Аннотация: Исправленная версия первых 50 глав книги о дороге к свету.
Unknown
ПЕРВЫЕ 50 ГЛАВ
Грин, я и Бегущая по волнам
Часть первая
Вторжение
Глава первая
Я теряю память
На выходе из метро меня окликнули.
Я обернулся.
Сидящая на скамейке у фонтана рыжеволосая девушка в белой блузке помахала рукой:
– Привет, Василий!
Незнакомка с зелеными глазами улыбалась так, будто мы с ней были близки.
– А разве мы знакомы? – я стоял и смотрел на нее.
– Не узнаешь?
Ее улыбка мне ничего не говорила.
Я подошел и сел рядом.
– Так и не вспомнил?– она прикоснулась к моему плечу.
– Нет, – сухо ответил я.
– Форос, июль девяносто пятого, Василий!
– Но я никогда не был в Форосе, – возразил я.
– Этого не может быть! -- заявила она. – У меня прекрасная память на лица.
– И все же я вас не помню, – твердо сказал я.
Эта веселая красивая девушка начинала меня раздражать.
Она вдруг вспыхнула и разозлилась.
– Я Дэзи! Теперь ты вспомнил?!
– Нет, не вспомнил! Вы меня дурачите! Я ухожу!
Я поднялся со скамейки и повернулся, чтобы уйти.
Она схватила меня за руку и крикнула:
– Погоди! Посмотри на меня! Ты видишь это?
И она показала мне амулет, висевший у нее на шее.
Это был ярко красный камешек с оранжевыми и желтыми вкраплениями на тонкой серебряной цепочке.
– Вижу. И что дальше?
– Не помнишь его?
– Мне надоел этот цирк!
Как ты говоришь тебя зовут?
–Дэзи, как у Грина, которую полюбил Томас Гарвей. Ты же любишь Грина, я знаю.
– Люблю. Но это еще не значит, что мы с тобой знакомы.
– Сожми этот амулет, я прошу тебя!
Она сняла амулет и передала его мне в руки.
Я машинально его сжал и тут же почувствовал странное.
Когда мои пальцы сомкнулись, он стал горячим.
Из камешка исходила какая-то очень мощная энергия, которая одновременно и успокаивала и внушала уверенность, и бодрила, сердце радостно забилось, а окружающий мир вдруг потерял привычные очертания, стал расплываться и сквозь эту дымку я узнал все сразу: и галечный пляж в Форосе, и спокойное июльское море, безмятежно лежащее в каменистой бухточке, словно в оправе, и прекрасную девушку в голубом открытом купальнике, с улыбкой показывающую мне этот амулет, и раскрытую книгу Александра Грина “Бегущую по волнам”, которую я в тот день перечитывал под деревянным навесом.
Дымка рассеялась, и я вернулся в мир настоящего, где был тенистый бульвар, журчащий фонтан, выход из метро, прогуливающаяся толпа, играющие дети, мамы с колясками,скамейка и рыжеволосая уже не улыбающаяся девушка.
Глава вторая
Я узнаю Дэзи
Я оглянулся по сторонам, потом посмотрел на Дэзи.
Я вспомнил.
–Так это ты, Дэзи?!
– Я.
– Но как камень может показывать все это?!
– А что ты увидел?
–Нас с тобой на пляже в Форосе, я читал “Бегущую по волнам”, а твой лежак был рядом и ты спросила меня, нравится ли мне Грин.
Я ответил, что да, и не просто нравится, а что люблю этого писателя.
Потом ты спросила, читал ли я раньше эту книгу, и я сказал, что это один из любимых моих романов.
И тогда ты сказала, что тебя тоже зовут Дэзи.
А я засмеялся, и сказал, что, наверное, твои родители были помешаны на Грине так же, как и я.
Тогда ты сказала, что это так и есть, что не было бы Грина, не было бы ни ее, Дэзи, ни их родителей.
– Что это значит?– тогда спросил я.
– Это долго объяснять, – ответила ты.
– Ты хочешь сказать, что он как писатель оказал на них очень сильное влияние?
– Очень сильное.
– Я Василий, – представился я.
Ты засмеялась:
– Ну наконец-то!
Ты очень странный, Василий, странный, но милый. Ты мне нравишься.
Она была абсолютно незакомплексованной.
И она мне очень нравилась.
– Ты мне тоже нравишься, Дэзи. Очень нравишься.
И тогда она сделала то, что я меньше всего ожидал.
