Статья 3

1. Любой спор между договаривающимися странами относительно толкования и реализации настоящего Соглашения разрешается в первую очередь по дипломатическим каналам.
2. Спор, который не удалось разрешить в соответствии с положениями пункта 1, передается для принятия решения в арбитражную комиссию, состоящую из трех арбитров. Комиссия формируется следующим образом: в течение 30 дней со дня получения правительством одной договаривающейся страны от правительства другой договаривающейся страны ноты с запросом об арбитражном разбирательстве спора, каждое правительство назначает по одному арбитру. В течение следующих 30 дней после этого два назначенных арбитра должны прийти к согласию относительно третьего арбитра либо относительно правительства третьей страны, которое назначит третьего арбитра.

Однако третий арбитр не должен быть гражданином ни одной из двух договаривающихся стран.

3. Если правительство одной из договаривающихся стран не назначает арбитра в течение указанного срока, либо если два арбитра не приходят к согласию относительно третьего арбитра или третьей страны в течение указанного срока, арбитражная комиссия формируется из двух арбитров, назначаемых правительствами стран, выбираемых соответственно каждым из правительств договаривающихся стран в течение 30 дней, и третьего арбитра, назначаемого правительством третьей страны, определяемым по согласованию между этими правительствами.
4. Правительства обеих договаривающихся стран подчиняются решению арбитражной комиссии, вынесенному в соответствии с положениями настоящей статьи.

Из этого текста становится очевидным, что японские компенсации выплачивались не только деньгами, но и предоставлялись в виде людей = рабочей силы. Кроме того, компенсационные средства изначально имели целевое назначение они должны были использоваться для экономического развития, а орган (и лица), детально контролировавший и проверявший направления этих расходов, включал представителей не только Кореи, но и Японии. Иными словами, использование компенсационных денег в 1965 году ни в коей мере не осуществлялось южнокорейской стороной суверенно. Договор 1965 года был заключен на условиях системы, при которой Япония выступала центром, направляющим и контролирующим (если выражаться позитивно консультирующим) расходование средств. Вероятно, это произошло потому, что выплаты стали называться не компенсациями за колониальное правление, а средствами экономического сотрудничества.

Как бы то ни было, иск, поданный в 2006 году, представлял собой возражение против пункта 3 статьи 2 данного Соглашения, где утверждалось, что проблема претензий решена полностью и окончательно.

(1) Акты ущемления прав человека, совершенные Японией путем превращения истцов в секс-рабынь, нарушают такие международные договоры, как Международная конвенция о борьбе с торговлей совершеннолетними женщинами и Конвенция Международной организации труда (МОТ) 29 О принудительном труде, в силу чего они не входили в предмет регулирования настоящего Соглашения. Настоящим Соглашением было урегулировано лишь дипломатическое право на защиту со стороны нашего правительства, а индивидуальные права наших граждан на получение возмещения убытков от Японии не были аннулированы.

Однако Япония утверждает, что на основании статьи 2 пункта 1 настоящего Соглашения право на возмещение убытков от Японии было уничтожено, и отрицает юридическую ответственность за выплату возмещения истцам. Напротив, наше правительство 26 августа 2005 года признало, что юридическая ответственность Японии в отношении проблемы военных утешительниц не исчезла на основании статьи 2 пункта 1 настоящего Соглашения и продолжает оставаться в силе, из-за чего между Кореей и Японией существует спор относительно толкования данного вопроса...

(4) Несмотря на это, наше правительство не предпринимает конкретных шагов, таких как меры дипломатической защиты для эффективного обеспечения базовых прав истцов или выбор средств разрешения спора. Подобное бездействие исполнительной власти нарушает вышеуказанные конституционные нормы.

При этом в данном иске субъект торговли людьми описывается так, словно им являлось само японское государство. Также утверждается, что в Соглашении 1965 года индивидуальные компенсации не запрашивались. Однако, как мы убедились ранее, непосредственными субъектами торговли людьми выступали частные посредники-торговцы, а лицом, аннулировавшим индивидуальные права на претензии, как будет показано далее, являлось само корейское правительство.

В ответ на это Министерство иностранных дел, выступавшее ответчиком (правительством), заявляло, что конкретное обязательство государства по совершению действий для разрешения спора на основании настоящего Соглашения не может быть признано. Они утверждали, что действия по обеспечению компенсаций пострадавшим не входят в круг обязанностей правительства, и в силу этого нельзя говорить о том, что государство нарушило фундаментальные права своих граждан. Однако после судебного процесса, растянувшегося на долгие 5 лет, Конституционный суд в конечном счете встал на сторону истцов.

Дискуссии вокруг Корейско-японского соглашения

На самом деле, после того как в 2005 году были обнародованы протоколы переговоров, из которых следовало, что во время заключения Соглашения 1965 года корейское государство решило взять на себя выплату индивидуальных компенсаций, правительство приняло Специальный закон об установлении истины о принудительной мобилизации в период японского колониального господства и выплатило пострадавшим дополнительные компенсации. Для членов семей погибших размер компенсации был определен в 20 миллионов вон, а те, кто получил 300 тысяч вон в 1970-е годы, получили 19,7 миллиона вон за вычетом ранее выплаченной суммы (согласно свидетельству председателя Ассоциации жертв Тихоокеанской войны Ян Сун Им, 6 октября 2012 г.). Безусловно, компенсации выплачивались и утешительницам тем из заявительниц, кто был официально признан утешительницей, за исключением лиц, получивших деньги от корейского правительства в 1997 году. Однако в то время из более чем 300 заявительниц статус был подтвержден лишь для 22 человек.

Переговоры между Кореей и Японией, увенчавшиеся договором 1965 года, были изнурительным процессом, растянувшимся на целых 14 лет. И это соглашение, как будет упомянуто позже, началось как отдельный двусторонний трек по той причине, что Корея не смогла принять участие в Сан-Францисском мирном договоре 1952 года, который страны-победительницы заключили с Японией. Союзные державы посчитали, что Чосон (Корея) не являлся страной, ведомой войну и одержавшей победу над Японией, и отказали Корее в участии. На Сан-Францисской конференции было решено, что подобные государства должны выстраивать новые отношения с Японией путем проведения сугубо двусторонних переговоров. Что касается имущества, оставленного японцами, проживавшими в Корее в колониальную эпоху, то оно было конфисковано США и передано Корее в формате продажи (приватизации) и эта схема также была утверждена Сан-Францисской конференцией (Асано Тоёми, с. 607). В соответствии с этим вектором Корея и Япония начали долгие переговоры в 1951 году и спустя 14 лет, в 1965 году, подписали Базовый договор между Кореей и Японией.

Среди 8 пунктов проекта Соглашения о собственности и претензиях между Кореей и Японией, представленных корейской стороной в 1952 году, раздел, касающийся людей, гласил: 5. Выплатить корейским юридическим или физическим лицам суммы по японским государственным облигациям, облигациям займов, банкнотам Банка Японии, невыплаченные средства принудительно мобилизованных корейцев и иные претензии корейских граждан. И когда корейская сторона потребовала выплаты компенсаций за индивидуальный ущерб, Япония запросила предоставить конкретные данные о численности мобилизованных в рамках трудовой и военной повинности, а также подтверждающие документы, однако Корея не смогла предоставить эти материалы. Поскольку обе стороны не могли найти точек соприкосновения, к 1961 году начался поиск подходов в политической плоскости.

И в этот момент Япония предложила следующее:

Если осуществлять выплаты в формате чистого возмещения по претензиям, нам придется строго и скрупулезно разбирать юридические и фактические взаимосвязи; кроме того, выплаты должны будут ограничиться исключительно территорией к югу от 38-й параллели, из-за чего итоговая сумма окажется крайне малой, и корейская сторона не сможет её принять. Давайте изберем форму безвозмездного и возмездного экономического сотрудничества, чтобы значительно поднять общую сумму выплат, а взамен корейская сторона полностью откажется от претензий.

Проще говоря, из-за невозможности четко детализировать индивидуальный ущерб каждого отдельного человека, формат компенсаций превратился в форму экономического сотрудничества. Корейско-японское соглашение стало результатом компромисса, достигнутого по итогам именно таких дискуссий. И на этой основе обе страны зафиксировали в договоре, что проблема претензий между двумя государствами решена полностью и окончательно. Причина, по которой Япония твердит, что вопрос компенсаций закрыт договором 1965 года, кроется именно в этом.

Вслед за этим в 1966 году корейское правительство приняло Закон об эксплуатации и управлении средствами претензий и выплатило компенсации, объектами которых стали лица, погибшие из-за мобилизации на фронт или трудовые работы, а также владельцы гражданских претензий, имевшие задокументированные коммерческие векселя или банковские вклады, о которых шла речь на переговорах. Затем, в 1974 году, был принят Закон о компенсациях по гражданским претензиям к Японии, и в период с июля 1975 по июнь 1977 года гражданам было выплачено около 9,2 миллиарда вон.

Примечательно, что во время ведения переговоров корейское правительство требовало индивидуальных компенсаций в отношении жертв принудительного труда и военной мобилизации, но оно никогда не требовало от Японии извинений и репараций за сам факт колониального правления. Это было обусловлено тем, что корейско-японские переговоры велись в жесткой увязке с контекстом Сан-Францисского мирного договора. Иными словами, Сан-Францисский договор являлся международным соглашением по послевоенному урегулированию по итогам завершения войны. Корея требовала компенсаций для лиц, мобилизованных на японо-китайскую войну, однако это требование не выдвигалось в качестве претензии за государственные преступления. Суть заключалась в требовании выплаты изначально гарантированных средств, таких как невыплаченное жалование за службу.

В конечном счете, репараций за сам факт колониального господства Корея не потребовала. В ту эпоху другие бывшие колонии также не требовали репараций за колониальное правление, да и сами бывшие метрополии не рассматривали колониальное господство как объект, подлежащий извинениям и репарациям. Центром тяжести тогдашних компенсаций выступало исключительно послевоенное урегулирование по итогам войны, а также финансово-имущественная ликвидация последствий внезапного раздела метрополии и полуострова и возвращения к исходному состоянию.

Ассоциация пострадавших в своих Разъяснительных материалах по вопросам претензий отмечает следующее:

Проблема военных утешительниц японской армии вообще ни разу не обсуждалась на протяжении всего хода корейско-японских переговоров по нормализации дипломатических отношений, направленных на заключение настоящего Соглашения; она не была включена в 8 пунктов претензий и не вошла в перечень объектов для последующих компенсаций на основе внутренних законодательных актов после заключения Соглашения.

Суть проблемы заключалась в том, что в Корейско-японском соглашении отсутствовала правовая основа для подобных компенсаций. С точки зрения японцев, мобилизация на фронт или на работы осуществлялась под флагом исполнения долга граждан Японии, и впоследствии ветеранам выплачивались погребальные (расходы) или пенсии (пособия). Сама мобилизация являлась призывом граждан в соответствии с Законом о всеобщей мобилизации государства, поэтому в глазах японской стороны действия в отношении корейцев, являвшихся на тот момент гражданами Японии, официально не могли выступать объектом для компенсаций. Проблема заключалась также в том, что навязанное нам Японией слияние Кореи и Японии (аннексия) юридически выглядело так, словно корейский народ добровольно выразил волю стать гражданами Японии, то есть приобрело легальную форму.

Ограничения Договора о слиянии Кореи и Японии

Статья 1 Договора о слиянии Кореи и Японии гласит: Его Величество Император Кореи полностью и навсегда уступает Его Величеству Императору Японии все права суверенитета над всей Кореей. Статья 2 сформулирована таким образом, что Император Японии принимает это предложение. А статьи 3 и 4 содержат положения о защите тех, включая членов императорской семьи, кто не оказывает противодействия Японской империи. Как бы прискорбно это ни было, но пока этот договор носит форму соглашения между двумя странами, это означает, что нет никаких правовых оснований для компенсации ущерба корейцам, которые на основании этого договора должны были юридически стать японцами. Чтобы определить женщин для утешения как жертв и принять законодательство для выплаты компенсаций, это должно рассматриваться как возмещение за мобилизацию граждан другой страны в результате незаконного акта колониального господства. Однако, поскольку слияние в то время прошло через подписание договора между двумя странами, возникает критическая проблема, заключающаяся в том, что юридически оно было действительным.

Конечно, этот договор был заключен без согласия народа. Таким образом, подобное положение дел можно ставить под сомнение. Однако вероятность того, что Япония или другие империи, владевшие колониями в то время, примут утверждение о том, что сам договор о слиянии недействителен, крайне мала.

Чтобы осмыслить извинения Японии в 1990-х годах, необходимо вернуться к договору 1965 года, а чтобы осмыслить Базовый договор между Южной Кореей и Японией 1965 года, необходимо вернуться к договору о слиянии 1910 года. И поскольку в то время колониальное господство не было запрещено законом (напротив, соглашение между великими державами было миром их собственного права), перед нами предстает реальность, согласно которой моральный, физический и экономический ущерб, нанесенный колонизированному народу в условиях колониального господства, не может быть возмещен.

Прежде всего, требование правительства Южной Кореи в то время не было возмещением за колониальное господство. Когда на корейско-японских переговорах зашла речь о мобилизованных лицах, японская сторона спросила: Каков характер компенсации?, на что корейская сторона ответила: Под невыплаченными суммами понимаются средства, которые должны были быть получены в соответствии с действовавшими тогда правилами, но не были получены, а под компенсацией понимается компенсация мобилизованным лицам, включая выживших, раненых и погибших, то есть компенсация за психические (в оригинале именно так) страдания (цитируется по Ким Чхан Року, стр. 248). Иными словами, это не было требованием компенсации за все колониальное господство в целом.

Однако Япония спросила на это: Мы считаем, что этот пункт в основном касается частных исков, и в прошлом такие иски не были разрешены из-за того, что дипломатические отношения не были нормализованы. Думаем, что после восстановления и нормализации дипломатических отношений существует способ решать их в индивидуальном порядке в соответствии с общим законодательством Японии. Что вы думаете по этому поводу? То есть японская сторона сама предложила способ подачи индивидуальных исков о компенсации.

Но Южная Корея продолжала настаивать: Мы хотим, чтобы государство решило этот вопрос от своего имени, и считаем, что представленные здесь требования должны быть урегулированы до восстановления дипломатических отношений (стр. 248). Кроме того, касательно компенсации мобилизованным лицам Япония спросила: В соответствии со статьей 19 Указа о национальной мобилизации граждан компенсация предполагала выплату пособий семьям погибших, расходов на погребение и т.д., а для заводов действовал Закон о заводах, для военнослужащих и гражданского персонала армии также существовали подобные правила обеспечения. Означает ли компенсация выплаты на основе той базы? Южная Корея ответила: Мы требуем соразмерной компенсации на новой основе, компенсации за психические и физические страдания мобилизованных лиц, вызванные принудительной мобилизацией граждан другой страны. Тогда Япония спросила: Поскольку во время мобилизации они были мобилизованы как японцы, требуете ли вы обеспечения, аналогичного тогдашнему обеспечению, то есть выплачивавшегося (в оригинале выплачиваемого) японцам? Южная Корея снова повторила: Мы требуем с новой позиции. Напротив, японская сторона утверждала: Наша позиция заключается в том, что невыплаченные деньги должны попасть в руки самих людей, если выплачивать на индивидуальной основе с применением японского Закона об обеспечении, это будет надежно, настаивая на прямой компенсации физическим лицам (стр. 249). Поскольку было неизвестно, о каких новых фактах ущерба могут заявить отдельные лица, японское государство предложило в будущем выплатить компенсацию корейским гражданам напрямую, но правительство Южной Кореи отвергло этот способ.

Как уже отмечалось, в то время у японской стороны совершенно отсутствовало сознание того, что мобилизация была принудительной, и по этой причине полностью отсутствовало сознание необходимости возмещения убытков (стр. 250). И это было естественным, пока Япония воспринимала слияние 1910 года и мобилизацию граждан как законные. На самом деле японская сторона заявила: Что касается компенсаций мобилизованным лицам, корейская сторона требует компенсации за психические страдания выживших, однако, учитывая, что правовой статус корейцев в то время был статусом японцев, мы считаем, что компенсации, которые не выплачивались японцам, не могут быть выплачены. Однако в отношении погибших, раненых и больных денежные пособия должны были выплачиваться в соответствии с тогдашним внутренним законодательством, и если остались невыплаченные суммы, они будут оформлены как задолженность мобилизованным лицам, поэтому было бы хорошо рассмотреть этот вопрос в данном пункте (стр. 252).

Иными словами, Япония фактически говорила, что компенсация жертвам возможна, если использовать рамки корейцев как бывших японцев, то есть лиц, которые когда-то были гражданами Японии. Это произошло из-за разницы в восприятии права требования обеими сторонами (стр. 252): в то время как корейская сторона широко воспринимала право требования, включая в него даже компенсацию за психические и физические страдания мобилизованных лиц, японская сторона имела в виду только те права, которые уже были установлены внутренним законодательством Японии (стр. 253).

Такая разница в восприятии является проблемой, но если бы тогда было принято предложение Японии и часть, касающаяся индивидуальных компенсаций, была бы оставлена, то не только женщины для утешения, но и другие жертвы смогли бы впоследствии получить законную компенсацию. Однако корейское правительство этого не сделало. Именно по этой причине женщины для утешения и другие жертвы проиграли большинство судебных процессов за прошедшее время.

Мы привыкли думать, что судебные процессы, связанные с женщинами для утешения, против японского правительства постоянно проигрывались из-за отсутствия у Японии чувства ответственности за колониальное господство. Однако японские суды не поддерживали женщин для утешения не только потому, что считали, что ответственности нет вообще. Причиной проигрыша было убеждение, что обязательства по ответственности уже выполнены посредством компенсаций на основе соглашения 1965 года. Факт заключается в том, что доля, которую должны были требовать частные лица, уже была передана корейскому правительству. Таким образом, именно корейское правительство, а не японское, лишило корейских жертв возможности предъявлять индивидуальные требования к Японии.

Ограничения эпохи империй и холодной войны

То, что Корея тогда не оставила права на индивидуальные требования, было сделано не столько ради жертв во имя экономического строительства, сколько ради блокирования проблемы права требования для северного региона (Чан Пак Чжин, 2009, стр. 456). Причина заключалась в том, чтобы перекрыть Японии возможность требовать права на имущество японцев в северном регионе после объединения, а также не допустить проведения переговоров о праве требования между Северной Кореей и Японией до объединения (стр. 455). Исчезновение различных индивидуальных прав требования в силу корейско-японского соглашения произошло из-за противостояния с соотечественниками, с которыми изначально следовало вместе добиваться ликвидации этого прошлого с Японией (стр. 456).

Конечно, новая рамка, на которой настаивала Корея, была логически справедливым требованием. Однако в колониальную эпоху Чосон стал частью Японии, а его жители стали гражданами Японии. И в то время не существовало закона, на основании которого граждане могли бы требовать компенсацию в случае причинения им ущерба государством. В такой ситуации (конечно, это касается и колониального господства) требование Кореи, которая хотела получить компенсацию исключительно в качестве пострадавшего (другого) государства, этически верно, но проблемой остается отсутствие закона, на основании которого можно было бы требовать юридического возмещения.

То есть с точки зрения японской стороны возникает вопрос: если получатель уже является гражданином другого государства, то почему должна выплачиваться компенсация? Иными словами, суть проблемы заключается в том, что колониальное господство в этот период не считалось незаконным. На самом деле США и Великобритания признали аннексию Кореи в то время именно потому, что она приняла форму договора как закона, действовавшего в то время (Чан Пак Чжин, 2010, стр. 192). В связи с этим для Японии это переставало быть незаконным.

Однако непохоже, чтобы Конституционный суд, вынесший решение о неконституционности, знал об этом процессе о том, что корейская сторона настояла на получении компенсации за частных лиц государством, хотя Япония во время соглашения предлагала выплатить индивидуальные компенсации, а также о том, что часть компенсаций была получена и спустя почти 40 лет государство снова выплатило дополнительную компенсацию женщинам для утешения и жертвам.

На самом деле в 1990-х годах корейское правительство выплатило лицам, признанным женщанами для утешения, субсидии в размере около 40 миллионов вон (подробнее об этом процессе см. книгу Ради примирения). Затем в 2005 году, после обнародования документов корейско-японских переговоров, были выплачены дополнительные компенсации женщинам для утешения, не получившим их в 90-х годах, и ассоциациям семей погибших, получившим компенсации в 70-х годах. Компенсации 1990-х годов, выплаченные вместо компенсаций от Японии, носили противодействующий характер по отношению к Японии при условии отказа от получения средств из японского фонда, однако компенсации 2000-х годов это компенсации, восполнившие ошибки 70-х годов, выплаченные после того, как в результате обнародования содержания корейско-японских переговоров стало известно, что деньги были получены государством.

Хотя четкого осознания извинений за колониальное господство не было, очевидно, что Япония выплатила компенсацию за ущерб частным лицам. Просто корейское правительство стало субъектом передачи этих средств. И женщины для утешения как раз и были теми частными лицами, которые могут появиться в будущем, о которых говорила Япония (конечно, если говорить о признании ответственности государства). Вопрос колониального господства, по-видимому, не обсуждался или был окончательно исключен во время корейско-японского соглашения, однако очевидным фактом является то, что компенсация во время корейско-японского соглашения была суммой, переданной с расчетом и на такие случаи. И корейское правительство в конечном итоге выполнило эту обязанность. Слова прежнего правительства о том, что оно по-своему оказывало поддержку, говорят именно об этом факте.

Очевидно, что во время корейско-японского соглашения у Японии отсутствовало чувство ответственности за колониальное господство. Однако, если ответственность за исчезновение индивидуальных прав требования в то время лежала на корейском правительстве, трудно требовать от Японии несения юридической ответственности. И поскольку моральная компенсация, осуществленная Японией в 1990-х годах, определенно была компенсацией за ущерб, возникший в результате колониального господства, необходимо признать ее значение. Из-за отсутствия в то время закона, компенсирующего психический ущерб, нанесенный государством, или закона, позволяющего компенсировать колониальное господство империй, невозможность требовать юридической компенсации является неизбежным фактором. Противоречие в этом процессе заключается в том, что мы находились внутри эпохи империй, когда подчинение других стран не считалось дурным делом, и внутри системы холодной войны, когда нам пришлось устанавливать дипломатические отношения с Японией, не имея возможности в полной мере поднять этот вопрос.

