Эта трагическая история произошла в годы самой страшной войны где-то на юго-западе, но подлинные координаты вам не укажет никто, как не найдётся ни одного свидетеля, оставшегося в живых.
За плотно закрытыми ставнями плавился август.
В душной комнате, по обе стороны от Талмуда, горели свечи, освещая покрытую голову старого Хахама. Мысли старика блуждали по разбитым пыльным дорогам, где к востоку пробивалось его сорванное войной большое семейство. Молящийся не докучал Богу непомерными просьбами: пусть Бог, если хочет, возьмёт его жизнь, но сохранит им их жизни. Оставаться здесь, в местечке, было бы слишком опасно, а ему, старику, уже поздно прятаться от смерти.
Он погрузился в раздумье.
В духоте капли пота срывались с лица, как длинные годы, и оседали в песке времени несчитанными, да и зачем их считать - годы не деньги, меньше не станет. Ему вспомнилось, как долго и мучительно поднималась на ноги его семья, и мудрый Бог не баловал, хотя и не забывал. Если бы только не война.
И вот теперь он один, и тревожное затишье легло на местечко.
Треск мотоциклов разорвал полдень, и старый Хахам поспешил спуститься в лавку.
С закатанными рукавами, запыленные, с зловещими бляхами фельд-жандармерии на груди, вошли немцы.
- Что угодно господам офицерам? - Навстречу входящим бросился Хахам.
Вместо ответа его сгребли за шиворот и выволокли из лавки.
- Я же ничего плохого не сделал, я ничего не сделал, - лепетал Хахам, пока с него сдирали одежду. Раздетого донага, его поставили на колени, ткнули головой в заскорузлую землю. Старик безропотно молчал и не видел, как из подсумка извлекли стручок красного перца, ножом сделали несколько надрезов и воткнули старику в зад. Продержав некоторое время, старика отпустили, а спустя минуту, страшные крики потрясли местечко.
Пыль, поднятая умчавшимися мотоциклистами, давно улеглась, когда испуганные люди прибежали на крики. Перец извлекли, но это не помогло. Старый Хахам умер в муках в тот же день.