Она посмотрела на меня, как сегодня при встрече, улыбнулась и сказала:
– Пойдем куда-нибудь.
И мы с ней поднялись с лежаков, собрали свои вещи, оделись и пошли под завистливые взгляды шумной толпы отдыхающих.
– А ты многое вспомнил, Василек. Ну, здравствуй, мой хороший! – и она нежно прижалась ко мне и мы поцеловались.
– А еще я помню, как однажды мы с тобой сидели в номере и целовались и ты тогда мне рассказала про этот амулет, что он у вас фамильный и все такое.
Но ты тогда не говорила, что он возвращает память.
– Может и так, Васенька.
– Но разве такое бывает?
– В жизни нет ничего невозможного.
Дэзи улыбнулась и опять повесила на шею этот камешек.
– Но память у меня какая-то прерывистая, знаешь, как в фильме:” тут помню, а тут не помню”.
– Не все сразу, Василечек. Все восстановится.
–Ты надолго приехала?
– На один день только.
Но ты не грусти, я вернусь через два месяца.
– Боже мой, два месяца, Дэзи! Я с ума сойду!
– Потерпи, милый, и уже тогда мы будем вместе по-настоящему.
– Поедем ко мне, Дэзи?
– Не могу, мой хороший.
Я очень тороплюсь.
– Может, в кафе посидим?
– Извини, срочные дела.
Она поцеловала меня в губы, затем взлохматила мои волосы, быстро вскочила со скамейки и не успел я оглянуться, как она скрылась за дверями метро.
Глава третья.
Паранормальное продолжается.
Я долго сидел на скамейке, углубясь в себя и ничего не замечая вокруг.
Опомнился лишь тогда, когда сумерки спустились на огромный город и он весь озарился вечерними огнями.
Я встал и поехал домой.
Ночью никак не мог заснуть, сон пришел только под утро.
Полуденный зной разбудил меня, но вставать не хотелось.
Встреча с Дэзи растревожила меня.
Я так любил ее.
Но почему же мы с ней тогда расстались, знойным летом девяносто пятого?
Какая-то пелена закрывала мою память.
Как мог я вообще забыть ее, забыть настолько, что
посчитал, что меня дурачат.
Если бы не амулет, я ушел бы вчера, не оглядываясь.
Что же произошло с моей памятью?
Кто-то, как резинкой стирают карандашные записи, начисто стер мою память.
Кто и зачем?
Мне захотелось перенестись в тот счастливый для меня день, когда я познакомился с Дэзи.
Меня потянуло к той самой книге, которая мостом соединила нас.
Я разыскал ее на четвертой полке стоявшего напротив окна большого, сделанного на заказ, книжного шкафа, и снова лег в постель.
Это был тот самый экземпляр, который я брал в Форос.
С первых же строк меня с головой накрыл зыбкий, ускользающий, наполненный скрытыми смыслами, гриновский мир образов и символов.
Время промелькнуло как чайка, и я увидел, что вечер проник в мою комнату.
Я не мог больше оставаться один, наедине со своими мыслями.
Я оделся и поехал в город.
Не знаю почему, не знаю как, но я оказался у той самой скамейки, на которой я сидел вчера, но она была занята.
Группа парней и девушек сидели на ней, разговаривая и смеясь.
Прошло уже более суток, но мне казалось, что Дэзи еще здесь, на этом бульваре, я чувствовал ее присутствие, видел ее глаза, слышал ее смех, ощущал медовый вкус ее губ.
“О Дэзи, Дэзи, я так по тебе скучаю!” – плакало мое сердце.
А вокруг сновала толпа, играла музыка, пары ходили в обнимку, призывно горела реклама, переполненные кафе и рестораны манили зайти.
И я поплелся домой, где
наскоро перекусив, рухнул в кровать и моментально заснул.
Мне приснилось, что плыву на великолепном паруснике в поисках таинственной Биче Сениэль. Лишь потом понял, что это был не Томас Гарвей. Это был я.
Это меня злодей капитан Гёз ссадил с корабля, это ко мне в шлюпку спустилась легендарная Фрэзи Грант, и это меня спасла шхуна “Нырок”, на которой я познакомился с чудесной Дэзи и поплыл вместе с ней в далекий Гель-Гью.
Но и после моего пробуждения волны синего моря еще долго били мне в стены, мою каюту раскачивало, а склянки отбивали положенное время.