И то, что после 2006 года корейское правительство выплатило компенсации жертвам японского колониального периода, включая женщин для утешения, хоть и называлось моральной компенсацией, по сути являлось запоздалой передачей компенсации, полученной от Японии во время договора 1965 года, так что практически юридическая ответственность была выполнена.

Прежде всего, основанием для исков со стороны истцов было то, что женщины для утешения подверглись принудительному труду и торговле людьми. Основанием для требования возмещения служило то, что это являлось нарушением действовавшего тогда международного права, однако непосредственным субъектом, который действительно нарушил тогдашний закон, было не японское государство, а посредник (частный предприниматель). В этом смысле в самих юридической ответственности и требовании возмещения, выдвинутых истцами, изначально крылась чрезмерность.

Понимание проблемы женщин для утешения

Однако как именно Конституционный суд понимал проблему женщин для утешения?
То, что Конституционный суд в своем решении оценивает число военно-полевых женщин для утешения в пределах от 80100 тысяч до 200 тысяч, судя по всему, связано с тем, что он в неизменном виде принял материалы, представленные истцами. Возможно, они считали это число корейцами, которые в большинстве своем подверглись принудительному уводу.

Кроме того, в тексте решения упоминается Доклад Макдугалл Подкомиссии ООН по правам человека 1998 года, и утверждается, что данный доклад:

1. четко определяет систему женщин для утешения как сексуальное рабство, квалифицирует станции утешения как центры изнасилований (rape center, rape camp), подчеркивая тем самым принудительный характер;
2. акцентирует внимание на вопросе наказания ответственных лиц со стороны Японии, настаивая на розыске выживших военных преступников;
3. требует активного вмешательства ООН, включая предоставление генеральным секретарем ООН отчетов о ходе работы не менее двух раз в год, а также сотрудничество Верховного комиссара ООН по правам человека с правительством Японии для создания группы по наказанию ответственных лиц и обеспечению надлежащего возмещения ущерба;
4. подчеркивает, что с учетом преклонного возраста выживших, возмещение ущерба со стороны правительства Японии должно быть осуществлено незамедлительно и оперативно (стр. 381).
   Похоже, что подобные материалы также оказали влияние на решение Конституционного суда.

Однако, как мы еще увидим далее, этот Доклад Макдугалл также в значительной степени основывался исключительно на утверждениях Чондэхёп (Корейского совета по делам женщин, согнанных в военное рабство Японией). Иными словами, это был доклад, в котором не проводилось различие между изнасилованием в буквальном смысле и утешением (проституцией в форме изнасилования или изнасилованием в форме проституции). Авторы доклада приравняли центры изнасилований в случае с голландскими женщинами к станциям утешения для корейских женщин. При этом в тексте решения в подразделе б. Постановка и развитие проблемы японских военно-полевых женщин для утешения в пункте (10) вновь цитируется резолюция Палаты представителей США по женщинам для утешения 2007 года, где говорится: Правительство Японии должно четко и публично опровергать любые утверждения о том, что японские военные не превращали женщин для утешения в сексуальных рабынь и не занимались торговлей людьми (стр. 381). Следовательно, Конституционный суд также исходил из того, что субъектом торговли людьми выступала сама японская армия.

В пункте (11) того же подраздела Конституционный суд указывает, что в 2008 году Совет по правам человека ООН в рамках Универсального периодического обзора ситуации с правами человека в Японии официально принял доклад рабочей группы, содержащий рекомендации и вопросы различных стран по проблеме японских военно-полевых женщин для утешения, а Комитет по правам человека ООН (по Пакту B) 30 октября 2008 года в Женеве опубликовал обзорный доклад по правам человека в Японии, впервые рекомендовав правительству Японии признать юридическую ответственность за проблему женщин для утешения и принести извинения в форме, приемлемой для большинства жертв.

Однако эти справочные материалы, использованные Конституционным судом в своем решении, базируются на предпосылке о том, что Япония принудительно уводила и корейцев, о чем мы еще поговорим ниже. То, что в октябре 2008 года на пленарном заседании Национального собрания Кореи была принята Резолюция с призывом к официальным извинениям и возмещению ущерба для восстановления чести жертв японских военно-полевых женщин для утешения, является одним из таких примеров; эта резолюция появилась лишь потому, что депутаты корейского парламента разделяли точно такое же восприятие.

Разумеется, поскольку очевидно, что часть корейских женщин для утешения подверглась жестоким нарушениям прав человека, нет необходимости лишний раз говорить о том, что за эти страдания должны последовать извинения и компенсации. Однако решение Конституционного суда, судя по всему, упустило из виду тот факт, что субъектом, лишившим граждан возможности получить компенсацию за индивидуальный ущерб, была не Япония, а корейское правительство, а также тот факт, что в 1990-х годах была осуществлена еще одна выплата компенсаций и значительная часть женщин для утешения их получила. Для вынесения правильного суждения требовалось прежде всего более глубокое понимание специфики корейских женщин для утешения, однако нет никаких признаков того, что Конституционный суд использовал какие-либо материалы, кроме тех, что были предоставлены самими жертвами.

Иными словами, данное судебное решение, по всей видимости, было вынесено на основе понимания и материалов, полностью зависевших от того, что предоставила сторона истцов.

Истцы утверждают, что организация станций утешения являлась незаконным деянием, поскольку международное право того времени запрещало проституцию, а данные действия нарушали эти международные нормы. Однако эксперт по международному праву, адвокат Айтани Кунио (), отмечает следующее:

1. Необходимо понимать, что у аргументации, основанной на международном праве, есть две стороны. Само по себе нарушение запрещающих норм международного права не становится автоматическим основанием для требования возмещения убытков. Необходимо обосновать в соответствии с гражданским правом (через бездействие власти) или иными правовыми рамками, почему требуется компенсация.
2. В качестве оснований для требования компенсации можно было ссылаться на содержание Третьей Гаагской конвенции (Статья 3), а также на Конвенцию МОТ [Международной организации труда] о принудительном труде это два доступных пути (сокращено). Хотя Конвенция МОТ о принудительном труде не прописывает возмещение убытков за нарушение запрета, она устанавливает, что даже за незаконный принудительный труд должно выплачиваться вознаграждение (Статья 14). Даже если остаются сомнения относительно того, можно ли называть выплаты за сексуальное принуждение в отношении женщин для утешения вознаграждением, исходя из духа конвенции, можно утверждать, что определенные денежные средства должны были быть выплачены. Этот аргумент международного права использовался как важное правовое основание, поскольку здесь, разумеется, отсутствует доктрина безответственности государства ( правовой принцип, действовавший при Конституции Великой Японской Империи до принятия Закона о государственном возмещении 1947 года, согласно которому чиновники несли ответственность только перед Императором, и государство не несло ответственности за возмещение ущерба гражданам, причиненного действиями, относящимися к осуществлению государственной власти прим. цит.), а также (поскольку конвенция определяет обязанности государства) к нему не применяются сроки давности или пресекательные сроки.
3. С другой стороны, в качестве международного права, служащего основанием для утверждения о противоправности системы женщин для утешения, существует Международная конвенция о пресечении обращения женщин и детей в рабство. В ее статьях 1 и 2 указано, что даже при наличии согласия самого лица, в отношении несовершеннолетних недопустимо принуждение к разврату ради удовлетворения похоти третьих лиц, а нарушители подлежат наказанию. Можно сказать, что не было пространства для споров вокруг того, что это является основанием для признания системы женщин для утешения противоправным деянием по международному праву. Однако неизбежной стороной здесь остается то, что это не становится автоматическим основанием для обязательного возмещения убытков (Айтани Кунио, стр. 36).

Резюмируя: даже если в системе женщин для утешения и были проблемы, это не означает автоматического появления оснований для требования возмещения убытков; однако, если имел место невыплаченный (принудительный) труд, компенсация за него возможна. Фактически это означает и то, что даже если бы торговлей людьми занималось само японское государство, потребовать возмещения убытков [в судебном порядке] невозможно.

Организации, поддерживающие жертв, за прошедшее время, судя по всему, пытались применить нормы международного права, а не внутренние законы Кореи и Японии, опираясь на реальность, при которой компенсации были завершены Базовым договором между Южной Кореей и Японией 1965 года. Однако, как это ни прискорбно, это означает, что и через данные правовые нормы привлечь Японию к ответу в юридическом плане невозможно.

Тем не менее, Конституционный суд полностью принял требования жертв, сославшихся на то, что в 1965 году они не упоминались в качестве объектов индивидуального возмещения, а значит, Япония обязана выплатить компенсацию. И вынес решение, согласно которому корейское правительство должно предпринять шаги, чтобы заставить Японию выплатить компенсации. Это и было решением о неконституционности [бездействия правительства], вынесенным Конституционным судом 30 августа 2011 года после пяти лет рассмотрения дела.

Впрочем, среди судей того времени были и те, кто не согласился с данным решением.
Среди нескольких оснований их особого мнения пункт, касающийся Японии, выглядит следующим образом:

Поскольку данное Соглашение является договором, заключенным между Кореей и Японией как сторонами на условии взаимных обязательств друг перед другом, из Статьи 3 указанного Соглашения не может быть выведена обязанность нашего правительства совершить определенные действия (активное обязательство) в отношении заявителей; более того, в Статье 3 данного Соглашения не прописано содержание, носящее характер обязательства. К тому же, существует прецедент (Решение КС от 30 марта 2000 г., дело 98Хонма206), согласно которому дипломатическое урегулирование или запрос о передаче дела в арбитраж, указанные в Статье 3 Соглашения, относятся к дипломатическому усмотрению нашего правительства, однако мнение большинства в итоге вынесло решение, противоречащее этому прецеденту (стр. 368).

В дополнение к этому утверждается: Обязанность дипломатического урегулирования относится к сфере высших политических актов, где крайне трудно выработать объективные критерии для оценки субъекта, способа, степени исполнения или завершенности исполнения, а также затруднительно установить сам факт неисполнения обязанности. Хотя эта сфера и подлежит судебному контролю Конституционного суда, в силу принципа разделения властей здесь требуется судебное самоограничение (стр. 400).

Так или иначе, решение Конституционного суда было вынесено на основе неточной информации о женщинах для утешения и самой этой проблеме. Иными словами, это было решение, принятое в условиях, когда Конституционный суд разделил то неточное восприятие, которое бытовало в парламенте, прессе и среди граждан. Решение Конституционного суда заставило корейское правительство пойти по пути дипломатического урегулирования, однако действия, предпринятые без понимания сути проблемы, не могли принести решения. То, что в этот процесс впоследствии включился даже президент, но такое дипломатическое урегулирование привело лишь к еще более глубокому корейско-японскому противостоянию, служит тому доказательством.

Таким образом, в Корее ни парламент, ни судебная власть, ни, как следствие, исполнительная власть (правительство) так и не смогли выйти за рамки восприятия, транслируемого организацией Чондэхёп.

Глава 4. Думать о том, как думает мир

Резолюция Палаты представителей США 2007 года или отчеты ООН, на которые ссылался Конституционный суд, используются корейскими СМИ (особенно после охлаждения корейско-японских отношений летом 2012 года) в качестве материалов, доказывающих, что мир признал преступность и ответственность Японии в отношении женщин для утешения (см. статью Внимание к отчету ООН, поднявшему проблему женщин для утешения, No Cut News, 29.08.2012).
Как же мир смотрел на эту проблему?

1. Доклад Кумарасвами

Университетский Доклад Кумарасвами ООН 1996 года (Насилие против женщин: отчет о миссии в КНДР, Республику Корея и Японию по вопросу о военной системе сексуального рабства во время войны) рекомендует правительству Японии принять юридическую ответственность, выплатить компенсации, раскрыть документы, принести официальные извинения и наказать ответственных лиц. Однако два года спустя, в отчете 1998 года (Насилие в отношении женщин, его причины и последствия) говорится следующее:

Правительство Японии предприняло заслуживающие одобрения усилия по решению проблемы прошлого насилия в отношении женщин для утешения. Правительство Японии и сменявшие друг друга премьер-министры выразили чувство раскаяния и извинились перед бывшими женщинами для утешения.
Частный фонд под названием Азиатский женский фонд выплатил по 2 миллиона иен каждой жертве. Более 100 жертв приняли этот фонд, и около 50 человек фактически получили искупительные деньги []. В странах, где бывшие женщины для утешения не могут раскрыть свои имена по культурным причинам (под этим, должно быть, подразумевается Корея прим. цит.), фонд предпринимает попытки поддержать пожилых женщин. Правительство Японии выделило 700 миллионов иен из государственного бюджета на программы медицинского и социального обеспечения Азиатского женского фонда. Были предприняты усилия по повышению осведомленности общественности, и эта трагедия была включена в школьные учебники, чтобы она не повторилась в будущем.
Однако правительство Японии не признает юридическую ответственность. Возможно, оно ожидает вердиктов по 6 судебным делам, находящимся на рассмотрении в японских судах. (Цитата по материалам приложения, стр. 279280, Активный музей Женский музей войны и мира. Перевод с японского).

Этот отчет высоко оценивает извинения и компенсации национального фонда, называя их заслуживающими одобрения усилиями. Это связано с тем, что авторы узнали о реализации деятельности японского фонда после отчета 1996 года. Также в этом отчете четко зафиксировано, что Япония включила проблему женщин для утешения в учебники. Проблема женщин для утешения была включена в учебники после того, как вышло Заявление Коно, но исчезла оттуда, когда возникла проблема принудительной мобилизации. Другими словами, проблема исчезла или ее содержание было скорректировано не потому, что сама проблема женщин для утешения была полностью отвергнута, а потому, что силу набрали аргументы тех, кто считал, что принудительного увода не было.

Не может быть, чтобы Чондэхёп не знала об изменении в отчете ООН, который признал извинения и компенсации фонда. Однако эти изменения не доходят до Кореи. И после принятия мер по дополнительной компенсации в 2006 году правительство, которое держалось на расстоянии от позиции Чондэхёп, также начинает делать заявления, похожие на позицию этой организации.

Представитель Министерства иностранных дел и торговли заявил 30-го числа: Хотя по поводу японских военно-полевых женщин для утешения в ООН вышло уже несколько отчетов, Япония не выполнила должным образом ни одну из этих рекомендаций. Последняя карта, которую можно использовать в ООН, это резолюция. Дипломатический источник также сообщил: На нескольких заседаниях внутри МИД обсуждается план продвижения резолюции ООН. (Dong-A Ilbo, 31.08.2012)

Этот Доклад Кумарасвами был докладом, который в неизменном виде принял восприятие проблемы женщин для утешения, существовавшее в Чондэхёп. Кумарасвами цитирует книгу Сэйдзи Ёсиды, который утверждал, что служба чонсиндэ (добровольный рабочий корпус) превратилась в женщин для утешения и осуществлялся принудительный увод. Также в докладе пишется, что большинству женщин для утешения было 1418 лет, и, со ссылкой на профессора Юн Чжон Ок, утверждается, что для набора женщин для утешения использовалась школьная система. Кроме того, указывается, что число солдат, которых приходилось обслуживать одной женщине, составляло от 60 до 70 человек в день. И как историю северокорейской женщины для утешения, которую увели в возрасте 13 лет, доклад фиксирует рассказ о том, что другая молодая девушка, протестовавшая против необходимости обслуживать 40 человек в день, подверглась пыткам на доске с гвоздями, а девушке, заразившейся венерическим заболеванием, прижгли половые органы раскаленным железным прутом под предлогом стерилизации. В дополнение к этому утверждается, что большинство из 200 тысяч корейских женщин были убиты, и делается вывод, что корейско-японское соглашение 1965 года было не более чем экономическим соглашением, не включавшим индивидуальные права требования, а потому этот договор не имеет отношения к данной проблеме (см. японский перевод Доклада Кумарасвами на сайте Цифрового мемориала Проблема женщин для утешения и Азиатский женский фонд).

Восприятие женщин для утешения у Кумарасвами практически не отличается от восприятия Чондэхёп. Однако является ли случайностью то, что среди свидетельств самые ужасные истории, в которые трудно поверить, в большинстве своем принадлежат северокорейским женщинам? Так или иначе, проблема заключается в том, что большинство последующих экспертных мнений и отчетов находились под сильным влиянием этого доклада.

Но даже Кумарасвами воспринимает ситуацию женщин для утешения как вынужденную проституцию. Она знала, что образ женщин для утешения не был единым, разделяя их на три категории: добровольная проституция; случаи, когда женщины шли работать в рестораны или прачками, но в итоге были вынуждены заниматься утешением; и принудительный увод. По состоянию на 1996 год ей было известно, что образ женщин для утешения не был однородным [место с пропусками в оригинале].

Если исключить эти моменты, трудно утверждать, что доклад Кумарасвами точно отражал обстоятельства, окружавшие корейских женщин для утешения. Тем не менее, просто потому, что это доклад ООН, он на протяжении долгого времени оставался авторитетным материалом в проблеме женщин для утешения. При этом часть, в которой признавались извинения и компенсации со стороны Японии, в Корее так и осталась неизвестной.

2. Окончательный отчет Доклада Макдугалл
Доклад Макдугалл, на который ссылался Конституционный суд, вышел в 1998 году, а дополнительный обновленный окончательный отчет 2000 года гласит следующее:

Одним из самых жестоких зафиксированных случаев сексуального рабства была система лагерей изнасилований во время Второй мировой войны с участием японских военных. Главным стимулом для того, чтобы Спецдокладчик взялся за это поручение, стал рост международного признания характера и масштабов ущерба, понесенного 200 тысячами женщин и девочек, обращенных в рабство в качестве так называемых женщин для утешения по всей Азии. (Цитата по Активному музею Женский музей войны и мира, стр. 281282).

Этот доклад также исходит из понимания, что целых 200 тысяч женщин и девочек были полностью заключены в учреждения, подобные лагерям изнасилований. Более того, авторы считают, что никакого возмещения ущерба произведено не было. В докладе 1998 года утверждалось, что большинству из них было от 11 до 20 лет, субъектами похищений и обмана были японские военные, и что японские военные нарушили конвенцию о запрете торговли женщинами. Также говорилось, что выжили лишь 25 процентов, а 145 000 человек не вернулись живыми. Однако такое представление было основано на цитировании цифры, названной одним из депутатов Либерально-демократической партии Японии, без какой-либо проверки фактов. Поскольку при этом утверждается, что проблемой является то, что государство оставило без внимания правонарушителей, Макдугалл, возможно, понимала это так, что японские военные совершали обман и похищения на индивидуальном уровне.

В противовес этому, организации поддержки рассматривали утешение как единую систематическую структуру японской армии и считали его государственным преступлением. Конечно, как уже говорилось ранее, то, что японская армия знала о проблемах, сопровождавших работу станций утешения, но закрывала на них глаза, безусловно, является проблемой. Однако, поскольку единственным пунктом правонарушения в то время была торговля людьми, нельзя называть создание и использование станций утешения преступлением японского государства. Чтобы криминализировать действия японской армии, следовало бы говорить о конкретных индивидуальных случаях изнасилований или насилия.

Если изучить содержание доклада Макдугалл, то в нем также обнаруживаются подобные проблемы. Существует вероятность того, что независимое расследование не было проведено в достаточной мере. Тем не менее, просто потому, что это доклад ООН, корейские организации поддержки и СМИ выставляли его в качестве доказательства правильности наших мыслей.

3. Резолюция Палаты представителей США по женщинам для утешения

Правительство Японии, начиная с 1930-х годов и во время Второй мировой войны, в период колониального господства и военной оккупации в Азии и на островах Тихого океана, официально мобилизовало молодых женщин, ставших известными как женщины для утешения, с единственной целью предоставления сексуальных услуг. Организованная правительством Японии система принудительной военной проституции женщин для утешения по своей жестокости и масштабам не имеет прецедентов и является одной из крупнейших сетей торговли людьми в XX веке, включавшей групповые изнасилования, принудительные аборты, унижения, нанесение увечий, приводившие к смерти или последующим самоубийствам. (Сокращено, цитата по Синъити Араи, стр. 9).

Резолюция Палаты представителей США (110-й конгресс, Резолюция 121, 30.07.2007), ставшая самой первой среди подобных документов внутри США, точно так же повторяет прежнее корейское понимание проблемы женщин для утешения, транслируемое Чондэхёп. И в ней также считается, что субъектом торговли людьми выступало правительство Японии.

По словам Минди Котлер, которая приложила много усилий для составления и проведения этой резолюции, данный проект получил удивительно всеобщую поддержку даже со стороны самых радикальных социальных консерваторов, и причиной тому были их ценности: поддержка семьи, поддержка воздержания, борьба против абортов. Котлер отмечает: Все документы, объяснявшие проблему женщин для утешения в Конгрессе, содержали упоминания о принудительных абортах, и это было сделано намеренно. И добавляет, что одной из пяти самых популярных тем на официальном сайте посольства США в Токио была торговля людьми (Минди Котлер, 64 стр.).

Для женщин аборт это, без сомнения, болезненное событие. Однако для женщин для утешения, которые должны были продолжать заниматься утешением, рождение и воспитание ребенка также оборачивались страданиями. Нередки случаи, когда так называемые янг-конджу (западные принцессы) в корейских лагерных городках вокруг американских баз пропускали сроки абортов при беременности и были вынуждены в одиночку рожать и растить детей-мулатов. Многие из этих детей росли, сталкиваясь с дискриминацией, и немалая их часть была отдана на усыновление за рубеж. Иными словами, японская армия контролировала беременность женщин для утешения (конечно, часто владельцы заведений или сами женщины совершали аборты), в то время как американские военные (или Корея) оставляли без внимания беременность женщин. Разумеется, это не означает, что ситуация с контролем со стороны японской армии была лучше. Важен не сам аборт, а то, совершался ли этот аборт по воле женщины или против нее.

Тот факт, что Палата представителей США приняла резолюцию, испытывая отторжение именно к абортам, демонстрирует аспект недостаточного знания фактов. Более того, это показывает, что лица, продвигавшие эту резолюцию, использовали намеренный подход с привлечением консервативных ценностей ради самого факта проведения документа.

После этой резолюции последовали резолюции Канады и Европейского союза. Резолюция Евросоюза также воспринимает проблему женщин для утешения как принудительный труд, рабство, торговлю женщинами и детьми, набор по официальным указам о мобилизации, принудительные аборты и торговлю людьми в XX веке. И в основное содержание резолюции включены слова об уважении к докладу Макдугалл и отчету о расследовании правительства Нидерландов. Из этого видно, что важное влияние на их решение оказал инцидент с голландскими женщинами. Однако этот инцидент, известный как дело в Семаранге (случай, когда 35 голландских женщин в возрасте 1728 лет из лагеря для гражданских лиц на острове Ява были насильно уведены в 4 станции утешения для изнасилований и проституции), сразу после того, как о нем стало известно, привел к закрытию этих станций утешения, а после поражения Японии главные виновники подверглись наказанию, включая смертную казнь. Иными словами, было осуществлено наказание за совершение действий, которые были юридически запрещены.

С другой стороны, эта резолюция Палаты представителей США также высоко оценивает усилия и страсть официальных лиц и частных граждан Японии, приведшие к созданию в 1995 году частного фонда, известного как Азиатский женский фонд, называя его инициированным правительством частным фондом, большую часть средств которого предоставило правительство, созданным для передачи компенсаций от японского народа женщинам для утешения и собравшим 5,7 миллиона долларов пожертвований. Однако эта часть до Кореи так и не дошла.

4. Мнение Комитета экспертов МОТ по применению конвенций и рекомендаций
Комитет экспертов МОТ по применению конвенций и рекомендаций, который советовал для успеха движения по решению проблемы женщин для утешения связать ее с современными проблемами, такими как торговля людьми, однажды высказал примечательное мнение. Если в 1996 году они утверждали, что женщины для утешения это секс-рабыни и это является нарушением Конвенции о запрещении принудительного труда, то в своем мнении 2001 года они пишут следующее:

Юридически мы признаем, что вопрос компенсаций был закрыт договором (Базовым договором между Южной Кореей и Японией прим. цит.). Также представляем возражения профсоюзов различных стран и обращаем внимание на позицию доклада Макдугалл. Мы надеемся, что правительство Японии проведет консультации с истцами и представляющими их организациями и найдет другой способ компенсировать ущерб жертвам, который бы отвечал их ожиданиям, пока не стало слишком поздно. (Цитата по Активному музею Женский музей войны и мира, стр. 283).

Таким образом, они четко признают заявление правительства Японии о том, что в силу договора юридической ответственности не существует. И при этом рекомендуют найти другой способ. И это было уже 12 лет назад. Кроме того, в 2003 году, подробно цитируя материалы правительства Японии и различные другие документы относительно правовых оснований индивидуальных исков, комитет заявил: Что касается данного Комитета, мы хотели бы оставить этот вопрос в подвешенном состоянии. Указывая, что позиция правительства Японии не поддерживается отдельными экспертами, они тем не менее говорят, что мнение правительства Японии верно. И добавляют, что не стали комментировать права требования, о которых заявляют жертвы. Не означало ли это, что они больше не намерены отвечать на утверждения истцов?

На самом деле далее в отчете прямо заявляется: Правовой эффект двусторонних и многосторонних договоров находится вне компетенции МОТ, и высказать окончательное мнение по поводу сексуального рабства невозможно, и Комитет делать этого не будет. В следующем 2004 году, повторяя предыдущие выводы, Генеральная ассамблея не включила этот вопрос в повестку дня Комитета, тем самым выразив позицию больше не высказывать мнений по этой проблеме.

Иными словами, ООН и Международная организация труда уже 10 лет назад приняли разъяснения Японии. И сформировали позицию больше не обсуждать проблему женщин для утешения. То есть комитеты ООН поначалу выносили различные рекомендации Японии на основе утверждений корейской стороны, но после 2000-х годов они не утверждали, что в отношении этой проблемы необходима юридическая ответственность Японии.

Однако организации поддержки, включая Чондэхёп, никогда официально не говорили о таком изменении во взглядах мира. Результатом этого стало то, что корейцы продолжают думать, будто ООН и другие международные организации по-прежнему полностью поддерживают позицию Кореи.

31 октября 2012 года в Женеве на заседании Совета по правам человека ООН во время регулярного обзора ситуации с правами человека в Японии прозвучали критические заявления со стороны 7 государств.

Совет по правам человека ООН принял доклад, призывающий Японию решить проблему японских военно-полевых женщин для утешения. Международное сообщество направило предупреждение негуманному отношению правительства Японии, которое продолжает уклоняться от ответственности. (Сокращено) В ходе этого регулярного обзора 7 стран Южная Корея, Северная Корея, Китай, Нидерланды, Коста-Рика, Восточный Тимор и Беларусь потребовали от Японии ответственных мер в отношении проблемы женщин для утешения. Число стран, критикующих Японию по этой проблеме, увеличилось с 4 в 2008 году до 7, и особенно Китай, в отличие от 2008 года, выступил с прямой критикой, назвав Японию по имени. (Kyonghyang Shinmun, 04.11.2012)

Здесь упоминается Универсальный периодический обзор (УПО, Universal Periodic Review), проводимый Советом по правам человека Генеральной Ассамблеи ООН. Это система, созданная в рамках Совета по правам человека и впервые примененная в 2008 году, при которой 193 государства-члена в течение 4 лет поочередно проходят анализ ситуации с правами человека в своей стране со стороны других государств-членов.

Однако число стран, потребовавших от Японии решить проблему женщин для утешения, составляет всего 7. Хотя и утверждается, что доклад был принят, это лишь означает, что были уважены мнения этих 7 государств.

Среди них то, что Нидерланды повышают голос, с большой долей вероятности связано с их собственной проблемой, когда голландские женщины для утешения подверглись принудительному уводу в буквальном смысле и были вынуждены исполнять эту роль. В случае с Восточным Тимором это, должно быть, связано с тем, что во время войны на Тихом океане японские военные совершали насилие над местным гражданским населением, в результате чего рождались дети-мулаты (см. материалы Пусанской организации Чондэхёп). Неизвестно, по каким причинам две другие страны, помимо Китая и Северной Кореи, осудили Японию, но среди более чем 190 государств-членов ООН стран, выдвинувших такие же требования, как Корея, оказалось всего 7. То, что Китай в 2008 году, хотя и поднимал проблему женщин для утешения, не использовал прямых выражений для критики Японии, а в этот раз прямо назвал Японию по имени (Yonhap News, 01.11.2012), с высокой степенью вероятности отражает смену позиции Китая под влиянием недавних территориальных споров и других факторов (ранее Китай заявлял, что вопрос компенсаций был решен во время нормализации китайско-японских дипломатических отношений, и не требовал новых компенсаций за женщин для утешения).

Иными словами, это выглядит скорее как смена позиции, продиктованная политическими намерениями, нежели реакция, основанная на осмыслении прав самих женщин.

Реакция общества по поводу нежелания Японии нести ответственность. (В ходе этого регулярного обзора 7 стран Южная Корея, Северная Корея, Китай, Нидерланды, Коста-Рика, Восточный Тимор и Беларусь потребовали от Японии ответственных мер в отношении проблемы женщин для утешения. Число стран, критикующих Японию по этой проблеме, увеличилось с 4 в 2008 году до 7, и особенно Китай, в отличие от 2008 года, выступил с прямой критикой, назвав Японию по имени. (Kyonghyang Shinmun, 04.11.2012) повтор фрагмента со стр. 19).

Здесь упоминается Универсальный периодический обзор (УПО), проводимый Советом по правам человека ООН. Это система, созданная в рамках Совета по правам человека и впервые примененная в 2008 году, при которой 193 государства-члена в течение 4 лет поочередно проходят анализ ситуации с правами человека в своей стране со стороны других государств-членов.

Однако число стран, потребовавших от Японии решить проблему женщин для утешения, составляет всего 7. Хотя и утверждается, что доклад был принят, это лишь означает, что были зафиксированы мнения этих 7 государств.

Среди них то, что Нидерланды повышают голос, с большой долей вероятности связано с их собственной проблемой, когда голландские женщины для утешения подверглись принудительному уводу в буквальном смысле. В случае с Восточным Тимором это, должно быть, связано с тем, что во время войны на Тихом океане японские военные совершали насилие над местным гражданским населением, в результате чего рождались дети-мулаты (см. материалы Пусанской организации Чондэхёп). Неизвестно, по каким причинам две другие страны, помимо Китая и Северной Кореи, осудили Японию, но среди более чем 190 государств-членов ООН стран, выдвинувших такие же требования, как Корея, оказалось всего 7. То, что Китай в 2008 году, хотя и поднимал проблему женщин для утешения, не использовал прямых выражений для критики Японии, а в этот раз прямо назвал Японию по имени (Yonhap News, 01.11.2012), с высокой степенью вероятности отражает смену позиции Китая под влиянием недавних территориальных споров и других факторов.

Иными словами, это выглядит скорее как смена позиции, продиктованная политическими намерениями, нежели реакция, основанная на осмыслении прав самих женщин (в случае Китая, во время нормализации китайско-японских дипломатических отношений было решено, что вопрос компенсаций закрыт, и новые компенсации не требовались).

5. Исчезнувшая проблема корейских женщин для утешения

Мнение мира, на которое Корея всегда опиралась как на важный индикатор для доказательства преступности Японии, на самом деле несколько отличается от того, что мы привыкли думать. Кроме того, у каждой из солидарных стран мотивы и предыстория также различаются.

Прежде всего, необходимо понимать, что доклады 90-х годов, оказавшие огромное влияние, были составлены в то время, когда даже Южная Корея и Япония еще не обладали достаточными знаниями о корейских женщинах для утешения, и что их содержание постепенно менялось.

За прошедшие годы корейские активисты и организации поддержки вместо поиска точек соприкосновения с японским правительством или лицами, отрицающими проблему женщин для утешения, направляли больше усилий на солидаризацию за пределами Японии в Корее и на международной арене. Японские активисты, в свою очередь, желая реформировать японское общество, также предпочитали тактику давления извне через международную солидарность вместо ведения диалога с оппонентами или правительством внутри самой Японии.

Говорят, что когда корейская организация поддержки только начинала кампанию на международной арене, она приняла совет представителей ООН о том, что одной лишь проблемы женщин для утешения недостаточно и ее необходимо увязать с торговлей людьми. Поначалу даже Комитет ООН против пыток концентрировался исключительно на текущих проблемах и не проявлял интереса к женщинам для утешения, считая это делом прошлого. Поэтому в 2004 году активисты запустили кампанию STOP насилию в отношении женщин, в результате чего им удалось включить проблему женщин для утешения в концепцию насилия в отношении женщин в условиях конфликта. Впоследствии, в ноябре 2007 года, под эгидой Amnesty International был проведен Спикер-тур по урегулированию проблемы женщин для утешения, в рамках которого состоялся ряд мероприятий с показаниями жертв в Нидерландах, Евросоюзе, Германии, Великобритании и Канаде (Кумико Хаба). Принятие резолюций по женщинам для утешения парламентами Нидерландов, Канады и Европейского союза в период с ноября по декабрь стало результатом именно такого изменения вектора движения в сторону прав женщин и увязывания темы с торговлей людьми.

Рекомендация Универсального периодического обзора Совета по правам человека ООН в июне 2006 года гласила, что на момент обзора проблема женщин для утешения остается нерешенной, однако у многих стран складывается впечатление, что правительство Японии даже не признает этот факт, а член Комитета по правам человека (по гражданским и политическим правам) заявил, что это уже стало мировой памятью. Вследствие этого проблема женщин для утешения наконец начала восприниматься как символ насилия в отношении женщин в условиях конфликта (Фумико Кавада). Совместная деятельность феминисток, правозащитников и правозащитных организаций по всему миру сформировала такой мировой взгляд вокруг этой проблемы.

Однако это движение, увязавшее проблему с торговлей людьми, скрыло и затушевало проблему посредников (брокеров), которую невозможно игнорировать в теме женщин для утешения. В настоящее время западные страны заявляют, что система женщин для утешения является одним из крупнейших примеров торговли людьми в XX веке, и призывают недвусмысленно, четко и официально признать действия Императорской армии (цитата по Резолюции Европарламента в изложении Таиитиро Кадзимуры, июнь 2008 г.). Хотя в различных докладах уже не требуют извинений от правительства Японии, в них по-прежнему считается, что в самой торговле людьми были замешаны японские военные. Однако, даже если армия и отбирала посредников (Ёсиаки Ёсими, 2001), далеко не все случаи были такими. Более того, если только армия сама сознательно не приказывала осуществлять набор через торговлю людьми, даже если она закрывала на это глаза, утверждать, что субъектом принудительного увода или торговли людьми являлась японская армия, выглядит чрезмерным, пока это попустительство не носило заведомо преднамеренный характер.

Резолюции различных парламентов в 2007 году можно назвать важным достижением в том смысле, что они донесли до мира и вызвали сочувствие к страданиям женщин, вызванным войной. Однако эти резолюции западных стран стали возможны лишь потому, что движение устранило специфику именно корейских женщин для утешения, переведя акцент на общие права женщин, и тем самым стерло тень колониального господства самих западных стран. Проще говоря, западные государства сами имели опыт колониального господства и обладали армиями, нуждавшимися в подобных услугах, а потому не могли критиковать одну лишь Японию; однако, посчитав проблему женщин для утешения делом, не имеющим к ним отношения, они со спокойной душой обрушились с критикой исключительно на Японию. Страна, получившая проблему женщин для утешения вследствие японского колониального господства, обратилась к другим западным империям с призывом критиковать Японскую империю, что не может не выглядеть иронией.

Подобная проблема возникла из-за того, что тему женщин для утешения преподносили исключительно как проблему войны. Пока она преподносится как проблема войны, для стран-союзниц, победивших Японию (то есть для других западных империй), вполне естественно занимать жесткую позицию по отношению к Токио. Ведь это воскрешает в их памяти собственные потери в войне например, гибель множества союзных военнопленных от непосильного труда на строительстве железной дороги между Таиландом и Бирмой. В таких условиях сочувствие и солидарность с позицией тех же Нидерландов неизбежны. В то же время, в войне с Японией они потеряли свои колонии.

Тем не менее, представитель Чондэхёп заявляет, что правительство Японии, создавшее Национальный фонд ради уклонения от юридической ответственности, является неправым правительством, и что в последнее время вокруг принятия резолюции Палаты представителей США укрепилась солидарность с Нидерландами, Тайванем и др., что сыграло большую роль в формировании общественного мнения по проблеме японских военно-полевых женщин для утешения в западном обществе, добавляя следующее:

Однако правительство Японии по-прежнему не желает нести полную юридическую ответственность. Оно продолжает утверждать, что выполнило свои обязательства через Азиатский женский фонд. Без какого-либо раскаяния в прошлых преступлениях, оно, напротив, пытается стереть проблему женщин для утешения или искажает и прославляет агрессивную войну. Оно придерживается политики враждебности к КНДР, террора и давления на проживающих в Японии корейцев, не раскаиваясь в военных преступлениях Японии. В дополнение к этому, изменяя закон об образовании в худшую сторону, оно пытается привить студентам милитаристское воспитание, а через ухудшение 9-й статьи мирной конституции демонстрирует амбиции стать крупной военной державой. (Михян Юн, стр. 52).

Однако, если взглянуть на весь прошедший процесс, утверждение о том, что Япония пыталась стереть проблему женщин для утешения, неизбежно оказывается необоснованным. Кроме того, игнорировать официальные извинения Японии за войну (Заявление Коно, Заявление Мураямы, Декларацию Обути, письма премьер-министров) и утверждать, будто она прославляет агрессивную войну лишь на том основании, что предложенное решение не совпадает с видением организаций поддержки, также является искажением фактов. Связывать эту проблему с критикой террора и давления на проживающих в Японии корейцев или закона об образовании это тоже чрезмерное преувеличение. Реформу образования, направленную на воспитание патриотизма, когда от граждан требуют готовности отдать жизнь за государство в любой момент, можно критиковать, однако в такой критике напрочь отсутствует рефлексия по поводу аналогичного образования в Южной Корее или в подлинно милитаристском государстве Северной Корее. В Японии высоко оцениваются выплаты Германии, однако это были выплаты в рамках не юридической, а моральной ответственности.

Подобные истории, которые трудно назвать правдой, как раз и вызвали ответную реакцию Японии. Женский международный трибунал по военным преступлениям 2000 года стал результатом деятельности корейских и японских активистов на мировой арене, однако он был осуществлен в рамках именно такого видения, и особенно признание Императора Сёва военным преступником лишь ухудшило ситуацию. Это произошло потому, что в японском обществе укрепилось понимание, что движение в поддержку женщин для утешения вышло за рамки правозащитного и превратилось в движение левых, угрожающих самой системе Японии. Как следствие, это заставило отвернуться даже тех людей, которые не задумывались глубоко о монархии или структуре империи, но в душе искренне сочувствовали и хотели извиниться перед женщинами для утешения. То, что спустя 12 лет после трибунала и спустя 5 лет после резолюций Конгресса США и других стран в 2007 году активисты так и не смогли добиться принятия законодательного акта, служит тому доказательством.

Активисты, поддерживающие женщин для утешения, в ответ на критику методов их движения заявляют: В нынешней ситуации, когда проблема женщин для утешения совершенно не решена, к оценкам, итогам и критике нужно относиться еще более взвешенно и осторожно (Юко Судзуки, 27.12.2008). То есть, даже если критика и имеет место, она должна быть дополняющей критикой, способствующей продвижению движения вперед.

Однако важно не само продвижение движения вперед. То, что действительно необходимо, это урегулирование проблемы женщин для утешения и через это освобождение самих женщин для утешения от этого движения.

Причина, по которой другие страны пришли к согласию по проблеме женщин для утешения, а одна лишь Корея так и не достигла компромисса, заключается в том, что прогрессивные левые силы, сопротивлявшиеся империи, с окончанием холодной войны продолжили вести кампанию в форме повторного протеста против империи. Такая позиция заставляла критиковать Японию внутри Кореи даже сильнее, чем за ее пределами.

Однако кампания Южной Кореи, в которой она критикует империю, но при этом солидаризируется с другой империей Нидерландами, неизбежно оборачивается противоречием. И главная проблема в том, что такое движение не способно сдвинуть Японию с места. Как это и происходило до сих пор. И сейчас все противоречия подобного движения выходят наружу одновременно.

Глава 5. Ожидания от правительства Японии Три причины для принятия новых мер

1. Ограничения корейско-японского соглашения 1965 года

То, что корейские женщины для утешения являются историческими жертвами, отрицать невозможно. Однако нынешнее общественное мнение в Японии настроено негативно не только к новым компенсациям, но и к Азиатскому женскому фонду 1990-х годов. Статьи, рассматривающие фонд как лишенный хладнокровной проверки исторических фактов и утверждающие, что в заявлении главного секретаря кабинета министров Коно 1993 года содержатся формулировки, будто японские власти организованно и принудительно мобилизовали женщин в качестве женщин для утешения, что усугубило недопонимание, хотя материалов, подтверждающих такие факты, не существовало (редакционная статья газеты Yomiuri Shimbun, 17.10.2011), являются типичным выражением этого мнения.

Очевидным фактом является то, что Южная Корея и Япония перед заключением договора о нормализации дипломатических отношений в 1965 году провели дискуссии о прошлом, в результате чего Япония предоставила Корее 300 миллионов долларов безвозмездно и 200 миллионов долларов в виде правительственных займов в качестве компенсации. Однако это возмещение было осуществлено под названиями поздравление с независимостью и фонд экономического сотрудничества для развивающихся стран. Иными словами, правительство Японии выплатило огромную компенсацию, но вообще не использовало в договоре такие выражения, как колониальное господство, извинение или возмещение. Фактически это была компенсация, но ее официальное наименование выглядело так, будто оно не имеет отношения к возмещению ущерба. Такое оформление слишком похоже на форму фонда 1990-х годов, когда государство играло центральную роль, но делался вид, будто это не имеет отношения к официальным государственным инстанциям.

Корейско-японским переговорам, ставшим первым официальным диалогом между двумя странами после освобождения, потребовалось 14 лет для достижения результата. Как хорошо известно, толчком к началу переговоров стал Сан-Францисский мирный договор. Япония после поражения в войне, освободившись от оккупации союзных войск и обретая независимость, завершила выплаты компенсаций странам-противникам на основании Сан-Францисского мирного договора. Однако Корея не была признана в качестве страны-подписанта в Сан-Францисском договоре. Соответственно, ей пришлось вести отдельные переговоры о мире в соответствии с курсом Сан-Францисского договора. В конечном счете, переговоры между Кореей и Японией начались в разгар Корейской войны по запросу тогдашнего президента Ли Сын Мана (Содзи Такасаки и др.).

Хорошо известно, что во время Корейской войны Япония выполняла роль тыловой поддержки США и благодаря этому пережила военный экономический бум. Однако на самом деле Япония была вовлечена в саму войну гораздо глубже (Джуничиро Сёдзи; Пён Ук Чон). Дело не ограничивалось гражданской службой в качестве переводчиков или водителей по запросу американских военных были даже люди, которые непосредственно принимали участие в боевых действиях и лишились жизни (Пён Ук Чон). Вступление Японии в войну произошло потому, что тогдашние американские и японские военные были прочно связаны идеологией антикоммунизма. Новый этап отношений между Кореей и Японией после краха империи начался именно в форме глубокого вовлечения в структуру холодной войны.

Однако в итоге выплаты были произведены не за человеческий, моральный и материальный ущерб, нанесенный в результате колониального господства на протяжении 36 лет после 1910 года (хотя фактически господство Японии началось еще в 1905 году, когда Корея перешла под ее протекторат), а стали компенсацией за принудительную мобилизацию после начала японо-китайской войны.

То, что стороны в итоге пришли к такому результату, хотя обе остро осознавали тему колониального господства (вплоть до того, что переговоры временно прерывались), объяснялось тем, что импульс для проведения корейско-японских переговоров базировался на Сан-Францисском мирном договоре. Сан-Францисский договор был направлен исключительно на ликвидацию последствий войны, то есть, в буквальном смысле, на послевоенное урегулирование. Поскольку базовая структура корейско-японских переговоров опиралась на Сан-Францисский мирный договор, обсуждение между Кореей и Японией также приняло форму дискуссии об убытках и компенсациях, связанных с войной.