Было еще что-то очень важное в моем сне, но это важное ускользало от моего сознания.
Я пил сладкий чай, снова и снова пытаясь вспомнить, но вспомнить не мог.
И когда я махнул рукой, прекратив безуспешные попытки, я внезапно вспомнил как озарение два связанных на мой взгляд события из моего сна.
Первое – это поведение Фрэзи Грант.
Не могу вспомнить, говорила ли она со мной в точности как с Гарвеем или не говорила совсем, или говорила что-то другое, не то, что Гарвею.
Но вспомнил точно ее слова, обращенные ко мне, сказанные не ночью при свете свечи, как в книге, а почему-то на фоне занимающейся зари:
–Вы не Гарвей, но это неважно.
А потом была ее полуулыбка, прощальный кивок и бег по волнам.
Я даже не успел осознать ее слова, как почти сразу в шлюпке появился другой человек, высокий, худой, с изможденным лицом.
Он проявился, как проявляется фотография на пленке.
Я сразу узнал его.
Это был Александр Грин.
Он был суров и печален.
Его пристальный взгляд пронизывал меня насквозь.
Он молчал.
Молчал и я.
Потом глаза его потеплели.
И только после этого он улыбнулся.
Его лицо разгладилось, а глаза посветлели еще больше.
Так глухая беспросветная ночь постепенно уступает место ясному утру.
А потом он сказал своим прокуренным голосом:
-- Теперь я понял, почему вас выбрала Дэзи.
И медленно растворился в воздухе.
И пока я сидел и переваривал этот сон, произошло еще нечто.
Я ниоткуда услышал тот же хриплый голос курильщика:”Мой эпиграф”.
Он раздался прямо в моей голове.
Я опрокинул стул, а
чашка с недопитым чаем и сахарница полетели на пол и со звоном разлетелись на куски.
“Что за чертовщина, мать твою!” – подумалось мне.
Но все устаканилось и
на кухне воцарилась тишина.
– А ведь это был Грин! –, сказал я себе вслух. –Чего же он хочет от меня?
Глава четвертая.
Грин и его “Мой эпиграф”.
Прошло не меньше часа, прежде, чем я, убрав осколки и вытерев пол, привел мысли в порядок.
Для начала я решил сосредоточиться на
эпиграфе Грина, и решив, что Грин говорил о “Бегущей по волнам”, подошел к прикроватному столику, лег на диван, взял книгу, и, открыв самое ее начало, прочитал:
““Это Дезирада…
О Дезирада, как мало мы обрадовались тебе, когда из моря выросли твои склоны, поросшие манцениловыми лесами.”
Л. Шадурн.”
Следовало выяснить, что такое Дезирада.
Если это остров, то где находится.
Почему так мало обрадовались этой Дезираде те, кто написал эти строки и кому они принадлежат, а может, они принадлежат самому Шадурну.
Кто такой Шадурн.
Что за манцениловые леса.
И еще: хорошо бы узнать, в каком именно его произведении есть эти строки и найти это самое произведение.
И, конечно же, самое интересное, почему Грин сказал об эпиграфе и сказал именно мне.
Может, он недоволен как трактуют его книгу?
Все говорят о Несбывшемся.
Но, может , там дело не только в этом?
А почему именно я?
Может это связано с моей Дези?
Я решил больше сегодня не заморачиваться.
“Утро вечера мудренее”, – сказал я себе, отложил книгу, выключил свет и повернулся на бок, но мне не спалось.
Я почувствовал, что Зов Несбывшегося проснулся во мне, и именно его пробуждение лишает меня сна.
Я никогда бы не стал бухгалтером, кем в настоящее время и являлся, если бы вовремя прислушался к своему Зову.
Моя работа мне нравилась, но все же это было не то, это не было Призванием моей жизни.
И сейчас, после встречи с Дэзи, после встречи с Грином, после слов о “Моем эпиграфе” мне до боли захотелось стать тем, кем я и был всю жизнь, к чему у меня всегда лежала душа: читать хорошие книги, писать о них, думать о смысле жизни, стать писателем или философом и написать свою книгу.
причем написать так, как никто еще никогда не писал.
Чтобы это действительно была МОЯ КНИГА.
Уже засыпая, я решил завтра же заняться тайной “Моего эпиграфа”.
Часть первая.
Вторжение.
Глава пятая.
Хмурое утро.