Центральное место на переговорах занимало обсуждение имущества, оставленного Японией, и компенсаций, которые должен был потребовать Чосон (активы против Японии, невыплаченное жалованье корейским военнослужащим, гражданскому персоналу армии и чиновникам, пенсии, иное конфискованное имущество). В связи с правом требования было заключено дополнительное соглашение к Базовому договору Соглашение между Республикой Корея и Японией об урегулировании проблем, касающихся имущества и прав требования, и об экономическом сотрудничестве. В итоге японская сторона отказалась от имущества японцев, оставленного на Корейском полуострове, и это оставленное имущество (поскольку США выступали державой-победительницей) приняло форму конфискации с последующей передачей Корее. В этом также проявилось намерение США сформировать антикоммунистический фронт: таким способом США вместо себя передали Корее средства, которые они должны были получить от Японии (расходы на репатриацию японских колонистов, вернувшихся на родину, и т.д.), чтобы помочь Корее обрести экономическую самостоятельность (подробнее об этом см. Тоёми Асано).

В конечном счете, содержание договора 1965 года и официальное наименование денежных средств не включали такие понятия, как колониальное господство или извинение, именно потому, что корейское право требования в то время было ограничено рамками военной мобилизации после 1937 года. И вся сумма компенсации была получена правительством Кореи от имени граждан, чтобы государство выплатило ее в форме ответа на индивидуальные иски.

В Базовом договоре между Кореей и Японией есть следующие строки:

Республика Корея и Япония, принимая во внимание историческое прошлое во взаимоотношениях между народами обеих стран и взаимное стремление к нормализации отношений на основе принципов добрососедства и взаимного уважения суверенитета, признавая важность тесного сотрудничества между двумя странами в соответствии с принципами Устава Организации Объединенных Наций в целях содействия их взаимному благосостоянию и общим интересам, а также поддержания международного мира и безопасности, и напоминая о соответствующих положениях Мирного договора с Японией, подписанного в городе Сан-Франциско 8 сентября 1951 года, и резолюции 195 (III), принятой Генеральной Ассамблеей ООН 12 декабря 1948 года, приняли решение заключить настоящий Договор о базовых отношениях и назначили для этой цели своих полномочных представителей.

Здесь нет конкретного упоминания о прошлом корейско-японских отношений, используется лишь расплывчатое выражение историческое прошлое. А в последующей части подтверждается, что данный договор базируется на Сан-Францисском договоре. То, что Корея ограничила свои требования к Японии периодом после 1937 года, с высокой долей вероятности стало результатом того, что (хоть это и не прописано явно) проблема колониальных отношений изначально не воспринималась как объект, который может стать предметом требований о компенсации (указанная книга, стр. 248).

То, что союзные державы США, Великобритания и Франция не стали поднимать проблему японского колониального господства в рамках Сан-Францисского договора, объяснялось тем, что этот съезд был направлен на обсуждение послевоенного урегулирования, а сами союзники точно так же являлись странами, построившими собственные империи. В результате окончания Второй мировой войны многие государства освободились от колониальной зависимости, однако само колониальное господство еще долгое время не становилось объектом публичного обсуждения. На протяжении Второй мировой войны и долгие годы после нее колониальное господство то есть оккупация и подчинение других народов еще крайне редко публично признавалось дурным делом.

Тем не менее, то, что в реальности в договор 1965 года не удалось включить осмысление колониального господства, произошло из-за того, что корейские требования находились под влиянием жестких ограничений, будучи вынужденными развиваться в увязке с вектором американской политики репараций в отношении Японии (указанная книга, стр. 248). Причина, по которой Корея изначально не смогла принять участие в качестве стороны-подписанта в Сан-Францисском договоре, заключалась в том, что возможность участия в качестве подписанта была сопряжена со структурой отказа от колоссальных репарационных требований к Японии, что стало структурным результатом, превосходившим возможности корейского правительства (стр. 248). Цель корейско-японских переговоров с самого начала заключалась не столько в ликвидации специфического прошлого, сколько в установлении дружественных корейско-японских отношений ради борьбы с коммунизмом (стр. 256).

В итоге корейско-японские переговоры превратились в процесс, где стороны, хотя и помнили о колониальном господстве, не смогли зафиксировать свое видение в официальном виде. Это стало результатом ограничений тогдашней мировой структуры и уровня восприятия. Проще говоря, это были переговоры, где обе стороны под давлением ведущих мировых держав в лице США и СССР закончили процесс, так и не высказав в полной мере то, что хотели (японская сторона также не смогла вернуть личное имущество своих граждан).

И в договоре, составленном спустя 20 лет после окончания колониального господства, не оказалось ни единого слова о колониальном господстве или извинении. В этом смысле Базовый договор между Кореей и Японией, по крайней мере в отношении человеческого ущерба, был не постимперским урегулированием, а, в буквальном смысле, урегулированием послевоенным.

Иными словами, Япония фактически никогда официально не извинялась и не выплачивала компенсации странам, которые она колонизировала до краха империи в 1945 году. Несмотря на то, что это происходило по запросу чосонского двора, Япония ни разу детально и официально не упоминала ни подавление повстанцев Тонхак, ни людей, брошенных в тюрьмы и убитых во время движения за независимость 1919 года, ни огромное число корейцев, вырезанных во время великого землетрясения в Канто, ни тех, кто погиб под жестокими пытками в застенках за нежелание следовать политике Императорской Японии. Мобилизацию корейских женщин для утешения можно рассматривать как одну из форм мобилизации граждан, однако, будучи жертвами мобилизации ради поддержания империи, они являются точно такими же жертвами колониального господства.

Несмотря на это, расторжение самого корейско-японского договора и проведение повторных переговоров, к чему призывают в некоторых кругах, вовсе не обязательно является лучшим решением. В таком случае неизбежно будет подорвано доверие к государству. Кроме того, как мы уже видели ранее, пока слияние Кореи и Японии воспринимается как юридический акт, на основании которого корейцы стали подданными Японии, невозможно поднять проблему мобилизации женщин для утешения в юридическом поле. Прежде всего, если считать, что согласованные государством индивидуальные права граждан по-прежнему остаются в силе, может возникнуть ситуация, когда Корее придется отвечать на иски японцев, оставивших свое имущество в Чосоне.

Сейчас необходимо признать тот факт, что корейско-японское соглашение было заключено внутри системы холодной войны под эгидой США (еще одной империи), из-за чего обеим сторонам Корее и Японии не было предоставлено возможности до конца разобраться с темой колониального господства.

Конечно, то, что Япония в 1990-х годах создала фонд и выплатила компенсации, по сути являлось восполнением того, что должно было быть сделано в 1965 году, и дополняло содержание соглашения 1965 года. Однако Япония, исходя из мысли, что компенсации за колониальное господство завершены, а также из-за того, что в процессе участвовали и другие страны, осуществляла реальные выплаты под вывеской моральной ответственности, так и не вложив в это дело официального государственного смысла.

Япония понесла юридическую ответственность перед отдельными лицами. Однако это было послевоенное урегулирование и оно не касалось колониального господства. Если это так, то осмысление и восполнение временных ограничений корейско-японского договора может стать для Японии шансом на шаг впереди других бывших имперских государств выразить раскаяние за колониальное прошлое. Это может стать возможностью заявить на весь мир, что не только война, но и подчинение других стран сильными державами противоречит справедливости. Такое заявление имело бы всемирно-историческое значение.

2. Незавершенные извинения и компенсации 1990-х годов

Компенсационные выплаты, осуществленные Японией в 1990-х годах, не достигли полноценного результата. Как уже отмечалось ранее, это произошло потому, что жертвы из некоторых стран и регионов, включая Южную Корею и Тайвань, отказались принимать эти деньги. Понятно, что на фоне такого процесса в Японии появились люди, считающие, что раз жертвы отказываются принимать средства, то тут ничего не поделаешь и Токио со своей стороны сделал все возможное.

Однако число корейских женщин для утешения, принявших компенсации от фонда, составляет менее половины (Харуки Вада, 2011). В то время критики фонда протестовали, заявляя, что субъектом выплат выступают частные структуры, а это ведет к размыванию ответственности. Однако размытым был не субъект выплат, а позиция по выплатам, когда реальные действия были максимально близки к государственным компенсациям, но участие правительства намеренно не демонстрировалось открыто. В компенсационные программы Азиатского женского фонда было вложено около 5,2 миллиарда иен, и более 4,6 миллиарда иен из этой суммы (то есть почти 90 процентов) составляли средства, выделенные правительством (указанная статья). Глядя на одни лишь цифры, становится очевидно, что субъектом выплат в то время выступало именно государство (а поскольку это были деньги из казны, то и деньги граждан).

Еще один просчет фонда заключался в том, что он не разделял женщин для утешения на категории. Странами и регионами, где существовали женщины для утешения, были Япония, Тайвань, Корея, Филиппины, Индонезия и Нидерланды всего 6 государств и территорий. Как мы видели ранее, ситуации, в которых они оказались, существенно различались. Иными словами, фонд не проводил различий между простой проституцией в обычных санкционированных публичных домах в местах дислокации войск, утешением на передовой, изнасилованием внутри системы утешения и простым изнасилованием (в отношении женщин оккупированных территорий или зон боевых действий).

В случаях с Индонезией, Китаем или Филиппинами речь шла, прежде всего, об оккупированных территориях, то есть о зоне военных действий. Конечно, и внутри этих случаев существовали свои различия.

Базовые отношения с японской армией у голландских, индонезийских и корейских женщин были совершенно разными. Для японских военных голландские женщины были женщинами врага, индонезийские женщины были женщинами оккупированной территории, а корейские женщины были женщинами из колонии [пропуск в тексте]. Форма нанесенного им ущерба определялась этими базовыми отношениями, хотя существовало и множество исключений, выходивших за рамки данных базовых отношений.

Тем не менее фонд не разграничивал ни эти индивидуальные различия, ни различия в характере отношений с Японией. Конечно, в ситуации, когда до сих пор отсутствует общественный консенсус относительно самого определения женщин для утешения, в тех обстоятельствах это было неизбежно. Со стороны Японии, поскольку корейские женщины для утешения тогда впервые заявили о себе миру, действия с опорой преимущественно на корейские примеры можно назвать добросовестным подходом.

Когда проблема женщин для утешения только возникла, ее главными лицами стали корейские женщины, поэтому для всех было очевидно, что они являются жертвами колониального господства. Однако по мере того, как организации поддержки начали солидаризироваться с другими странами, женщины для утешения стали определяться исключительно как одинаковые жертвы войны. В этом аспекте отношение и ответные меры Японии в 1990-х годах ничем не отличались от эпохи соглашения 1965 года. Иными словами, Токио нес ответственность лишь за поражение в войне, а ответственность за колониальное господство не присутствовала в его сознании.

Причина, по которой программы компенсации не удалось гладко реализовать в Корее и на Тайване, кроется прежде всего в специфике отношений: эти две страны/региона в прошлом были колониями Японии. Причина в том, что корейские женщины для утешения не были фигурами, чьи взаимоотношения можно четко разделить на жертву и преступника через призму войны, а являлись жертвами империи, мобилизованными в условиях колониального господства, и одновременно [пропуск в тексте]. То, что до сих пор корейские женщины для утешения остаются единственной неразрешенной проблемой, во многом обусловлено именно этим фактором. Женщины этих двух стран/регионов находились в положении, когда их достоинство ни в коем случае не должно было подвергнуться ущемлению сильнее, чем у других наций, и такая психологическая структура также стала одной из причин, не позволившей им легко принять компенсации фонда.

В то же время то, что эти две страны/территории оказались включены в структуру холодной войны, еще больше усложнило проблему. В результате в Корее время шло, а широкая общественность практически ничего не знала о реальных фактах, связанных с фондом.

Если бы в то время японское правительство четко заявило, что эта деятельность координируется непосредственно правительством, и если бы в результате многие люди в Корее смогли расширить свое понимание фонда хотя бы немного, ситуация могла бы стать иной. По крайней мере, она бы не дошла до нынешнего состояния. Иными словами, следовало одновременно и публично разъяснить как само чувство раскаяния правительства Японии в 1990-х годах, так и его связь с фондом, а также реальную поддержку и искренность дипломатов, которые негласно помогали этому проекту, стиснув зубы на протяжении 10 лет ради реализации этой тяжелой работы, и делали это с любовью, вниманием, усердием и не ожидая взамен ни наград, ни славы (цитата по книге Азиатский женский фонд для женщин, стр. 227). Выше под словами о том, что размытым в то время был не субъект выплат, а позиция по выплатам, подразумевался именно этот смысл.

Фонд, безусловно, осуществил выплату компенсаций женщинам для утешения. Однако в ситуации, когда в итоге компенсации приняли менее половины женщин то есть более половины их не приняли, фонд самораспустился в 2007 году и завершил свою деятельность. Кажется, что после этого момента Япония полностью забыла о существовании людей, не получивших выплаты. В 1995 году бывший премьер-министр Мураяма в своем Заявлении Мураямы, содержавшем первые в послевоенной истории официальные извинения за эпоху войны и колониального господства в Азии, отметил следующее:

Я считаю, что для укрепления мира в Азиатско-Тихоокеанском регионе и во всем мире прежде всего необходимо развивать отношения с этими странами, основанные на глубоком понимании и доверии. Руководствуясь этими мыслями, правительство разворачивает проекты мира и дружбы, опирающиеся на два столпа: поддержку исторических исследований взаимоотношений между Японией и соседними азиатскими странами, особенно в Новое и Новейшее время, и качественное расширение обменов с каждой страной. Кроме того, я буду и впредь добросовестно подходить к вопросам послевоенного урегулирования, над которыми мы сейчас упорно трудимся, ради дальнейшего укрепления доверительных отношений между Японией и этими странами.

Фонд был учрежден как прямое продолжение слов бывшего премьер-министра Мураямы о намерении добросовестно подходить к послевоенному урегулированию. Однако в Корее этот фонд добился лишь половинчатого успеха. И независимо от того, как развивались события, цель бывшего премьер-министра Мураямы, ориентированная на отношения, основанные на глубоком понимании и доверии, до сих пор остается невыполненной. Хотя за неудачей фонда стояли в том числе проблемы с корейской стороны, если оценивать исключительно результат, декларация японского правительства 17-летней давности то, к чему стремилось Заявление Мураямы, все еще не реализована.

Последовавшие премьер-министры Японии даже в эпоху правления Либерально-демократической партии заявляли, что наследуют Заявление Мураямы 1995 года. Тем не менее цель заявления дальнейшее укрепление доверительных отношений с этими странами до сих пор не достигнута.

3. Взгляд мира и роль Японии

Существует еще одна причина, почему Японии целесообразно приступить к новым мерам. В 2007 году в странах Северной Америки и Европы один за другим парламенты приняли резолюции, призывающие Японию принести извинения по проблеме женщин для утешения. Это стало результатом того, что показания корейских, голландских и филиппинских женщин для утешения, организованные в рамках кампании организаций поддержки совместно с Amnesty International, продемонстрировали свою эффективность. Особо сильный эффект возымело то, что резолюция Европейского парламента приняла позицию Amnesty International, признавшую проблему женщин для утешения одной из форм торговли людьми (Кумико Хаба).

Вполне вероятно, что на эти резолюции повлияло и заявление тогдашнего премьер-министра Синдзо Абэ весной того же года о том, что в проблеме женщин для утешения не было принудительного характера. Когда волна критики в адрес премьер-министра усилилась, Абэ извинился перед США, однако то, что часть японских депутатов опубликовала в американской газете заявление под заголовком THE FACTS (The Washington Post, 14.06.2007), фактически опровергнувшее извинения Абэ, дало обратный эффект и определенно подтолкнуло принятие парламентской резолюции. Слова Абэ о том, что принуждение в широком смысле существовало, но принуждения в узком смысле не было, по-видимому, были продиктованы желанием подчеркнуть, что военные не занимались принудительным уводом напрямую. Поскольку в Корее принято считать, будто японская армия осуществляла принудительный увод непосредственно самими военными, хотя таких примеров крайне мало даже среди показаний, протест Абэ мог казаться ему вполне обоснованным.

Однако Абэ не понимал, как именно можно открыть сердца жертв. На самом деле Абэ заявил, что XX век был веком, в котором права человека нарушались в самых разных уголках планеты, и Япония не является исключением (Sankei Shimbun, 27.04.2007), высказавшись в духе того, что ошибки совершала не одна лишь Япония. Подобные слова, апеллирующие к ответственности других стран, неизбежно воспринимаются как попытка уклонения от ответственности, даже если у автора не было такого намерения. Прежде всего, страны-союзницы, воевавшие с этой самой Японией, ни за что не стали бы сразу принимать такую постановку вопроса.

Япония, похоже, не отнеслась со всей серьезностью к ситуации 2007 года, когда отстаивание собственных фактов (фактологических утверждений) привело к обратному результату. В определенном смысле сегодняшняя путаница является следствием того, что тогдашние резолюции игнорировались на том основании, что они не имеют обязательной юридической силы. В 2007 году даже многие из тех, кто выступал в защиту Японии, повернули в сторону критики, а не защиты премьер-министра Абэ (Синъити Китаока), однако заявления мэра Осаки Тору Хасимото вокруг проблемы женщин для утешения в 2013 году показывают, что уроки из кризиса Абэ 2007 года так и не были извлечены. Конечно, в этот раз Хасимото напрямую упомянул использование станций утешения американскими военными, поэтому ситуация может измениться. Однако, хотя рамки использования армией станций утешения одинаковы, война Японии была долгой, а театры военных действий обширными.

Резолюция Палаты представителей США воспринимает проблему женщин для утешения как организованную правительством Японии систему принудительной военной проституции женщин для утешения, которая по своей жестокости и масштабам не имеет прецедентов и является одной из крупнейших сетей торговли людьми в XX веке, включавшей групповые изнасилования, принудительные аборты, унижения, нанесение увечий, приводившие к смерти или последующим самоубийствам. Поэтому там считается, что в последнее время официальные лица и частные лица Японии демонстрируют стремление принизить значение или аннулировать заявление главного секретаря кабинета министров Ёхэя Коно 1993 года, в котором правительство Японии выразило искренние извинения и сожаления в связи со страданиями женщин для утешения.

Как мы видели ранее, в таком мировом взгляде, конечно, есть свои проблемы. Тем не менее пока существует пример голландских женщин, факт наличия принудительного характера со стороны армии неизбежно остается истиной.

Разумеется, даже если принудительный характер со стороны армии и имел место, необходимо понимание, что это была не всеобщая практика, а исключительная ситуация. Однако если заходит речь о структурном принуждении, Японии неизбежно придется признать этот принудительный характер. В этом смысле также существует необходимость принять дополнительные меры вслед за компенсациями 1990-х годов.

Авторы резолюций, по всей видимости, не знают о том, что среди пострадавших женщин были и те, кто принял компенсации. В связи с этим важно доносить информацию о том, что именно происходило вокруг проблемы женщин для утешения. Однако еще важнее то, что по состоянию на 2013 год весь мир, за исключением Японии, разделяет восприятие США, и вероятность того, что США, дошедшие до принятия резолюции Конгресса, внезапно аннулируют или скорректируют ее, крайне мала.

Прежде всего, то, что ситуация дошла до такого масштаба, во многом связано и с тем, что после роспуска фонда японское правительство больше не проявляло интереса к этой проблеме. Пока перед японским посольством в Корее продолжались демонстрации, следовало не просто игнорировать их, а прилагать усилия для урегулирования ситуации. Конечно, можно понять разочарование и последующее безразличие к ситуации, возникшие из-за того, что Токио по-своему старался решить проблему женщин для утешения, но его усилия не были приняты. Однако разве роль дипломатии заключается не в том, чтобы стремиться к улучшению отношений вопреки любым противоречиям?

Как мы видели ранее, если рассматривать проблему корейских женщин для утешения исключительно в контексте отношений с Кореей, она возникла из-за колониального господства. В этом смысле то, что проблема женщин для утешения стала восприниматься исключительно как символ насилия в отношении женщин в условиях конфликта, означает игнорирование таких различий между самими женщинами для утешения. И в этом плане призывы активистов или резолюции ООН не лишены изъянов. Более того, даже если бы они и признали, что это произошло из-за колониального господства, парламенты США и Европы едва ли находятся в столь безупречном положении, чтобы критиковать Японию на этом основании. Прежде всего, восприятие в духе правительство Японии даже не признает этот факт не соответствует действительности, поэтому в мировом признании явно присутствуют противоречия.

Тем не менее пока очевиден факт, что проблема женщин для утешения является в том числе и женским вопросом, если зацикливаться исключительно на несогласии со всем содержанием критики, это приведет лишь к тому, что даже реально сделанные Японией шаги будут перечеркнуты, а искренность ее намерений подвергнется сомнению. То, что многие страны приняли парламентские резолюции в 20070 году, служит тому доказательством.

Проблема женщин для утешения привлекла внимание всего мира, оказавшись увязанной с проблемой военных изнасилований своего времени в 1990-х годах то есть с военными преступлениями. В такой ситуации простое отмахивание от мнений или требований других государств как от абсурдного внешнего давления и их отрицание лишь усугубит недоверие к Японии.

Лучший выбор, который Япония может сделать сейчас, это, напротив, использовать международный интерес, чтобы четко продемонстрировать свои взгляды и ценности. Через урегулирование проблемы женщин для утешения Токио может показать всему миру пример того, как потомки должны справляться с несчастьями, нанесенными их предшественниками в эпоху прежних государств или империй.

Проблема женщин для утешения существует не только в военное время, но и в состоянии ожидания войны (дислокации войск). Американские военные, дислоцированные в сегодняшней Восточной Азии, точно так же используют систему утешения солдат, и рано или поздно станет известно, что эта проблема ничем не отличается. Тогда, конечно, США также должны подвергнуться критике.

Опережая это, урегулирование проблемы женщин для утешения со стороны Японии как страны, которая ради строительства империи развязала войну и нуждалась в женщинах для утешения ради эффективного ведения боевых действий, несет в себе смысл раскаяния в имперских амбициях и господстве раньше других имперских государств. Великобритания и Италия уже приносили подобные извинения в прошлом, однако извинения со стороны Японии, которая устремилась к империализму, оглядываясь на западный империализм, необходимы также ради интеграции Азии. Когда это станет возможным, послевоенная Япония сможет наконец превратиться в постимперскую Японию (пост-имперскую Японию).

Причина, по которой проект фонда японского правительства в 1990-х годах вызвал отторжение, заключалась в том, что в процессе определения формы извинений или компенсаций были исключены сами участники. В этот раз необходимо обязательно привлечь к обсуждению организации поддержки и самих женщин для утешения. Однако организациям поддержки и женщинам для утешения также необходимо привлечь к участию тех людей, чьи мнения отличаются от господствующих до сих пор утверждений.

И также необходимо привлечь к участию заинтересованных лиц и интеллектуалов обеих стран, проявляющих интерес к этой проблеме, для проведения консультаций между правительством и заинтересованными сторонами. Это связано с тем, что проблема женщин для утешения стала настолько сложной, что достичь соглашения только на основе суждений самих пострадавших и активистов невозможно. Минувшие 20 лет доказывают это.

Если соглашение по решению будет достигнуто и будут принесены новые извинения и компенсации, то в этот раз было бы лучше принять официальную форму, выражающую позицию Японии перед всем миром.

В то время Япония должна четко продемонстрировать, что проблема корейских женщин для утешения это проблема колониального господства, проявившаяся через само существование женщин для утешения, и что это имеет значение дополнения к Базовому договору между Южной Кореей и Японией 1965 года, поскольку в тот договор не были включены извинения за колониальное правление. Поступая таким образом, можно построить новые отношения с Южной Кореей, не идя на риск возникновения сложной ситуации, способной пошатнуть сам Базовый договор между Южной Кореей и Японией.

В то время в эти извинения необходимо вложить искренность по отношению к бесчисленному количеству людей, ставших жертвами в период превращения Кореи в колонию и господства над ней, тех, кто потерял жизни в результате Движения за независимость 1 марта, Великого землетрясения Канто, войн, в которых они участвовали будучи мобилизованными в качестве солдат, пыток и т. д. В то время Азиатскому фонду женщин (букв. Национальному фонду) также необходимо раскрыть неопубликованные данные о состоянии выплат корейским женщинам для утешения.

Те, кто поддерживал женщин для утешения, учитывая размышления по поводу ситуации, когда людей, отрицающих саму проблему женщин для утешения, стало больше, чем раньше, должны позитивно оценить и поддержать японское правительство, если оно пойдет на выплату компенсаций из государственной казны.

Причина, по которой корейские женщины для утешения восприняли фонд как утешительные деньги (подачку) и выразили протест, кроется в их прошлом опыте и памяти о дискриминации. Женщины для утешения из колонии прекрасно знали, что причина, по которой они оказались там, заключалась в том, что они были бедными женщинами, и что эта бедность порождалась классовым характером подчиненного народа. Именно поэтому они еще сильнее остерегались того, чтобы вновь подвергнуться оскорблению, и в результате их протест и сопротивление были мощными.

На самом деле, во время создания фонда среди самих поддерживающих велись острые дискуссии о том, как к этому относиться (Эмико Ханафуса). В таком случае, в данный момент есть необходимость оглянуться на мысли, которые были погребены в конце этих острых дискуссий.

В современной Японии японцев, обладающих чувством раскаяния и сознанием необходимости извинений за колониальное господство, гораздо больше, чем тех, кто этого не испытывает. Если так, то нужно сделать так, чтобы этот голос Японии был услышан и вовне. Несмотря на то, что людей, на протяжении долгих лет прилагавших усилия и принимавших участие ради разрешения проблемы женщин для утешения, гораздо больше, Япония, которую слышно снаружи, это по-прежнему не извиняющаяся Япония. И это произошло не потому, что у правых Японии громкий голос. Напротив, это случилось потому, что был громок голос левых Японии, которые заглушали голос извинения Японии. Было ли это из-за более радикального чувства справедливости или же ради реальной политики, но переосмысление этой части также необходимо.

Теперь Япония должна озвучить единый голос. Даже если внутреннее противостояние продолжается как здоровое разногласие, бывают моменты, когда вовне необходимо сделать то, что должно сделать именно как Япония. Позволить женщинам для утешения, которые еще не получили компенсацию, услышать этот единый голос только это способно решить проблему женщин для утешения.

Часть 4. По ту сторону империи и холодной войны

Глава 1. Женщины для утешения и государство

1. Женщины для утешения и империя

Причина, по которой южнокорейские лица, связанные с проблемой женщин для утешения, рассматривали современную Японию как милитаристское государство или агрессивное государство, заключается в том, что они считали проблему женщин для утешения исключительно специфической проблемой Японии и пытались найти её причины в системе императорской власти (императорской системе) и традициях самураев.

Однако в основе проблемы женщин для утешения лежала прежде всего система государственных публичных домов (государственного регулирования проституции), которая разрешала и контролировала проституцию. В новое время бедные девушки, проданные за границу, в большинстве случаев сначала обосновывались в портовых городах, и параллельно с их перемещением легализовывались публичные дома. Это происходило потому, что мужчин, отправившихся вслед за стремлением государства к расширению своего влияния, нужно было удерживать там как можно дольше. В этом смысле регулируемая проституция была местом, поддерживающим империалистическую миграцию и расселение.

Хотя именно Япония перенесла систему публичных домов в Корею, именно Запад создал публичные дома для своих стран в Азии еще до Японии. Этот процесс в точности совпадает с процессом, в котором Запад сначала создал колонии в Азии, а затем Япония, сопротивляясь Западу, начала создавать собственные колонии.

Япония создала колонии на Тайване, в Корее и в некоторых частях Китая, но в тот же период Великобритания создала колонии в Гонконге и других местах, Франция в Ост-Индии и т. d., а Нидерланды гораздо раньше в Индонезии и других регионах. В таких британских колониях в Азии обычай регулируемой проституции институционально существовал еще до открытия Японии (Тору Яно). В случае Гонконга публичные дома были официально признаны уже с июня 1845 года, в 1857 году Постановлением 12 было обнародовано постановление об осмотре на венерические заболевания, а в 1867 году новым постановлением были официально утверждены регистрация проституток и проведение медицинских осмотров (Там же, стр. 40).

В другой известной книге о Караюки-сан Томоко Ямадзаки Бордель 8 в Сандакане приводится история девушки из Нагасаки, проданной на Борнео. Это также произошло в процессе, когда опорные города, сформированные для колониальной эксплуатации европейскими и американскими державами, создали спрос на проституток, и когда в то время как белые проститутки из Европы направлялись в Азию, женщины различных азиатских народов также отправлялись в различные зарубежные регионы в качестве проституток (стр. 105106). Перемещению бедных женщин за границу способствовали не только патриархат и национализм, но и, прежде всего, империализм, стремившийся расширить влияние своей страны за рубежом.

Милитаризм государства, безусловно, является решающей причиной пропроблемы женщин для утешения, однако женщины для утешения существовали не только для военных, но и для тех, кто уезжал за границу ради коммерческих целей или в поисках работы. Так называемые корпоративные женщины для утешения для корейских рабочих, которым приходилось трудиться на японских угольных шахтах и других объектах, также в основе своей были созданы экспансией японского империализма. Они были своего рода Караюки Корейского полуострова, но поскольку их рабочая сила принадлежала Японской империи, они были Караюки Японской империи. Таким образом, все государства, участвовавшие в создании империи, ради мужчин своей страны нуждались в женщинах для утешения.

Активное перемещение женщин из низших классов общества происходило потому, что эта миграция, включавшая их в другую экономическую систему, повышала их стоимость (выкупную цену). Иными словами, проблема женщин для утешения это не только проблема государства, но и, по своей сути, проблема капитала. Подобно тому как имперское государство под предлогом торговли навязывало другим странам неравноправные договоры и извлекало экономическую выгоду, продавая товары, посредники и сутенеры превращали женщин в товар и продавали их потребителям. В этом смысле невозможно увидеть суть проблемы женщин для утешения, не замечая существования посредников (торговцев), которые, судя по всему, получали наибольшую выгоду в системе женщин для утешения.

Империя осуществляет управление таким образом, чтобы покинувшие родину торговцы могли преодолевать конфликты (от мелких повседневных неурядиц до крупных войн), возникающие при преследовании личных интересов и выгод своей страны, и оставаться там дольше. Иными словами, чтобы они не уклонялись от выполнения миссии по расширению государственного влияния и обогащению экономики. Станции утешения (военные бордели) внешне кажутся предназначенными исключительно для ведения войны армией, но их суть кроется в таком империализме и капитализме, стремящемся извлекать прибыль посредством эксплуатации человека. Сама война лишь средство для подавления препятствий и достижения успеха в этой экономической войне. Именно в этом смысле японский просветитель эпохи модернизации Юкити Фукудзава утверждал, что зарубежные заработки проституток необходимы для того, чтобы Япония управляла миром (Тору Яно, стр. 45).

В новое время государства стремились расширить свои территории, находящиеся под их влиянием, чтобы приобретавать ресурсы или продавать товары ради превращения в богатую страну. Современные государства не стремятся к открытому расширению территорий, но движение за расширение сфер, куда простирается их сила ради собственных интересов, всё ещё продолжается. И в это движение вовлекаются солдаты или бойцы промышленного фронта. Ради тех, кто отправляется туда в одиночку, в соответствии с интересами собственной или принимающей страны мобилизуются и женщины. Государство готовит женщин для утешения для тех, кто покидает свою страну и на долгие годы оказывается в искаженной структуре фактической изоляции.

Конечно, бывали случаи, когда торговцы проникали туда хаотично, даже если армия официально это запрещала. Тот факт, что бизнес японских торговцев, которые уже прибыли в Корею в 1910-х годах, был настолько прибыльным, что это приносило огромное удовольствие (Иносукэ Наканиши, стр. 103) при работе с расквартированными войсками, осуществлялся в обход официальных правил. Там тоже были японские девушки, проданные из-за того, что отец сказал ехать (стр. 118), и такие молодые женщины, отправляемые на "новые территории, где развивается государственная мощь" (стр. 161), проникали в любые глухие деревни С (указывает на Корею прим. цит.) (стр. 317).

2. Женщины для утешения и США

Разумеется, Япония была не единственной, кто готовил таких женщин для утешения. Проблема женщин для утешения порождена не японской императорской системой или японским милитаризмом, а государственной системой, которая содержит армию для поддержания и расширения государственного влияния.

В романе перуанского писателя Марио Варгаса Льосы Панталеон и рота добрых услуг описывается история женщин для утешения после Второй мировой войны. В 1950-х годах, когда проблема изнасилований гражданских лиц солдатами, охранявшими границу, стала серьезной, армия сама тайно собрала женщин и заставила их обслуживать солдат. Как говорится в предисловии, эта история основана на реальных фактах, то есть в южноамериканском Перу армия также взяла на себя инициативу по организации и управлению женщинами для утешения ради солдат.

Упомянутое ранее автобиографическое эссе женщины из прибазового военного городка наглядно показывает, что женщины для утешения для военных были явлением, которое мы сами тоже допускали. Женщины, работавшие в Тондучхоне, должны были посещать организуемые государством лекции по культуре, и они заполняли места, чтобы у них не отобрали медицинские справки, выданные государством. Перед ними впереди, слева и справа, сидели глава уезда, начальник службы безопасности, начальник отдела социального обеспечения администрации уезда Пхёнтхэк (Ёнджа Ким, стр. 123). То, что у них были выданные центром здравоохранения медицинские справки, которые одновременно служили лицензией на проституцию, подтверждающей государственное разрешение открыто работать в качестве "янсэксси" (западных невест) (стр. 138), объяснялось тем, что они были женщинами для утешения, созданными государством правительством Южной Кореи для американских военных (см. книгу Ради примирения).

Появление таких южнокорейских станций утешения было вызвано тем, что американские военные также совершали неизбирательные изнасилования азиатских женщин. Одна японская женщина так свидетельствует о сексуальном насилии со стороны американских войск, высадившихся на Окинаве сразу после поражения Японии:

Больше всего мы боялись американских солдат, которые разгуливали по нашей деревне как у себя дома. Независимо от того, были ли это вдовы, у которых не было защитников, слабые женщины, пожилые беззащитные женщины или чьи-то жены, они уносили их на плечах и насиловали круглые сутки, невзирая на день и ночь. Даже когда мы шли искать еду днем, мы всегда дрожали, стоило завидеть человеческую тень. Ночью мы спали, прячась под потолком или под полом. (Далее сокращено) В лагерь обязательно каждую ночь врывались американские солдаты и уносили женщин на плечах (издание Женского комитета за мир Сока Гаккай, стр. 221222).

История о том, как японские женщины в Маньчжурии и Северной Корее подвергались изнасилованиям практически каждую ночь со стороны внезапно вошедших советских войск, уже хорошо известна. Кроме того, когда союзные войска высадились на основной территории Японии, Япония сама выступила инициатором создания станций утешения для американских оккупационных войск.

Американские солдаты насиловали корейских женщин и во время Корейской войны. Одна из женщин для утешения описывает ту ситуацию следующим образом:

Ну вот, когда мы перебрались оттуда в Йоджу и Ичхон, там, господи, тоже жить было невозможно. Ага. Из-за американцев.
В то время, почитай, если попалась американцам считай, покойница. И ведь не один какой-то набрасывался. Прямо, ну, женщин этих, что беженками скитались, вот так вот помучают, а как помрет так просто в горах и бросали. Всё точь-в-точь как то, через что мы раньше проходили. Тот же, тот же самый лад.
Потому как американцы опять норовили напакостить, да.
Причем помогали им корейцы те, что с эмблемами Восьмой армии ходили. Военнослужащие гражданские. Они высматривали, где что, и впускали их. Туда, где женщины прятались. До чего же эти корейцы паршивыми были. Вот из-за этого ведь потом и понаделали этих "янгальбо" (иностранных подстилок), "янгончжу" (западных принцесс)?
Вообще никого ни во что не ставили. Хоть жена чужая, хоть девственница, хоть старуха им вообще всё равно было, батюшки. Вот так в грузовиках хватали кого-нибудь, там же всё это с ними вытворяли, а как помрет прямо на землю выбрасывали и дальше ехали, так ведь рассказывают. Все солдаты, какие там были, такой вот непотребщиной занимались (Принуждение 4, стр. 237238).

Это свидетельство указывает на то, что американские солдаты, как и японские военные, во время войны, вполне возможно, совершали изнасилования, групповые изнасилования, а порой и убийства после сексуального насилия. А также на то, что в этих действиях соучасвовала и сама корейская сторона. Разумеется, это происходило потому, что американские военные воспринимались как сила, изгоняющая коммунистов с корейской земли. В данном случае женщины для утешения оказались одновременно мобилизованы структурами империи и холодной войны.

На Окинаве американские вольнонаемные служащие запирали 1213-летних окинавских девочек в лагерях для военнопленных на базах США и принуждали их оказывать сексуальные услуги солдатам. На Филиппинах американские командиры подразделений активно поощряли проституцию, а некоторые из них даже владели собственными клубами и централизованно управляли группами проституток. (Ё Джиён, стр. 40).

Американские военные также официально запрещали вовлечение в проституцию, но неофициально закрывали на это глаза и проходили мимо (Там же, стр. 52). Среди тех, кто обслуживал американских военных, были даже те, кто ранее являлся женщинами для утешения при японской армии.

Подобно тому как Караюки-сан были девушками из бедных семей, причиной, по которой эти женщины оказывались в прибазовых городках, была нищета. Кроме того, в детстве многие из них становились жертвами изнасилований, инцеста или страдали от жестокого обращения со стороны безответственных парней и мужей (стр. 59).

Именно поэтому они порой откликались на соблазнительные объявления вроде: Набор официанток в залы для американских военных, зарплата 200 тысяч вон в месяц, жилье и питание предоставляются, которые публиковались в газетах и журналах Ариран или Мёнран. Однако стоило им сделать туда первый шаг, как они оказывались в ловушке динамики властных отношений, где на них вешали выдуманные долги: стоимость косметики, плату за кровать и комиссию за услуги приведшего их агента. Им, как и женщинам для утешения японской армии, поначалу говорили: "Нужно просто танцевать с американскими солдатами, как в кино", но затем правила менялись: "В зале придется торговать и телом". К тому моменту комиссия агенту, плата за кровать, шкаф и съеденную еду уже накапливались в виде долга, а стоило заикнуться об уходе, как им угрожали: "Уйдешь, только когда всё вернешь", из-за чего им не оставалось ничего другого, кроме как остаться на месте (Ким Ёнджа, стр. 138).

Таким образом, вокруг американских военных баз в Японии и Южной Корее выросли прибазовые кварталы (киджичхон). Многие из корейских женщин в этих городках умирали прямо во время уколов, предназначенных для лечения венерических заболеваний. Их рассказы о том, что чем тяжелее были учения, тем грубее американцы обходились с женщинами (Там же, стр. 195), напоминают слова японских женщин для утешения о том, что солдаты избивали их, возвращаясь с поля боя. Когда американские войска отправлялись на учения Тим Спирит (Team Spirit), женщины порой ехали за ними в экспедицию (стр. 194). Возвращаясь из мест проведения учений, они поголовно наживали тяжелые болезни. Истощенные тела покрывались язвами, они страдали от венерических заболеваний и мук, связанных с беременностью (стр. 195). В подобных случаях одной женщине приходилось за одну ночь принимать от тридцати до сорока солдат (Ё Джиён, стр. 45).

Одна из этих женщин вспоминает:

Я поехала в Сеул искать работу, и меня совершенно внезапно, уму непостижимо, продали в прибазовый городок. Там она пахала до изнеможения, и, по её словам, выражение "кровавые слезы" подходило как нельзя лучше (Ё Джиён, стр. 111).

Свой первый опыт с американским солдатом она называет изнасилованием. Она добавляет: Я пыталась бежать, но меня каждый раз похищали обратно и избивали до полусмерти, из-за чего она оставила попытки к бегству.

Я не могла этого выносить. Мое тело больше не было моим телом. Понимаешь, все двадцать четыре часа в сутки мое тело мне не принадлежало (стр. 112).

Японская проблема женщин для утешения привлекала к себе повышенное внимание потому, что страдания этих женщин принято было считать несопоставимо более жестокими по сравнению с любыми другими условиями жизни. Однако в случае женщин, которых готовили для американских военных, сам процесс вовлечения и последующая жизнь в основе своей ничем не отличались. Они точно так же влачили кошмарное существование, и этот ужас вместе с сопутствующей болью был продиктован самой сутью принудительного секс-труда, безотносительно имен собственных вроде японская армия или армия США. И занимались они этим делом именно потому, что в тех местах стояли созданные государствами войска.

В случае с Японией, из-за того что она вела жесткий контроль с созданием уставов, возникло восприятие, будто исключительно Япония создавала институциональные военные станции утешения. Однако во Вьетнаме американские военные специально создали бордели для обслуживания 4000 солдат США (Там же, стр. 39). Кроме того, в учебных пособиях сухопутных войск США 1980-х годов содержались советы иметь дело только с теми клубными женщинами, у которых есть медицинские книжки, и избегать уличных проституток (стр. 38). Иными словами, масштабы и методы разнились, но базовая структура у японской и американской армий была идентичной.

Тем не менее ущерб, нанесенный этим жертвам, до сих пор официально не предавался широкой огласке. Хотя в 1992 году из-за дела Юн Гыми проблема сексуального насилия со стороны американских военных на короткое время привлекла к себе внимание, Южная Корея, сразу после освобождения оказавшаяся встроенной в систему холодной войны во главе с США и СССР, не могла открыто говорить о бесчинствах Америки. В условиях этой системы холодной войны базы США, размещенные по всему миру включая такие азиатские регионы, как Южная Корея и Япония, продолжают существовать и в настоящем времени.

Американские базы в Японии признаны имеющими самую высокую активную ценность среди всех баз США в мире, а Южная Корея занимает в этом списке четвертое место (Хаяси Хирофуми, 2012, стр. 4). Соответственно, по площади баз и численности дислоцированных войск Япония занимает 2-е место, а Южная Корея 3-е (в Японии 35 329 человек, в Южной Корее 24 655 человек по состоянию на 31 декабря 2010 года). И ради сохранения этих баз женщины и сегодня вынуждены вести кошмарое существование.

3. Женщины для утешения и Корея

Станции утешения для американских военных появились в Южной Корее потому, что армия США была размещена там на правах армии-освободительницы. А во время Корейской войны в мае 1951 года правительство Южной Кореи приняло решение об открытии танцевальных залов и станций утешения в качестве меры по организации досуга для войск ООН, и одновременно с этим утвердило создание специальных отрядов утешения для солдат южнокорейской армии (Lee Im Ha, Korean War and Mobilization of women, устный доклад на Всемирном женском конгрессе, 2005.6., повторно процитировано по Хаяси Хирофуми, 2012, стр. 194). Кроме того, в 1952 году в общей сложности 89 женщин для утешения из четырех подразделений перемещались для оказания услуг, обеспечив в течение года в общей сложности 204 560 сеансов "утешения". Солдаты из 16 стран, принимавших участие в Корейской войне под флагом войск ООН, точно так же пользовались этими станциями утешения. Число таких женщин для утешения ООН, обслуживавших огромное количество солдат из разных государств, на 1954 год официально составляло всего 2564 человека (Там же, стр. 150).

В местах, куда женщины для утешения отправлялись в экспедиции, даже если местные жители в душе плевались и ругались: "Эка мерзость", они всё равно умудрялись освобождать и обустраивать для них комнаты, если в домах не было свободного места (стр. 195), и всячески шли им навстречу. Это происходило потому, что в глухих деревнях внезапно открывались лавки, а над полями ночи напролет гремела музыка формировалась торговая зона. Обычные люди, хоть и питали предрассудки и дискриминировали этих женщин, сами точно так же пользовались выгодами этой прибазовой системы утешения.

Подобно тому как японские Караюки на раннем этапе модернизации помогали экономике Японии, эти женщины тоже были патриотками для своего государства. В 1964 году, когда валютные доходы Южной Кореи составляли всего 100 миллионов долларов, деньги, заработанные в залах исключительно для американских военных, составили почти 10 процентов 9,7 миллиона долларов ( Хан Хонгу, газета Ханкёре, 01.12.2012). Причина, по которой эту систему сохраняли, тратя колоссальные по тем временам средства в размере 100 миллионов вон на проекты по очищению прибазовых городков (портал Омаймайньюс, 26.08.2012), заключалась не просто в антикоммунизме ради национальной безопасности, но и в том, что эти женщины были источником добычи американских долларов.