Утро выдалось хмурым и ненастным,по небу плыли черные облака, выл ветер, а тротуары превратились в реки, потому что дождь, начавшийся ночью утром, перешел в настоящий ливень.
Настроение у меня было под стать погоде.
Мой отпуск подходил к концу, а я не горел желанием выходить на работу, потому что мой босс требовал от меня под угрозой увольнения провернуть грязную финансовую аферу, на что я не соглашался, но и оставаться без работы и куска хлеба мне тоже не улыбалось.
В то же время в мою тоску вплеталось возбуждение, исследовательский азарт, связанный с удивительными событиями последних дней.
Все это будоражило мое воображение, я не знал, с какого конца начинать распутывать этот запутанный клубок тайн, и вчера решил, что начну с самого простого, как мне казалось тогда, а именно: с разгадки эпиграфа, причем “Моего эпиграфа”, как подчеркнул голосом Грин.
Я так до сих пор и не понял, почему для него это слово “мой” было таким важным.
Еще вчера перед сном я не сдержал данного себе обещания начать “раскопки” сегодня утром, и открыл первые страницы книги, остановившись на этом эпиграфе. Он вообще был единственным во всем романе и предварял всю книгу “Бегущая по волнам”.
Вот его текст:
«Это Дезирада… О Дезирада, как мало мы обрадовались тебе, когда из моря выросли твои склоны, поросшие манцениловыми лесами».
Ниже было написано, что это цитата из произведения некоего Шадурна под названием “Где рождаются циклоны”.
Само название “Дезирада” ласкало слух, звучало как небесная музыка, в нем было что-то от звездного сияния.
“Де-зи-ра-да”, “Де-зи-ра-да”, – без конца повторял я, перекатывая во рту эти звенящие и рокочущие звуки, напоминающие шум горного ручья, первые два слога которых складывались в имя прекрасной рыжеволосой Дэзи.
Я лег спать, закрыв вчера книгу, но долго не мог уснуть.
А сегодня утром с трудом разыскал среди сотен книг у себя в библиотеке испано-русский
словарь, так как раньше он был мне без надобности и выяснил, что это слово испанского происхождения, и означает “желанный”. В то время интернета у меня не было, как и во всей стране, а плестись под ливнем за пять кварталов от дома платить в районную библиотеку мне не хотелось.
Книги неизвестного мне Шадурна у меня не было, а что собой представляют “манцениловые леса” я не имел ни малейшего понятия.
Также я не знал, реально ли существует эта Дезирада или это плод фантазии Шадурна.
В общем мои поиски пока не увенчались успехом.
Но было непонятно, почему такая желанная земля принесла при своем появлении так мало радости тем, кто так стремился ее увидеть.
Я решил завтра же разыскать эту книгу Шадурна.
С тяжелой головой под неумолчный шум дождевых потоков я завалился спать, так как ночной сон не принес мне восстановления.
И уже засыпая, вдруг почувствовал, что ответ на тайну эпиграфа нужно искать именно в книге Шадурна.
Ответа не было. Но впервые мне показалось, что искать нужно именно здесь."
Часть первая.
Вторжение.
Глава шестая.
Манцениловое дерево.
Седая библиотекарша посмотрела на меня недоумевающе:
– Василий Петрович, у нас нет этой книги. Это очень редкая книга. Вам нужно поискать ее среди букинистов или обратиться с запросом в центральные библиотеки Москвы и Петербурга.
–Хорошо, Антонина Васильевна, а другие книги Шадурна у вас есть?
–Нет, никаких других книг Шадурна у нас нет.
– А кем был этот писатель, какие еще книги он написал, что он был за человек, почему Александр Грин именно его книгу использовал для своего эпиграфа?
– К сожалению, Василий Петрович, и здесь наша библиотека ничем вам помочь не может. Вы сами понимаете, многие писатели в СССР не проходили проверку на идеологическое соответствие советским стандартам в определенные исторические периоды.Очевидно, писатель Шадурн относился к этой же категории писателей.
–Может, он был писателем из породы пишущих приключенческие романы в духе Майн Рида,Жюля Верна и Фенимора Купера? Но ведь их романы в советское время издавались многократно и громадными тиражами.
Чем же мог не угодить Советской стране Шадурн?
– Возможно, в его книгах рассказывалось о так называемом “бремени белого человека”, как это было в книгах, например, Редъярда Киплинга. Это только мое личное предположение.
Я поблагодарил любезную Антонину Васильевну и покинул библиотеку.
Итак, мне следовало продолжить поиски.
Но поход в библиотеку все же принес кое-какие результаты.
Я узнал, что остров Дезирада существует реально, а не плод воображения писателя Шадурна.
Он находится недалеко от берегов Центральной Америки.
Само название остров получил в результате своего открытия экспедицией Христофора Колумба.
Но самой интересной мне показалась информация о манцениловых лесах.
Оказывается, манцениловое дерево, или, его еще называют, манцинелловое, самое ядовитое и опасное дерево на планете.
Вот что я прочитал в специальной литературе об этом дереве.
Манцениловое дерево ( мне хочется его название произносить так, как оно упоминается у Шадурна) смертельно опасно для человека. Если сок дерева
попадет на кожу человека, ожоги гарантированы. То же самое грозит тому, кто рискнет спрятаться под его кроной во время дождя: капли, стекающие с листьев, тоже опасны. Дым от сжигания древесины этого дерева вызывает воспаление глаз и может привести к слепоте. Но самая серьезная угроза исходит от его плодов, похожих на яблоки: вызываемый ими яд разъедает желудок изнутри и человек погибает. Источник проблем – сок, содержащийся во всех частях дерева.
Второе название этого дерева – “дерево смерти”.
Растет оно не только на острове Дезирада.
Оно растет на других островах Карибского моря, на Багамах, в Мексике, в штате Флорида, Центральной Америке и северной части Южной.
У местных жителей всех этих районов бытует общая поговорка: “ Уснул под манценилой – уснул навсегда” и это не легенда.
Получается, что желанная земля для моряков, так жаждавших ее увидеть, оказалась землей смерти.
Что же это значило для Александра Грина, выбравшего эпиграфом, да еще “моим” для своего метафизического романа “Бегущая по волнам”?
Об этом предстояло подумать.
Часть первая.
Вторжение.
Глава седьмая.
Кто я такой, что меня выбрала Дэзи?
Итак, решить тайну “моего эпиграфа” Грина с наскока у меня не вышло.
Может быть, мне попытаться решить другие загадки, например, почему и Дэзи, и Фрэзи, и Грин сошлись во мнении, что я их устраиваю в каком-то их едином общем замысле.
Например, Дэзи меня выбрала, Грин понял причину ее выбора, а Фрэзи, заявила, что хотя я и не Томас Гарвей, это не важно. Значит и автор, и две оживших его литературных героини решили, что во мне есть что-то, на что они обратили особое внимание и выделили меня из остальных. Но что было во мне таким уж особенным?
Я никогда не считал себя каким-то особенным.
В детстве не выделялся ни силой, ни храбростью, ни геройством.
На уроках физкультуры по успеваемости был ближе к концу, чем к середине.
Но следует признать, что по большинству других школьных дисциплин, особенно таких гуманитарных, как история, география, русский язык и литература, мои отметки за все десятилетнее время обучения редко опускались ниже “хорошо”.
Своей успеваемостью я не кичился и нос не задирал, всегда был готов помочь школьным товарищам по любым предметам, где чувствовал себя способным на это.
В компаниях сверстников ни в каких играх или затеях никогда не был заводилой, редко и плохо играл в футбол, баскетбол и настольный теннис, зато любил и умел плавать и гонять на велосипеде, а во дворе часто выигрывал в шахматах у ребят моего возраста и даже немного старше, но и тут особых вершин не достиг, хотя восхищался Чигориным, Алехиным, Капабланкой, Талем и Ботвинником.
Помню, как однажды с моим другом Сережкой Цветковым, старше меня на год, мы вдвоем доплыли до волнолома в нашей портовой бухте, а потом, не останавливаясь обратно, проплыв в обе стороны, наверное, километра три. До сих пор не пойму, как нас, четырнадцати- и пятнадцати-летних мальчишек не задержали и мы избежали неприятностей.
Я рос очень живым и общительным ребенком, верил всему тому, чему учили в школе, обожал читать про войну, приключения на море и на суше, путешествия в дальних странах, разведчиков, шпионов и партизан.
Я искренне верил, что мы строим самое лучшее и счастливое общество в мире.
Моими любимыми книгами были не только романы, повести и рассказы Жюля Верна, Майна Рида, Фенимора Купера, Вальтера Скотта, Роберта Стивенсона, Конана Дойла, Герберта Уэллса, Льва Кассиля, Аркадия Гайдара, Вениамина Каверина, Валентина Катаева, но и, как я сейчас понимаю, опусы о детстве, школьных годах и революционной деятельности Володи Ульянова, ставшего впоследствии Владимиром Ильичем Лениным.