Сегодня они требуют от корейского правительства компенсаций и извинений, заявляя, что власть проявляет лицемерие, требуя от Японии выплат для женщин для утешения, при этом не оглядываясь на собственную постыдную историю (агентство Ньюсис, 09.01.2009). В ответ на эти запросы была создана Солидарность за права женщин прибазовых городков, и в их защиту начали выступать юристы (блог организации Адвокаты за демократическое общество, статья Прибазовые городки и базы США: история американской проблемы, длящейся в настоящем времени, 16.01.2013). Возможно, вскоре настанет день, когда южнокорейское или американское правительство будет обязано выплатить им государственные компенсации.

Филиппины даже подавали иск против Южной Кореи в защиту филиппинских женщин, проданных в корейские прибазовые городки (газета Кёнхян Шинмун, 17.10.2002). Однако Филиппины нацелились не на государство, создавшее систему утешения для поддержания структуры холодной войны, а на конкретных сутенеров.

К 2006 году в Тондучхоне стало практически невозможно встретить корейских женщин (журнал Weekly Кёнхян, вып. 669, 11.04.2006), а сменявших корейских женщин этнических корейцев из Китая (чосончжок) и россиянок постепенно вытеснили филиппинки и перуанки. Это устройство в точности повторяет структуру, при которой в свое время корейские женщины сменили японских женщин для утешения. По мере роста экономической мощи Южной Кореи более бедные иностранки замещают места корейских женщин. Проблема заключается в том, что ради этого замещения и сейчас в сторону Восточной Азии отправляются женщины, ставшие жертвами торговли людьми со всех уголков мира (Хаяси Хирофуми, 2012, стр. 152).

Система современного национального государства, подпираемая патриархатом и капитализмом, формировала армии для расширения или сохранения государственной мощи и содержала организации женщин, которые должны были утешать тех, кто покинул родину и трудился ради страны. В этом смысле и японские женщины для утешения эпохи Русско-японской войны, и корейские женщины для утешения времен Тихоокеанской войны, и станции утешения для американских военных, развернутые в Корее после освобождения, все они в основе своей являются одинаковыми жертвами, мобилизованными под предлогом служения государству (его безопасности или экономике). И тем не менее то, что проблема женщин для утешения воспринимается как специфика исключительно одной лишь Японии, объясняется, по всей видимости, тем, что численность японских войск была огромной, период войны долгим, а география боевых действий обширной, из-за чего фактам было легче выйти на поверхность. Вдобавок к этому, Япония оказалась проигравшей стороной, и эти факты были преданы огласке странами-победительницами, а также стали результатом того, что, как в случае с упомянутым выше Сэнда, японцы сами начали проблематизировать этот вопрос.

Теми, кто подвергался перемещению или был вынужден выбирать его в поисках места, где можно зацепиться за жизнь, не имея ни собственного дома, ни клочка земли, всегда были самые слабые слои общества. Бедность подталкивала их в спину, заставляя покидать родные края, и женщинами для утешения становились представительницы наиболее уязвимых социальных слоев. Из-за отсутствия культурного капитала (образования) и системы социальной защиты, которые позволили бы им добиться экономической независимости, бедные люди не могли найти другую работу и были вынуждены продавать собственное тело (органы, кровь, секс). Бедные добровольцы это те, кто с самого начала заложил государству свое тело и саму жизнь. Женщины для утешения и солдаты были одновременно мобилизованы государством и внутри этой системы были вынуждены стать палачами и жертвами по отношению друг к другу.

Разница между американскими военными базами, существующими в Южной Корее и Японии, и японской армией времен Тихоокеанской войны заключается лишь в том, идет ли речь о военном или мирном времени, а также в большем или меньшем числе солдат. Дислокация это состояние ожидания войны, предполагающее или подготавливающее военное время, и в случае начала войны численность солдат, естественно, резко возрастает. События, подобные тем, что происходили сразу после поражения Японии или во время Корейской войны, могут повториться в любой момент. Граждане просто не осознают, что государство непрерывно находится в состоянии войны и готовится к ней, и воспринимают войну, подготовленную и спрогнозированную в рамках долгосрочных перспектив и стратегий, как внезапное происшествие (Кодзин Каратани, стр. 252).

Хотя само явление женщин для утешения возникло вместе с империализмом, то, что система женщин для утешения продолжила существовать в Азии и после краха империи, обусловлено системой холодной войны, которая активизировалась сразу вслед за этим. Если вспомнить, что заключение японо-корейского соглашения 1965 года, при котором индивидуальные права на получение компенсаций не были учтены должным образом, также происходило в условиях системы холодной войны, то получается, что женщины для утешения были созданы империализмом, затем использовались для поддержания холодной войны, и из-за этой же холодной войны не смогли получить компенсации.

Южная Корея в рамках этой системы холодной войны приняла участие во Вьетнамской войне в качестве наемников США и совершила во Вьетнаме то же самое, что ранее делали Япония или Америка. Критикуя колониальную эпоху, Корея на уровне сознания, тем не менее, полностью пошла по пути колонизаторов. Вьетнам до сих пор официально не предъявлял претензий Южной Корее, но это лишь следствие негласного соглашения между двумя странами (Масако Ито). Нет никаких гарантий, что в один прекрасный день вьетнамские женщины не потребуют извинений и компенсаций за изнасилования и насилие со стороны южнокорейских войск.

Примерно в 1990 году, с падением Берлинской стены и распадом СССР, холодная война официально завершилась, однако Азия по-прежнему находится в состоянии холодной войны. Военные базы существуют не столько ради безопасности, сколько для поддержания этой холодной войны, и пока это так, проблема женщин для утешения, когда под предлогом их утешения готовят женщин, никуда не исчезнет. И армия, поддерживающая эту холодную войну, по-прежнему сохраняет новую империю (гегемонию) без какого-либо раскаяния за прошлое колониальное господство в таких местах, как Филиппины.

Глава 2. На пути к новой Азии 70 лет со дня поражения в войне, 70 лет со дня освобождения

1. Противоречия колонии

Женщины для утешения существовали не только в военное время для Японии. Они существовали задолго до этого и существуют сейчас. Нынешние женщины из прибазовых военных городков (киджичхон) это тоже современные женщины для утешения, и в любом месте, где присутствует армия, всегда существовали женщины для утешения.

Японские женщины для утешения существовали в различных частях Азии еще с начала эпохи Мэйдзи (Тору Яно, стр. 41), а называть в Японии их стали нанджагун (отряды дев) примерно с 30-х годов эпохи Мэйдзи (конец 1890-х годов) (стр. 42). И в период расцвета сразу после Русско-японской войны 6000 представительниц "нанджагун", включая те, что находились в районе Медана на Суматре, приносили доход в размере 10 миллионов долларов в год (стр. 43).

В этот период система регулируемой проституции внедрялась в каждом регионе, где Япония расширяла свое влияние (Эйэ Ямасита, стр. 109), и правила надзора, ориентированные на японских гейш, издавались в качестве указов консульств (Такэси Фудзинага, стр. 206). Единые правила надзора, применимые ко всей стране, появились в 1916 году, но к тому времени многочисленные корейские предприниматели, связанные с секс-индустрией, уже расселились по всей Квантунской области и вдоль Южно-Маньчжурской железной дороги (стр. 209). В 1928 году из-за нехватки японских проституток было принято решение нанимать корейских и китайских проституток и проводить их осмотр на венерические заболевания (стр. 207). Однако корейские проститутки начали проникать на Тайвань еще с начала 1920-х годов (стр. 206).

о о о о , став главным источником снабжения станций утешения в период Азиатско-Тихоокеанской войны (стр. 110). И когда война развернулась в полную силу, из-за чего миллионные армии были дислоцированы и проникли даже в самые глухие районы, в качестве женщин для утешения, которые должны были находиться вместе с солдатами, были выбраны женщины Японской империи, включая корейских женщин (хотя этот выбор могли сделать и сами посредники-предприниматели или сами женщины).

Однако было ли вообще возможным, чтобы корейские женщины для утешения составляли большую часть от общего числа всех женщин для утешения? Если в каждом регионе уже существовали местные станции утешения и туда уже уехали японские женщины, разве не было бы трудно стремительно и полностью заменить их? Один исследователь утверждает, что только 20 процентов составляли корейские женщины, 30 процентов местные женщины из Китая и других регионов, 40 процентов японские женщины, а оставшаяся часть жительницы других территорий (Икухико Хата, стр. 410). На самом деле, корейский мужчина, имевший опыт посещения станций утешения в то время, рассказывает, что хозяевами были китайцы (Комитет по расследованию ущерба от принудительной мобилизации в период противостояния Японии и поддержке жертв зарубежной принудительной мобилизации, стр. 41) и большинство женщин были местными (стр. 115). Сами женщины для утешения также говорят: (Когда мы ходили на медицинский осмотр), там было много и японских, и китайских женщин. Были и тайваньские, и гонконгские, и шанхайские женщины (Принуждение 3, стр. 102). И свидетельства женщин для утешения отчетливо показывают, что по мере роста спроса корейские посредники, которые уже проникли туда, стали набирать и привозить еще больше корейских женщин. Даже если принимать показания о принудительном уводе со стороны армии или полиции в том виде, как они есть, такие случаи составляют явное меньшинство.

Даже если эти женщины не шли на это сами, они уже находились в договорных отношениях с сутенерами через посредников, и именно по этой причине за ними следили, чтобы они не сбежали. То, что большинство женщин для утешения оказывались в положении, когда они должны были выплатить долг, превышающий их заработок, является результатом именно таких механизмов.

В целом, именно посредники (предприниматели) занимались принудительным набором этих женщин, удерживали их взаперти, превращали их в рабынь, заставляя принимать клиентов даже в дни менструаций или болезни, а также присваивали их заработок. Ситуация, когда (солдаты) отдавали деньги, а хозяева всё забирали себе (Комитет по расследованию ущерба от принудительной мобилизации в период противостояния Японии..., стр. 41), была гораздо более распространенным и типичным положением дел.

Интервьюер: Скажите, а на станциях утешения танцевали и всё такое?
Ли Согын: Да, конечно.
Интервьюер: Ах, и танцевали, и песни пели?
Ли Согын: И алкоголь пили, и песни пели.
(Опущено)
Ли Согын: (Опущено) Те, кто обслуживал офицеров, это были в основном японские и корейские женщины, а были ли там тайваньские женщины...? Но с местными женщинами в основном имели дело рядовые солдаты.
Ли Ынду: Конечно, конечно.
Интервьюер: То есть они приехали не просто из Китая, а были женщинами с острова Хайнань?
Ли Ынду: Женщины с Хайнаня это и есть китайские женщины.
Интервьюер: Значит, их туда привезли, просто насильно утянув?
Ли Ынду: Все они были китайскими женщинами.
Ли Согын: Да кто ж знает, насильно их утянули или как... кто ж знает.
Ли Ынду: А, да и в Сайгоне тоже были местные женщины.

Ли Согын: Большинство женщин были местными. Но если посмотреть на Маньчжурию или Китай, то там были корейцы. И там, на Филиппинах, тоже были корейцы.
Ли Ынду: Да, бывали изредка. И филиппинские женщины тоже.
Ли Согын: В основном это были Филиппины. И нелегальные публичные дома (сачхангуль).
Интервьюер: Нелегальные публичные дома? Они там были?
Ли Согын: Были, конечно.
Интервьюер: И в Надэ они тоже были?
Ли Согын: И в Надэ были.
Интервьюер: А корейцы там были?
Ли Согын: Ну, корейцы...
Интервьюер: Тогда люди, которые держали эти нелегальные публичные дома, из какой страны они были?
Ли Согын: Местные китайцы. (Там же, стр. 114115)

Эта сцена, фиксирующая интервью с человеком, имеющим опыт посещения станций утешения на Тайване, говорит нам о том, что так называемые станции утешения вовсе не были местами, где стояла одна лишь убогая кровать; что в зависимости от места большинство женщин составляли местные жительницы; и что далеко не все эти женщины были теми, кого просто насильно притащили. Для этих людей, которые были призывниками первой волны военно-морского флота, понятие станция утешения включало в себя и развлекательные заведения в форме кафе или ресторанов, и нелегальные публичные дома. Интервьюер задает вопросы, изначально исходя из предпосылки, что находящиеся там женщины были насильно пригнанными корейскими женщинами, однако эти ожидания каждый раз не оправдываются. Ведь опрашиваемые заявляют, что корейских женщин, корейских девушек, понимаешь ли, там было трудно встретить (стр. 116).

Слова этих людей заставляют усомниться даже в утверждении о том, что 80 процентов женщин для утешения были корейскими, однако места, где они находились, не были зоной боевых действий, в то время как в превратившихся в театр военных действий в Китае, Юго-Восточной Азии и регионах южной части Тихого океана ситуация, по всей видимости, отличалась. Поскольку местные женщины вряд ли стали бы следовать за армией на передовую, весьма вероятно, что на саму линию фронта отправлялись исключительно японские, корейские и тайваньские женщины. Или же причина могла быть в том, что опрашиваемые не принимали участия в боях и просто не видели таких сцен.

о о о оо о оо о , оо оо о ооо ооо. В большинстве случаев их, скорее всего, привозили группами под руководством посредников, и это было похоже на экспедицию, подобно тому как ван-онни (старшие сестры / мамки) отправлялись в места проведения учений американских войск Тим Спирит.

Для корейских солдат корейские женщины для утешения были слишком дорогими, из-за чего им было трудно воспользоваться их услугами. То, что с местными женщинами в основном имели дело рядовые солдаты, показывает, что акт утешения являлся формой превращения человека в товар и классификации по рангам, но в то же время это демонстрирует и ту позицию, которую занимали корейские женщины для утешения внутри империи. Будучи объектом дискриминации со стороны японцев, они, тем не менее, говорили на одном языке, внешне были похожи на японцев и, как представители одной расы, могли хранить секреты, благодаря чему выступали в роли силы, способной заменить японских женщин для утешения.

Причина, по которой их называли нанджагун (отрядами дев), заключалась в о оо оо ооо оо о оо о ооо. В местах под названием "Залы патриотического служения" было много корейских женщин (Мун Тхэбок, Хон Джонмук, стр. 72), и корейские вольнонаемные служащие с разрешения также пользовались станциями утешения, включая подобные места, один или два раза в месяц (Там же, стр. 74). Разумеется, у них тоже было такое настроение: "Кто знает, может завтра умру, к чему скромничать", у всех было такое чувство (Киёкава Кодзи, Сакураи Кунитоси, стр. 65).

о о о о о о. Это было противоречие колонии, от которого невозможно было избавиться с того самого момента, как Корея стала колонией, независимо от того, желали они этого или нет. То, что мы на протяжении долгого времени не видели разнообразия образов корейских женщин для утешения, объясняется именно нежеланием прямо взглянуть на эти противоречия колониального статуса. Слова одной из женщин для утешения, признавшейся: В 1942 году меня угнали японцы, и я пострадала, будучи женщиной для утешения в китайском Янбяне и других местах, а затем встретила освобождение. Из-за чувства стыда за эту жизнь я не могла вернуться на родину и приехала обратно лишь в июне 2000 года, спустя 58 лет после того, как покинула Корею (газета Хангук Ильбо, 14.12.2011), неизбежно наносят трещину в нашем привычном обывательском представлении о том, что абсолютное большинство из них было убито.

Представление о корейской женщине для утешения исключительно как о существе, которое японская армия напрямую увела силой, где удерживала взаперти её тоже японская армия, где все солдаты поголовно жестоки, а все женщины для утешения лишь невинные маленькие девочки, приводит к исключению из этого дискурса других женщин для утешения (включая так называемых проституток), которые не вписываются в этот образ. Это диктуется желанием нас как жертв не размывать собственный статус жертвы, однако даже если их внешний образ не выглядит как образ идеальной жертвы, они всё равно оставались пострадавшими и жертвами.

То, что корейская женщина для утешения, родившаяся и выросшая в колониальную эпоху, сочетала в себе эти два лица, было неизбежно с того момента, как её родина оказалась колонизированной. Пока мы не примем этот образ в его первозданном виде, мы не сможем примириться с самими собой, оказавшимися тогда колонизированными, и со своим прошлым.

Возникновение преувеличений и искажений в свидетельствах и распространении информации о корейских женщинах для утешения связано именно с нежеланием смотреть на это прошлое. Конечно, дело не столько в осознанном нежелании смотреть, сколько в результате того, что 50 лет образования после освобождения не учили нас смотреть на самих себя и принимать себя такими, какие мы есть.

Тем временем растет число японцев, которые, напротив, усердно пытаются разглядеть в увеличенном масштабе именно те лица, на которые мы смотреть не хотим и которые желаем отбросить. Точно так же, как поступали мы, они тоже смотрят на вещи в том ключе, в каком им хочется смотреть. Они стремятся помнить свое прошлое исключительно как нечто прекрасное и великое, или же, даже если не заходить так далеко, то как минимум как нечто не такое уж и плохое. В конечном счете, то, что мы не смотрим на другое лицо нас самих, оборачивается разрешением для них смотреть на всё по-своему.

Коренная причина, по которой корейские СМИ, включая Чондэхёп (Корейский совет по делам женщин, угнанных в военную проституцию Японией), стали понимать проблему женщин для утешения как принудительный увод 200 тысяч девочек, крылась в слухах, возникших еще в колониальную эпоху: Если пойдешь в добровольческий корпус (чоншиндэ), станешь женщиной для утешения. Подобно тому как накануне поражения японцы верили в рассказы о том, что в случае проигрыша в войне мужчины будут кастрированы (вражеской армией), а женщины изнасилованы, корейцы тоже верили в похожие истории. Воображать правителя как насилующего (покоряющего) мужчину, а подвластный народ как кастрированного мужчину или женщину, было обычным делом в эпоху империализма, так что можно сказать, что страх перед государственной мобилизацией был соразмерно велик.

Колонизация неизбежно влечет за собой раскол среди тех, кто оказался под властью. Однако после освобождения Южная Корея не пожелала признавать память о сотрудничестве и подчинении метрополии в качестве своего собственного лица. В результате того, что мы прожили более 60 лет после освобождения, предав забвению эту вторую сторону прошлого, центральной памятью о прошлом в современной Корее осталась лишь память о сопротивлении и борьбе. То, что выявление, осуждение и критика прояпонских коллаборационистов тех, кто сотрудничал с Японией, как особых существ, отличных от нас самих, продолжаются и по сей день, объясняется тем, что они являются фигурами, разрушающими иллюзию о правильных нас.

И то, что мы отрицали о о , также не связано с этими желаниями и памятью.

Глобализация, начавшаяся вместе с окончанием холодной войны, увенчалась успехом не только в солидарности прогрессивных сил Южной Кореи и Японии, но и в солидарности со всем миром. Однако те времена, когда мы не желали видеть другое лицо самих себя, одновременно стали временем, стершим различия между корейскими женщинами для утешения и женщинами для утешения из других стран. В результате апеллирования к этой проблеме как к вопросу прав человека женщин ради солидарности с миром, в той проблеме женщин для утешения, которую сегодня знает мир, корейских женщин для утешения как таковых нет. Подчеркивая, что большинство женщин для утешения были корейскими, мы лишились возможности говорить о том, почему именно корейских женщин для утешения было много.

Вместо этого мы наслаждались моральным высокомерием, заявляя, что находимся в моральном превосходстве по сравнению с Японией. Однако моральное высокомерие не понимает стыда виновника. И не пытается понять. Было ли это полученное в ходе порицания Японии перед лицом всего мира и отказа от японских извинений и компенсаций моральное высокомерие направлено действительно на благо самих женщин для утешения? Или же за этим стояло лишь самоутверждение в качестве сильного, способного оказать такое давление, которое заставит капитулировать прежнего сильного игрока?

Однако желание заставить капитулировать желание доминировать показывает, что мы всё еще не освободились от психологической травмы унизительного опыта капитуляции. Слова одной из женщин для утешения: Пока японский император не встанет передо мной на колени и не извинится, я не смогу простить (портал Ньюс Ро, 13.12.2011), как раз и обнажают эту психологию.

Однако если бы мы смогли увидеть другое лицо самих себя, когда мы, будучи вторым номером в Японской империи, также жестоко обращались с Китаем, другими уголками Азии или военнопленными союзных войск, мы бы поняли, что это наше желание не является чем-то беспрецедентным. Навязывание другим того унижения, которое мы сами вкусили при капитуляции, было искаженной психологией, порожденной ранами колонизации. И мы до сих пор не свободны от этой психологии. Однако пока мы остаемся в рамках культа силы и стремления к доминированию, наша критика стремления к силе, которым некогда обладала имперская Япония, не может иметь убедительности.

Прежде всего, способ, с помощью которого мы, пострадавшие от рук империи как сильнейшего, в союзе с другой империей (Нидерландами) призывали к ответу еще одну группу империй (США, Великобританию и другие страны Европы) за грехи прежней империи (Японии), представляет собой не что иное, как иронию. Наш метод апелляции вокруг проблемы женщин для утешения укладывается в причудливую структуру, где колония, сопротивлявшаяся империи, солидаризируется с другой империей. То, что прежние империи активно включаются в критику Японии, может быть связано с тем, что они были странами, воевавшими против Японии. Ведь то, что Нидерланды потеряли свою колонию в Индонезии, также было инициировано японской оккупацией. Более того, поскольку их собственные женщины подверглись насилию со стороны Японии, для них совершенно естественно критиковать Японию. Проблема лишь в том, что голландские женщины и корейские женщины для утешения тоже находились в отношениях врагов.

К тому же дискурсы, которые априори рассматривают Японию как враждебную сторону, подстегивают и оправдывают наращивание военной мощи самой Южной Кореи. Это подкрепляет аргументы причастных лиц, которые, даже имея желание наращивать вооружения, не могут делать это открыто в отношении Северной Кореи, являющейся нашим этносом. Это выглядит еще одной иронией, учитывая, что теми, кто наиболее усердно выступал по проблеме женщин для утешения, были именно прогрессивные левые силы нашего общества, традиционно критикующие милитаризм.

То, что Япония встала на путь империализма, было также подражанием Западу. Объектом притязаний Японии стала Азия, и, проще говоря, несчастья Азии начались именно с западного империализма. В конечном счете это вылилось в агрессию против Азии, однако предлогом Японии для ведения войны было освобождение Азии от западных империй. Но в итоге Япония проиграла, и после войны Япония вместе с Южной Кореей оказались встроены и благополучно устроились внутри имперской структуры холодной войны, выстроенной вокруг США. Не имея возможности должным образом призвать к ответу саму империю, Южная Корея и Япония под руководством США нормализовали двусторонние отношения, и в последующие десятилетия, так и не получив шанса фундаментально поставить под вопрос свои отношения с США, они глубоко интернализировали внутри себя мышление холодной войны.

2. Мышление холодной войны

В сборнике материалов симпозиума Чондэхёп, выпущенном в 2010 году, опубликовано поздравительное слово, присланное из Северной Кореи.

За прошедший период ваш Совет шёл в авангарде проведения различных мероприятий, разоблачающих и осуждающих беспрецедентные бесчеловечные преступления и грабительскую историю агрессии, нанесённые Японией нашему этносу в прошлом веке, а также требующих должных извинений и компенсаций.

Это находит огромную поддержку и похвалу со стороны соотечественников внутри страны и за рубежом, а также международного сообщества, и мощно подталкивает наш народ к борьбе за защиту национального суверенитета и против попыток возрождения японского милитаризма.

Прошлые злодеяния, совершённые Японией против нашего этноса, невозможно скрыть, сколько бы времени ни прошло, и окончательный расчёт по ним является общей задачей нашей нации.

В частности, то, что сегодня Япония искажает историю своих ужасающих преступных зверств и прошлой агрессии, а её намерения по захвату Токто и амбиции к повторному вторжению проявляются всё более открыто, вызывает огромное возмущение у всех соотечественников.

В этом году, когда исполняется 105 лет со дня фабрикации японцами Договора об Элса (Протектората 1905 года), мы должны до конца разоблачить перед всем миром преступные деяния, исторически совершённые японцами против нашего этноса, и ещё более мощно развернуть разнообразные массовые мероприятия против прояпонских подхалимских и предательских действий, наносящих ущерб судьбе и интересам нации. (Поздравительное слово Женского подкомитета Северного комитета по реализации Совместной декларации от 15 июня Примирительного национального совета, Международный симпозиум к 20-летию основания Чондэхёп: Обсуждение проблемы японских военных женщин для утешения в 2010 году, 18.11.2010).

Восприятие проблемы женщин для утешения Северной Кореей в плане считывания возрождения милитаризма, искажения истории прошлой агрессии, попыток захвата Токто и амбиций к повторному вторжению в основе своей совпадает с южнокорейским восприятием, хотя формулировки звучат более грубо. То, что Северная Корея высказывается в столь резком тоне, вероятно, связано с тем, что они считают себя прямыми преемниками тех, кто боролся против японского империализма.

Однако утверждение о том, что Япония пытается возродить милитаризм, является преувеличением. Хотя оборонный бюджет Японии велик в абсолютных цифрах, доля расходов на оборону по отношению к валовому внутреннему продукту (ВВП) ниже, чем у США, Китая (2,1 процента) и даже Южной Кореи (2,7 процента) (Стокгольмский международный институт исследования проблем мира). На протяжении более 60 лет после поражения Японии США и Южная Корея сохраняли призывную систему и отправляли свои войска в другие страны, но Япония никогда этого не делала. Разумеется, это происходило потому, что Япония соблюдала свою так называемую мирную конституцию. Хотя сейчас и существуют движения за пересмотр конституции, Южная Корея и Северная Корея уже очень давно воспринимают милитаризацию Японии как свершившийся факт и критикуют её. Но если критиковать милитаризм, то не должна ли Северная Корея первой подвергнуться этой критике? Тем не менее южнокорейские прогрессивные силы, активные в вопросе женщин для утешения, никогда громко не критикуют северокорейский милитаризм.

В 1990-х годах Чондэхёп рассматривал проблему женщин для утешения как национальную (этническую) проблему и солидаризировался в том числе с Северной Кореей. Затем, начиная с 2000-х годов, движение Чондэхёп начало выступать под лозунгом прав человека женщин. Однако точно так же не последовало никакого проблематизирования вопросов с правами человека в Северной Корее.

Южнокорейское движение после окончания холодной войны солидаризировалось и с прогрессивными силами Японии через призму проблемы женщин для утешения. Иными словами, движение Чондэхёп после 1990-х годов представляло собой международную солидарность прогрессивных левых сил, которая продолжилась и после окончания холодной войны. То, что японские правые отреагировали на эту солидарность, после чего она переросла в полноценные исторические дебаты, было естественным шагом.

То, что представитель Чондэхёп заявляла, будто в Японии отсутствует система надзора за ультраправыми, и подчеркивала необходимость изменить Японию, не оторвано от этой структуры (Выступление представителя Юн Михян в Токийском YMCA, 09.06.2012). Это перекликалось со словами реформа японского общества, о которой мечтали японские прогрессивные силы, однако это наглядно демонстрирует, что для движения Чондэхёп акцент был смещён больше на политический вопрос изменения мира прогрессивными силами (разгрома правых ради ведения мира за собой), нежели на само разрешение проблемы женщин для утешения.

Однако метод движения прогрессивных сил, которые безоговорочно клеймили правыми и критиковали любые мнения, отличные от их собственных, лишь усилил отторжение со стороны Японии. Минувшие 20 лет вокруг проблемы женщин для утешения были именно такими 20 годами. И в процессе этого, как и в вопросе с военными базами, продолжалась ситуация, когда главными героями являются активисты женского движения, а женщины с мест лишь актрисы второго плана или массовка (Ким Ёнджа, стр. 255). То, что подобная структура долгое время оставалась незаметной, обусловлено тем, что движение по проблеме женщин для утешения всегда выдвигало на передний план нацию и женщин, и само существование женщин для утешения символизировало эти два образа, благодаря чему в Южной Корее оно могло функционировать как абсолютный дискурс справедливости.

Тезис о том, что всё это делается ради изменения мира, покрывал все противоречия, обострял противостояние между левыми и правыми силами под руководством радикалов и в итоге создал и законсервировал конфронтацию между нациями и государствами. В начале 90-х годов японские правые вовсе не составляли большинство и не имели громкого голоса, однако движение воспринимало их так, будто они представляют всю Японию, относилось к ним как к силам, которых не должно существовать, и вешало ярлыки правых даже на тех, кто к ним не относился, враждуя с ними, всё это было продиктовано мышлением холодной войны. Солидарность Чондэхёп с Северной Кореей на самом деле была не столько солидарностью ради нации, сколько солидарностью левых. Само по себе это не является проблемой, но беда заключается в том, что из-за смещения фокуса на это сплочение в рамках данной структуры были отвергнуты извинения и компенсации Японии, которые являлись совместным продуктом левых и правых сил. Проблема женщин для утешения была вопросом, который потряс до самого основания доверие, выстраивавшееся между Южной Кореей и Японией после нормализации отношений в обход Северной Кореи. Независимо от того, осознавалось это или нет, солидарность под именем нации на самом деле облегчала постоянное порицание Японии, поскольку представляла собой союз сил, исторически сопротивлявшихся Японии.

Вместо того чтобы видеть подавляющее большинство граждан Японии, принявших участие в инициированных японским правительством извинениях и компенсациях, внимание фиксировалось исключительно на словах и действиях правых, которые всё ещё составляли меньшинство, и это тоже укладывается в рамки данной структуры. Проще говоря, порицание Японии со стороны движения за решение проблемы женщин для утешения было порицанием не столько со стороны Южной Кореи, сколько со стороны левых, которые в прошлом сопротивлялись империи и по сей день продолжают бороться против японского и американского империализма. Однако сложность состоит в том, что поскольку проблема женщин для утешения это межгосударственный вопрос, требовался вариант решения, выдвинутый совместно и правыми, и левыми силами.

То, что статуя девочки перед посольством устремляет на Японию сильный взгляд, пытающийся подчинить её духовно, также находится внутри этой структуры. Этот полный обиды и укора пристальный взгляд представляет собой не просто нацию, а национал-левых, которые сопротивлялись империализму и впоследствии продолжали борьбу. В этом смысле статуя девочки не может быть Ю Квансун, которая сопротивлялась как часть нации ещё до зарождения левого движения. Следовательно, в этом устремлённом на посольство взгляде статуи девочки не может существовать ни их гордости, ни прощения Японии в духе смирения перед судьбой, ни обиды на тех, кто заставил их отправиться в те места, на посредников или родителей. В этом и крылась причина, по которой женщины для утешения, пошедшие на примирение с фондом и простившие Японию, неизбежно исключались.

Именно такое мышление заставляло полагать, что Либерально-демократическая партия (ЛДП) априори не способна принести извинения. Прогрессивные левые силы таким образом монополизировали понятие справедливости и, более того, использовали его в искажённом виде.

То, что южнокорейское правительство забрало компенсации, не оставив индивидуальных прав на иски, было действием внутри мышления системы холодной войны, формировавшего позицию забрать в том числе и права на иски Северной Кореи (Чан Пакчин), что наглядно демонстрирует противоречивость солидарности с Северной Кореей вокруг проблемы женщин для утешения.

В эпоху японского империализма многие силы сопротивления, выступавшие против фашизма императорской системы, подвергались жестоким репрессиям, вплоть до пыток и потери жизней. Для людей, прошедших через такие репрессии, критика и неприятие самой императорской системы вполне естественны. Ведь в то время императорская система воспевалась под именем государственного строя как уникальная и сугубо японская система, все граждане Японии почитали её, а прекрасная молодёжь была вынуждена отдавать свои жизни ради её защиты.

Империя, выстроенная вокруг императорской системы, сделала государственную систему абсолютной властью и проверяла отношение граждан к этой власти. В результате люди внутри империи были вынуждены разделиться. Раскол вокруг одной политической системы продолжился даже после краха империи и холодной войны, переродившись в современную внутреннюю холодную войну.

Разумеется, это касается не только Японии. Корейский полуостров по той же причине пережил глубокий ментальный и психологический раскол после освобождения. Корейская война и разделение страны стали результатом левоправого противостояния, но если проследить истоки, то это также было следствием японского правления, заставлявшего людей выбирать ту или иную сторону сотрудничество либо сопротивление в колониальную эпоху. Поскольку в колониальный период те, кто оказывал сопротивление, в большинстве своём относились к левому крылу независимо от этнического происхождения, в этом смысле левоправый раскол современной Кореи это не просто идеологическое противостояние, а раскол по линии нация / антинация. Иными словами, в корне глубокого раскола и противостояния между прогрессивными и консервативными силами, существующего сегодня в Южной Корее, лежит японское колониальное господство.

Сразу после освобождения в Северной Корее люди левого толка конфисковали земли тех, кого они клеймили как буржуазию. Роман Ли Хочхоля Юг и Север показывает, что образ мысли буржуазия = прояпонские коллаборационисты в то время оправдывал их действия по конфискации. В ходе этого процесса люди, бежавшие на Юг из-за ненависти к коммунизму, нередко превращались в правых по убеждению.

Подобные процессы происходили и среди японцев: не только между материковой Японией и бывшими колонизированными, но и среди самих колонизаторов. После поражения в войне, проходя через беспрецедентный опыт репатриации более 6 миллионов солдат и колонизаторов, они пережили горький опыт потери семей. По возвращении на внутренние земли (в метрополию) на них тоже показывали пальцем как на колонизаторов, и им приходилось считать себя лишними людьми. Что ещё более важно, многие из них стали правыми по убеждению (Тоёми Асано) в ходе развёртывания движения за возвращение имущества, оставленного в колониях. Базовый договор между Южной Кореей и Японией был соглашением, которое заставило и этих людей отказаться от своих прав на иски.

Послевоенная Япония представляла собой эпоху, когда страна оказалась политически встроена в структуру холодной войны под руководством США, в результате чего отпала необходимость вести глубокие дискуссии вокруг империи. В течение этого времени в политике правила консервативная ЛДП, и процесс вели консервативные политики, однако в идейном плане левые прогрессисты, критиковавшие империю, доминировали в академических кругах, сформировав прогрессивных и ориентированных на мир граждан. В каком-то смысле именно такой баланс поддерживал послевоенную Японию.

Важно то, что консервативные политики тоже раскаивались за войну и империализм, а прогрессивные граждане пользовались благами свободной демократии, созданной под эгидой США, хотя со стороны это могло быть и не так заметно. И эпоха, когда вся нация, казалось, бежала как одно целое навстречу периоду высокого экономического роста, подошла к концу, после чего скрытое противостояние вышло на поверхность и этой эпохой стали именно 1990-е годы. С окончанием так называемой холодной войны зазвучали голоса малых народов, которые до этого затаили дыхание внутри структуры холодной войны, и стремительно зашагала глобализация, стирающая границы между государствами, в ответ на что начался период одновременного взрыва былых конфликтов.

В Японии эта эпоха совпала с экономическим спадом, и именно тогда началась проблема женщин для утешения. Ожесточенное противостояние между прогрессивными и консервативными силами по поводу этой проблемы в 1990-е годы в Японии также происходило в рамках данного процесса. Иными словами, с окончанием большой холодной войны как прогрессистам, так и консерваторам пришлось заново подтверждать свою идентичность, и это был период, когда каждая сторона пыталась осмыслить прошлое, настоящее Японии и саму себя через призму проблемы женщин для утешения. В этом смысле было вполне естественно, что проблема женщин для утешения, превратившаяся в дебаты об историческом восприятии, не нашла точек соприкосновения между консерваторами и прогрессистами.

То, что японские и южнокорейские прогрессивные силы после 90-х годов не доверяли японскому правительству, также было продиктовано мышлением холодной войны, заставлявшим видеть в любом отличном от их собственного образе мыслей свидетельство правого уклона. На протяжении всего этого периода и в Японии, и в Южной Корее постоянно заявляли о правом сдвиге в Японии. Однако впоследствии в Японии впервые после поражения в войне к власти пришло прогрессивное правительство, что доказало: подобная критика не была полностью верной. А то, что спустя три года у власти снова оказались консерваторы, произошло не без влияния конфликтов с Южной Кореей, включая визит президента на Токто в августе 2011 года. Проще говоря, солидарность между Южной Кореей и Японией не принесла плодов и в политике. Напротив, в ходе этого процесса солидарное движение прогрессивных левых сил привело к тому, что сегодня число людей, выступающих против проблемы женщин для утешения, стало гораздо больше, чем 20 лет назад. Это доказало, что метод левого движения, направленный на реформирование японского общества через проблему женщин для утешения, оказался совершенно неэффективным.

Азиатский фонд женщин потерпел неудачу, однако и само движение поддержки провалилось, поскольку не смогло убедить главного субъекта, ответственного за решение проблемы, саму Японию. И причина этого заключалась в том, что движение вместо решения самой проблемы женщин для утешения превратилось в политическую борьбу. Иными словами, вместо поиска точек соприкосновения на этической и рациональной основе, где приоритетом были бы сами пострадавшие и мир в Восточной Азии, они ставили собственную идеологию и подтверждение идентичности выше движения в защиту женщин для утешения.

Один южнокорейский активист, поддерживающий женщин для утешения, заявляет: Чтобы Южную Корею признали правовым государством в сфере прав человека, нам необходимо набраться терпения и решить эту проблему в соответствии с нашими требованиями (Заседание по мерам в отношении проблемы женщин для утешения под эгидой Министерства иностранных дел, ноябрь 2012 г.). Журналист одной из ведущих прогрессивных газет, присутствовавший там же, добавил: Даже если это займет время, мы должны придерживаться прежнего метода, требуя принятия закона в парламенте. Однако подобный образ мыслей уже нельзя назвать ни рациональным, ни этичным.

Сейчас необходимо не превращать их в правильных корейских борцов ради повышения престижа государства. Нужно просто дать им возможность вернуться к статусу обычного человека. Сравнивать их с женщинами из стран-соперниц Японии, таких как Китай или Нидерланды, и превращать их в дочерей нации с помощью статуи девочки это не что иное, как повторное принесение в жертву государству женщин для утешения, которые и без того были жертвами патриархата и государства.

В 2012 году, по случаю 5-й годовщины резолюции Палаты представителей США, корейская организация в Америке привлекла афроамериканские организации к участию в решении проблемы женщин для утешения. Это еще одна попытка связать решение проблемы с универсальным движением за права человека. Однако, как и вся прежняя солидарность под лозунгом прав человека женщин, этот подход мешает увидеть, почему в качестве женщин для утешения мобилизовали именно бедных женщин, живших в условиях патриархата под колониальным господством.

Проблема женщин для утешения это проблема бедных женщин, мобилизованных государством ради расширения своего влияния (экономической мощи). В результате перемещения они ресубъективировались в субъектов, обладающих экономической силой. Хотя на практике они часто не получали вознаграждения или получали ничтожную плату, они были порождением процесса, в котором капиталистическая экономика освобождает человека от оков общины и превращает его в гражданина империи-космополиса (Кодзин Каратани, стр. 207).

Японские сторонники не смогли увидеть этого из-за своей чрезмерной фиксации на критике фашизма императорской системы. То, что созданный японским правительством фонд был воспринят лишь как утешительные деньги (подачка), также коренится в понимании послевоенного устройства прогрессивными силами, полагавшими, что фашизм императорской системы не изменился и в послевоенную эпоху. Это было тесно связано с их стремлением изменить реальную политику, сопротивляясь императорской системе.

Игнорирование сторонниками самого факта существования посредников (предпринимателей) также происходило в данном контексте. В результате те, кто на словах наиболее критично относился к капитализму, упустили из виду тот факт, что женщины для утешения были мобилизованы ради накопления капитала государством. Прогрессивные левые силы, чутко реагирующие на извлечение прибыли в капитализме, забыли или скрыли существование посредников и сутенеров, присваивавших более половины плодов их труда, а также торговцев, паразитировавших на созданных ими торговых зонах.

На самом деле, подобно тому как жители деревень, куда отправлялись в экспедиции отряды ван-онни, принимали их появление и тем самым оживляли местную экономику, появление женщин для утешения не ограничивалось сугубо узким (проституционным) значением, но имело и немалый экономический смысл. Японская коммерческая деятельность формировалась и развивалась в форме паразитирования на отрядах "нанджагун". В частности, магазины кимоно, лавки повседневных товаров, гостиничный бизнес, врачи, а также фотоателье, прачечные и т. д. все они возникали, паразитируя на процветании "нанджагун" (Тору Яно, стр. 43). С учетом того, что обретение прав на чужие земли и институты в рамках подобных торговых зон и составляло суть империализма, представительницы нанджагун выступали в роли неосознанных империалистов.

Один из представителей японских правых утверждает: ЛДП это левая партия. Он добавляет: Это доказывает, что ЛДП является прислужницей послевоенных левых. Они уходили всё дальше влево, то есть вместо взвешенной перепроверки исторической правды у них лишь чрезмерно обострилось чувство вины. Из-за того, что подобный перекос в историческом восприятии стремительно усилился внутри правительств ЛДП после 60-го года эпохи Сёва десять лет спустя в итоге и появилась эта пресловутая декларация Мураямы (Тэрумаса Наканиси). Несмотря на это, прогрессивные силы вместо учета многообразия внутри правительства ЛДП лишь слепо не доверяли ему. Спектр японских правых весьма широк: например, когда правительство отправило в отставку начальника штаба воздушных сил Тосио Тамогами за его скандальные высказывания несколько лет назад, один правый ученый назвал это актом государственного предательства со стороны ЛДП (Сёити Ватанабэ). Тем не менее монополия на справедливость, списывавшая ЛДП со счетов как партию, начисто лишенную чувства раскаяния, в итоге лишь ускорила рост антияпонских настроений и правого сдвига среди рядовых граждан. Проблема в том, что подобный закостенелый образ мыслей укоренился именно внутри послевоенной системы холодной войны, созданной США. Империя рухнула, но система холодной войны по-прежнему продолжает раскалывать Восточную Азию.

3. На пути к решению

Начиная с 2000-х годов Чондэхёп в ходе своей международной кампании добился принятия резолюций не только в Палате представителей США, но и в парламентах Канады и Европейского союза. В последнее время памятные знаки в честь женщин для утешения стали устанавливать даже в США, а с марта 2013 года вновь развернулась всемирная кампания за сбор 100 миллионов подписей.

Однако все эти памятники, устанавливаемые в США, базируются на представлении о 200 тысячах корейских девочек, угнанных силой. Хотя в последнее время звучат признания, что далеко не все они были корейскими, Чондэхёп ни разу официально не заявлял об изменении своего восприятия и не вносил коррективы. Резолюция Сената штата Нью-Йорк, принятая в январе 2013 года, признавая южнокорейские аргументы, при этом не содержит требований об извинениях со стороны Японии. Это можно считать примером того, что мир начинает признавать уже принесенные извинения Японии.

И теперь Чондэхёп планирует в солидарности с Азией установить статуи женщин для утешения по всей территории Азии. Однако здесь все далеко не так просто.

Правительство Сингапура фактически отклонило запрос Корейского совета по делам женщин, угнанных в военную проституцию Японией (Чондэхёп), об установке статуи девочки памятника мира в память о жертвах среди женщин для утешения японской армии во время Тихоокеанской войны на месте бывшего сингапурского бронеля.

По сообщению агентства AFP от 30-го числа, Министерство культуры Сингапура фактически опровергло утверждение южнокорейского Чондэхёп о том, что план установки статуи девочки согласовывается с властями Сингапура. Министерство культуры Сингапура направило письменное заявление по электронной почте в адрес AFP, в котором указало: (Утверждение о согласовании установки статуи) не соответствует действительности.

При этом было подчеркнуто: Между правительством Сингапура и южнокорейским Чондэхёп нет никаких текущих переговоров или обсуждений по данному вопросу (установки статуи), а также добавлено: Мы не разрешим возведение подобной статуи в Сингапуре (Nor will we allow such a statue to be erected in Singapore). Ранее один из представителей Чондэхёп заявлял: Мы ведем переговоры с властями Сингапура, чтобы окончательно определить место в течение марта и установить памятник мира.

Чондэхёп с прошлого года продвигает Проект Бабочка, в рамках которого планируется установить памятники мира в различных уголках Азии, где, согласно свидетельствам пострадавших, располагались японские военные станции утешения. (Агентство Ньюс 1, 30.01.2013).

По поводу того, что предложение было отвергнуто в самом первом месте, намеченном для данного проекта, в Чондэхёп заявили: Обидно, что такое произошло еще до начала проекта, но мы продолжим усилия по информированию мира о проблеме женщин для утешения (Газета Кёнхян Шинмун, 01.02.2013).

Хотя детальные внутренние причины отказа Сингапура неизвестны, очевидно одно: к установке статуи девочки, то есть к усилиям Чондэхёп по информированию о проблеме женщин для утешения, в Сингапуре относятся без особого одобрения.

Чондэхёп, вероятно, продвигал этот проект, полагая, что станции утешения в Азии были абсолютно одинаковыми местами, куда женщин уводили силой. Однако корейские женщины, находившиеся в то время в Сингапуре, являлись частью Японской империи. Иными словами, у сингапурцев и корейцев были разные отношения с японской армией. Для них корейцы времен Тихоокеанской войны были японцами и женщинами из вражеской страны, совершившей агрессию против их родины.

То, что после поражения Японии корейские деятели во время путешествий по Азии или Европе (включая Великобританию) сталкивались с враждебными взглядами или неожиданными неприятностями, также стало результатом этого прошлого. Там помнят Корею как прислужницу Японии. Британцы в то время помнили корейских охранников лагерей военнопленных, крайне жестоко обращавшихся с британскими солдатами, а малайзийцы помнили, что корейцы, став подчиненными японских солдат, совершали много жестокостей и что они подвергались варварским пыткам со стороны корейцев (Чан Сэджин, стр. 71). Некоторые союзные военнопленные даже оставили рисунки, запечатлевшие эти издевательства со стороны жестоких корейских охранников (Пак Юха, 2009).

Женщины для утешения не являются исключением. Корейские женщины для утешения сталкивались с дискриминацией со стороны японских женщин, однако нет никаких гарантий, что корейские женщины для утешения, презиравшие тайваньцев за то, что от них якобы пахнет, не дискриминировали местных женщин.

Неизвестно, сохраняются ли эти негативные воспоминания о корейцах в их официальной коллективной памяти сегодня. Однако отказ Сингапура говорит как минимум о том, что их память о женщинах для утешения отличается от южнокорейской памяти.

Ущерб, нанесенный женщинам для утешения, должен быть компенсирован, однако корейские женщины для утешения это фигуры, в чествовании которых в том ключе, какого желает Южная Корея, кроется немало противоречий. Если и нужно помнить их, то в их первозданном виде как противоречивых фигур колонии, как бедных сестер, пожертвовавших собой ради содержания нищих родителей и братьев в условиях патриархата. И их нужно помнить как тех, кого государство и мужчины собственной страны не смогли защитить, из-за чего им пришлось оказывать сексуальные услуги мужчинам чужой страны в крайне суровых условиях.

Взгляд на дочь нации как на жертву и борца, в котором отражаются сугубо южнокорейские чаяния, это одновременно и предание забвению того факта, что в Азии мы также были женщинами врага. Новые отношения с другими странами Азии должны начинаться именно с того, чтобы помнить и прямо смотреть на эти факты.

Теперь необходимо точно понять, кем именно были корейские женщины для утешения. И нужно снова сесть за стол переговоров с Японией лицом к лицу, используя диалог, а не давление. Если бы внешнее давление, на которое делало ставку движение, действительно могло сдвинуть Японию с места, то не было бы более мощного давления, чем вердикт, вынесенный на Женском международном трибунале по военным преступлениям в Токио в 2000 году, признавший императора Хирохито и японское государство виновными в преступлениях против человечности в форме изнасилований и системы сексуального рабства. И Япония точно сдвинулась бы с места под влиянием одних лишь резолюций парламентов различных стран в 2007 году, когда спустя 7 лет после этого США, Канада и европейские государства призвали к извинениям со стороны Японии.

Однако на практике ни в течение 12 лет после Токийского женского трибунала, ни в течение 5 лет после резолюций европейских и американских парламентов Япония не продемонстрировала никаких движений. Это говорит о том, что метод давления извне, на который ориентировалось движение, оказался неэффективным. Япония начала предпринимать хоть какие-то шаги после роспуска Азиатского фонда женщин лишь зимой 2011 года, когда президент Ли Мён Бак на японо-корейском саммите призвал к решению проблемы женщин для утешения. В итоге эти усилия увяли, так и не принеся плодов, однако это наглядно показало, что прямые переговоры являются самым эффективным способом сдвинуть Японию с места. И это продемонстрировало, что Япония уважает скорее саму Южную Корею, нежели внешний мир.

Чондэхёп (Корейский совет по делам женщин, согнанных в военную сексуальную рабство Японией) требует создания арбитражного комитета, включающего третьи страны. Однако то, чем занимается этот арбитражный комитет, по сути является полноценной и ожесточенной борьбой двух сторон за истину. Вероятность победы в такой борьбе кажется небольшой, но даже в случае победы подобное решение вряд ли поспособствует восстановлению корейско-японских отношений. Решение проблемы утешительниц необходимо, но законодательное решение невозможно. Если правительство действительно хочет решить проблему утешительниц, оно должно начать диалог с Японией.

Японское правительство принесло извинения, и многие утешительницы приняли эти извинения. Однако этот факт оставался неизвестным, и на протяжении долгого времени в самом центре проблемы утешительниц громко звучало лишь противостояние тех, кто не извиняется, и тех, кто не прощает. Но теперь необходимы голоса тех, кто не мог высказаться, голоса тех, кто стремится решить эту проблему этично и рационально, выйдя за рамки левых и правых политических позиций.

Через два года, в 2015 году, исполнится 70 лет со дня освобождения Кореи, 70 лет после окончания войны для Японии и 50 лет со дня установления дипломатических отношений между Южной Кореей и Японией. Постепенно уходят из жизни не только утешительницы, пострадавшие от колониального господства, но и японцы, которые когда-то находились в Корее или Маньчжурии в качестве колонизаторов. Непосредственные участники отношений колониальное господство подчинение с обеих сторон исчезают. Мы должны решить проблемы, оставленные прошлым господством, пока живы представители обеих сторон.

В послевоенные годы Япония провозгласила мирную конституцию и придерживалась ценностей отказа от ведения войны. Тот факт, что в стране велось образование, позволяющее большинству граждан обладать антивоенным сознанием, должен быть признан и оценен по достоинству.

Однако сознание раскаяния за то, что страна существовала как империя создавала колонии и правила ими, не сформировалось как общее понимание японского народа в той же мере, что и раскаяние по поводу войны. Чтобы Япония могла достучаться до сердец пострадавших сторон, ей необходимо новое выражение идей не просто антивоенных, но также антигосподства и антиимпериализма, что имеет глубокое значение не только для Кореи, Японии и Азии, но и в контексте всемирной истории.

В 2001 году на Всемирной конференции в Дурбане, где обсуждались проблемы расизма и дискриминации, поднимались вопросы рабства и колониального господства. Была принята декларация, суть которой заключалась в том, что колониальное господство заслуживает осуждения всегда и везде и его повторение должно быть предотвращено. Как утверждают некоторые японские политики, Япония не единственная страна, совершавшая империалистическую агрессию в прошлом. Однако раскаяние и извинения за империализм, приносимые Японией, которая присоединилась к империализму, начатому Западом, имеют значение как первый случай, когда Азия, некогда угнетаемая и раненная Западом, преодолевает этот самый Запад.

В резолюции, принятой Сенатом штата Нью-Йорк 29 января 2013 года, как и в других резолюциях, считается, что во время Второй мировой войны 200 тысяч женщин были принудительно мобилизованы в качестве утешительниц (газета Ханкёре, 30.01.2012). Депутат, инициировавший этот законопроект, после встречи с бабушками-утешительницами также заявляет, что система утешительниц это торговля людьми и преступное деяние (из той же статьи). Япония пытается дать свои объяснения на этот счет, однако для неё имеет гораздо больший смысл направить на весь мир через проблему утешительниц то чувство раскаяния перед Азией, которое она ранее выражала в заявлении Мураямы и других обращениях. Это придаст большее значение решению проблемы.

Теперь корейским активистам поддержки () необходимо переосмыслить свою роль. Если это люди, которые сопереживали несчастью утешительниц как своей собственной боли, им нужно подумать о том, что обеспечение их мирной и спокойной жизни здесь и сейчас, а не монополизация справедливости, может быть куда более важной ролью активиста. В таком случае бабушкам нужно передавать точную информацию, а не только ту, что взращивает в них ненависть и гнев. Таким образом, нужно помочь им вернуться к статусу обычного человека, а не оставлять в образе бабушки-бойца или девочки секс-рабыни.

Если наступит день, когда все утешительницы уйдут из жизни, а корейское восприятие этой проблемы будет лишь зафиксировано в корейских учебниках без достижения примирения с Японией, то примирение между Кореей и Японией, скорее всего, станет невозможным навсегда. Это будет означать, что мы, как нация, помнящая только зверства японской армии и постоянно прокручивающая в памяти свой гнев, не перерастаем свои страдания как колонизированный и переживший тяжелые времена народ, чтобы стать зрелыми, а бесконечно потакаем тому, чтобы ранить их, выставляя вперед свои собственные раны.

Раздоры ведут к поправению консерваторов, а мышление в духе холодной войны способствует сохранению военных баз. Если мы искренне хотим решить проблему утешительниц, нам необходимо решить проблему военных баз, и для этого также требуется примирение с Японией. Истинная солидарность Азии станет возможной только тогда, когда мы преодолеем западный империализм, начавшийся задолго до японского империализма, а также оставленное им мышление времен холодной войны.

Передача проблем очищения от прошлого, включая проблему утешительниц, следующему поколению это передача вражды. Передавать вражду значит перекладывать наши травмы на детей, которые еще малы. Нужно не забывать историю, а смотреть на неё по-другому. Для того чтобы залечить раны, нанесенные империализмом и холодной войной, необходимо вглядеться в сложность колониального периода. Только когда мы сможем преодолеть враждебность к Другому, созданную империализмом и национализмом, мы наконец сможем превратить в реальность мечту о мирном мире без военных баз и войн.

Послесловие

Зимой 2011 года я находилась в Токио в рамках своего исследовательского года. Изначально я планировала написать книгу о колониальном господстве параллельно с исследованиями, которыми занималась ранее изучением авторов, выросших в Маньчжурии или Корее, вернувшихся в Японию после поражения в войне и ставших впоследствии писателями. Однако в августе 2011 года Конституционный суд Кореи вынес решение о неконституционности (бездействия правительства), а в декабре перед посольством Японии была установлена статуя девочки-утешительницы. В результате проблема утешительниц внезапно оказалась в центре внимания, и я начала публиковать по частям в японском интернет-журнале рукопись, которую изначально собиралась адресовать японцам, положительно оценивающим колониальное господство. В этой книге данный материал был разделен и использован во 2-й и 3-й частях; его основой стала критика японских активистов поддержки и отрицателей, а также призыв к японскому правительству принять дополнительные меры.

Именно поэтому я с надеждой наблюдала за развитием событий после встречи президента Ли Мён Бака и премьер-министра Ноды в декабре. И когда публикации, выходившие примерно дважды в месяц, подходили к концу, я узнала, что японское правительство сделало предложение о дополнительных мерах, и была удивлена неожиданно быстрому развитию событий.

Однако, как я уже писала в основном тексте, это предложение в итоге не было принято. Именно тогда я подумала, что должна написать еще один вариант теории о проблеме утешительниц, ориентированный уже на Корею.

В тот же период я регулярно встречалась с японскими прогрессивными интеллектуалами, которым доверяю профессором Вада Харуки, профессором Уэно Чизуко и другими, чтобы продолжить дискуссии о решении проблемы утешительниц. Я и раньше думала, что должна сделать все возможное для решения этой проблемы, но связаться с другими людьми и организовать встречи меня побудила исключительно увлеченность профессора Вады. Профессор Вада это человек, сыгравший важную роль в Азиатском фонде женщин, который неоднократно упоминается в этой книге. Несмотря на то, что он долгое время подвергался критике из-за вопросов, связанных с фондом, и его здоровье было не в лучшем состоянии, профессор Вада не терял страсти и твердо верил, что эта проблема должна быть решена.

После января 2012 года, опираясь на двух вышеупомянутых профессоров, а также на профессоров Комори Ёичи, Нарита Рюичи, Ивасаки Минору и других деятелей, с которыми мы работали в рамках Корейско-японской солидарности 21, мы пытались встречаться и обмениваться мнениями с теми, кто занимал жесткую позицию по этому вопросу. В марте 2012 года я вместе с профессором Вадой приняла участие в симпозиуме в Университете Досися, организованном совместно профессором Симизу Киёко (которая в последние годы делилась мнениями о конфликтах между активистами вокруг проблемы утешительниц) и профессором Ямашита Ёнъэ (которая долгое время работала в корейском совете Чондэхёп, но позже выступила с его критикой). На этом симпозиуме мы обменялись мнениями с противниками фонда. Таким образом, тот исследовательский год полностью прошел бок о бок с проблемой утешительниц.

Однако в конечном счете попытки встретиться и найти точки соприкосновения с теми, кто по-прежнему настаивал на необходимости принятия государственного закона через парламент, не увенчались успехом. И 1 июля мы были вынуждены провести воркшоп в Токийском университете, собрав преимущественно тех, кто считал, что в условиях невозможности законодательного решения через парламент оптимальным вариантом будут дополнительные меры за счет государственных средств японского правительства. В этой встрече приняла участие и Симизу Сумико, бывший член Палаты советников, которая с ранних пор прилагала усилия для решения этой проблемы; она подробно объяснила, почему законодательное решение в парламенте оказалось невозможным (в декабре 2012 года депутат Симизу скончалась, так и не увидев столь желанного решения проблемы утешительниц).

Все они были людьми, вкладывающими свой интеллект и страсть в искреннее стремление решить проблему утешительниц. Проще говоря, это собрание было местом, где в буквальном смысле слова объединилась совесть современной Японии, желающая понести ответственность за японский империализм.

С некоторыми из них связь завязалась благодаря тому, что моя предыдущая книга Ради примирения: учебники, утешительницы, Ясукуни, Токто была переведена в Японии в конце 2006 года. Надо сказать, что после выхода той книги мнения японских прогрессивных ученых в моем окружении разделились (предметом споров стала проблема утешительниц, а именно критика движения в их поддержку). Однако те, кто собрался тогда вместе, были людьми, которые прислушались к моему мнению и выразили сочувствие, несмотря на то, что это могло быть критикой в их собственный адрес.

Книга Ради примирения наполовину состояла из критического анализа мышления и действий так называемых правых в отношении проблемы утешительниц и колониального господства. Однако никто из критиковавших мою книгу не высказался по поводу содержащейся в ней критики правых. Они яростно критиковали меня исключительно за критику методов движения прогрессивного лагеря по решению проблемы утешительниц.

Критики объясняли высокую оценку моей книги в Японии (получение премии Осараги Дзиро в области публицистики, спонсируемой газетой Асахи Шимбун) тем, что Япония сдвинулась вправо, и относились ко мне так, будто я выступаю с позиций, аналогичных японским правым. Репортер одного из корейских прогрессивных СМИ, находившийся, по всей видимости, под их влиянием, пришел на мероприятие, где я высказывала свое мнение о методах компенсации со стороны Японии, тайно записал меня, вырезал контекст и пустил в эфир корейского телевидения. В результате я подверглась атаке со стороны так называемых нетизенов (интернет-пользователей), сравнимой с охотой на ведьм, и долгое время страдала от антропофобии (боязни людей).

Тогда, чтобы исправить ситуацию, я перевела точное содержание своих заявлений и опубликовала его в издании Pressian, а также направила протест на телеканал и получила извинения. Однако один из участников организации поддержки, пересылая этот текст в общую рассылку японских организаций поддержки, перевел использованное изданием Pressian в отношении меня слово знаток Японии () как прояпонский коллаборационист / предатель (). Это определенно было ситуацией, которую нельзя назвать иначе как деградацией прогрессивного движения.

Один известный в Корее писатель из числа проживающих в Японии корейцев (заиничи) вдруг опубликовал в ведущей прогрессивной газете колонку под названием Насилие во имя примирения. Другой репортер той же газеты, переводивший книгу другого корейского ученого из Японии, в коротком тексте из пяти-шести строк, представляющем эту книгу, даже умудрился написать: Это книга, критикующая работу Пак Юха "Ради примирения", которая заслужила похвалу японских правых. Конечно, утверждение о похвале со стороны правых было ложью (мою книгу высоко оценили ведущее прогрессивное издание Асахи Шимбун, прогрессивные ученые и добропорядочные граждане, испытывающие чувство раскаяния за колониальное господство). Когда я выразила протест, репортер ответил, что на самом деле это была история, услышанная от двух вышеупомянутых корейцев из Японии. Я потребовала официальных извинений и исправления текста, но мне отказали. Позже в этой статье на просторах интернета слово правые было изменено на консерваторы.

Я рассказываю об этом сейчас вовсе не для того, чтобы снова кого-то обвинить. Подобная реакция прогрессивной стороны явно порождена их собственной уверенностью в том, что они стоят на стороне справедливости. Проблема в том, что такая самоуверенность порой формирует закостенелую позицию и порождает безответственное насилие. И что важно, как уже говорилось в основном тексте, обвинения, основанные на подобном мышлении, проецировались на японское правительство и весь японский народ в целом. И эти 20 лет привели к увеличению числа тех, кто испытывает антикорейские настроения внутри Японии.

Весной 2013 года, наблюдая за происходящими в Японии так называемыми антикорейскими демонстрациями, переходящими все границы, я испытывала смешанные чувства именно из-за того, как развивались события. Если исключить обычных правых или расистов, большинство людей с антикорейскими настроениями это те, кто был ранен языковым насилием, которое Корея изливала в адрес Японии. Иными словами, те, кто раньше молча терпел корейские обвинения, просто перестали это делать. Среди них немало и тех, кто утверждал, что раньше любил Корею.

В любом случае, будучи потрясенной этой ситуацией, в начале апреля 2013 года я на протяжении примерно двух месяцев пыталась вести с ними диалог через японский Твиттер. В то время я держала в уме тех людей, которые, пусть еще и не дошли до уровня оправдания колониального господства, могли оказаться под влиянием подобных разговоров. Я знала, что сторонники антикорейских взглядов в целом составляют меньшинство, но стремилась предотвратить рост их влияния и не дать увеличиться числу сочувствующих им до того, как это произойдет. Иными словами, я вела диалог со сторонниками антикорейских настроений в надежде, что станет больше тех, кто находится посередине и готов слушать голоса друг друга, мысля более рационально и этично, а не тех, кто лишь громко кричит на крайних флангах.

После двух месяцев интенсивного диалога мне удалось создать пусть и тонкую, но, возможно, прочную нить для общения с ними. Конечно, среди них были как правые, так и левые.

Я надеюсь, что эта книга сможет сыграть аналогичную роль и в Корее. Хочется верить, что отныне не только узкий круг причастных лиц, но и гораздо большее число людей, мыслящих рационально и этично, будут размышлять и высказываться по корейско-японским проблемам. И чтобы теперь мы вместе вышли на путь исцеления раскола в Азии и построения мира.

Чондэхёп вслед за движением по установке статуй девочек-утешительниц разворачивает кампанию под названием Движение за сбор 100 миллионов подписей. Однако ирония заключается в том, что множество японцев по-прежнему принимают участие в движении по сбору средств и пожертвованиям, которые продолжаются все это время, включая поддержку утешительниц (хотя говорят, что утешительницы получают от правительства пособия по признанию и бытовую поддержку, поэтому их жизнь сравнительно стабильна) и строительство музеев. Чем же их пожертвования отличаются от тех денег из сочувствия фонда, которые Чондэхёп так яростно критиковал?

Прежде всего, крайнюю тревогу вызывает тот факт, что в последнее время к деятельности Чондэхёп, включая демонстрации по средам, массово привлекаются маленькие школьники. Сколько же времени взаимного противостояния и растраты эмоций потребуется в будущем, чтобы они смогли преодолеть укоренившуюся в них новую антияпонскую враждебность и заговорить со своими японскими сверстниками?

Возможно, найдутся те, кто захочет клеймить моё восприятие деятельности Чондэхёп как огромной общенациональной растраты простым ярлыком прояпонской предательницы (). Однако до тех пор, пока продолжаются времена, когда наименования вроде красный (коммунист) или прояпонский предатель используются исключительно с целью личной атаки на человека, освобождение от наследия империи и холодной войны не наступит.

Для того чтобы надлежащим образом осмыслить проблему утешительниц, возникла необходимость затронуть слишком много областей в одиночку, однако на самом деле проблема утешительниц это вопрос, требующий совместных исследований. Само собой разумеется, необходимы исследования самих утешительниц, но помимо этого я надеюсь, что когда-нибудь будут проведены исследования процессов, происходивших после 1990-х годов, в таких областях, как гендерные исследования (феминология), дипломатия, исследования НПО, медиаисследования и т. д., благодаря чему затронутые здесь вопросы прояснятся более детально или же будут указаны мои ошибки. Однако еще до этого на первом месте должен стоять поиск решения. Я буду несказанно рада, если эта книга послужит для всех читателей поводом собрать воедино общую мудрость ради достижения этого решения.

Эта книга не увидела бы свет без помощи многих людей. Выражаю глубокую благодарность господину Ли Сын Чжуну, который сделал первоначальный перевод японских рукописей, публиковавшихся в японском интернет-издании WEBRONZA; профессору Чон Хе Кён из Комитета по установлению истины о принудительной мобилизации, которая щедро предоставила изданные комитетом отчеты и другие материалы; а также всем остальным, кто явно или неявно выслушивал мои мысли, читал, поддерживал и был рядом. Без их поддержки и ободрения я, вероятно, не смогла бы написать эту книгу.

В заключение я выражаю давнюю признательность и глубокую благодарность за доверие директору Чон Чжон Чжу, который охотно превратил в книгу эту рукопись, которая снова обещает быть не только проблематичной, но даже резкой.