Еще я очень мечтал стать пионером и комсомольцем, и был очень счастлив, когда эти мечты осуществились.
С понравившимися девчонками я всегда робел, а с вступлением в пору отрочества и, особенно, юности и молодости я стал просто болезненно застенчивым.
Например, в 22 года я ехал в киевском метро и какая-то очень милая и симпатичная девушка сказала с улыбкой мне что-то очень доброе и хорошее, я же не расслышав ее слов в ответ только неловко улыбнулся и пробормотал какую-то несуразицу в духе “да, конечно”, хотя с чем именно соглашался не имел ни малейшего понятия.
К девушкам и женщинам очень долгое время я относился как к небожителям, хотя у многих моих сверстников подобное отношение вызывало только насмешки.
Я был влюбчив, и свои чувства изливал в стихах, а моими любимыми поэтами были Сергей Есенин, Александр Блок и Михаил Лермонтов, причем последнего я ставил выше Александра Пушкина.
Еще я был органически не способен врать и не любил слушать сальные анекдоты.
Что же нашла во мне Дэзи?
Все началось с книжки Грина, а потом пошло-поехало.
Я раскрылся навстречу ей как цветок раскрывается солнцу.
Может потому, что почувствовал в ней родной огонек?
Насчет огонька.
Иногда он не горит во мне, а мерцает, но я очень стараюсь, чтобы он не погас окончательно.
На улице уже темно, а я стою на балконе и смотрю, как в окнах домов напротив один за другим зажигается свет.
Самое главное в жизни это свет, свет, который горит в душе каждого, но не каждый хочет или может его пронести до конца, да и есть ли вообще этот конец, может путь никогда не кончается, и все дело только в неугасимости света и бесконечности пути?
Верно, Дэзи?
Часть первая.
Вторжение.
Глава восьмая.
Синий понедельник.
Мой отпуск закончился и я вышел на работу.
Настроение у меня было неважное: Дэзи не появлялась, загадки не разрешались, а самое главное: я должен был или уступить ультиматуму босса и совершить должностное преступление или остаться без работы.
Улучшению моего настроения не способствовала и песня из кабины водителя маршрутки, в которой я добирался до станции метро, чтобы потом окончательно пешком дойти до офиса большой фирмы в центре города.
Маша Распутина жизнерадостно пела песню про “синий понедельник”, в которой был такой припев:
“ Ой, непросто жить, непросто жить честным девушкам без денег,
А дружок мой как бревно лежит в этот синий понедельник.
Он меня, красавец писаный, ну, ни обует, ни оденет.
Ой, идти придется к лысому в этот синий понедельник.
Ой, идти придется к лысому в этот синий понедельник.”
Совсем некстати я вспомнил, как моя жена пять лет назад после шести лет не очень счастливого брака ушла к очень богатому бизнесмену, связанному с криминальным бизнесом в медицине.
Моего босса нельзя было назвать отъявленным негодяем.
Внешне и своими манерами, и речью, и всем своим видом он производил впечатление делового, умного, энергичного и даже интеллигентного человека.
На стене у него висел портрет президента нашего государства, а под этим портретом немного в сторонке, но так, что не заметить было невозможно, висела фотография моего босса вдвоем с этим главой страны, пожимающими друг другу руки.
Когда-то много лет назад я и мой босс жили в одной комнате в студенческом общежитии и были в приятельских отношениях. Тогда, конечно, никаким боссом он для меня не был, и я звал его Стасиком, а он меня Васильком. После института наши пути разошлись, а потом, как это иногда бывает в жизни, пересеклись на премьере одного зарубежного художественного фильма, где оба обрадовались друг другу и он перетянул меня к себе, предложив должность бухгалтера-ревизора. Я согласился и несколько лет проездил по Украине в бесчисленных многодневных командировках.
Стоило мне перейти на работу в компанию моего бывшего студенческого приятеля,и его отношение ко мне изменилось с радушного и доброго на вежливый и деловой тон.
Хотя меня это задело, я принял это к сведению и проведенную Станиславом Михайловичем черту никогда не пересекал.
У моего босса сложился свой круг ближайшего окружения, которое очень быстро делало карьеру, обрастало связями, ездило за границу и улучшало свое финансовое состояние.
Я же после развода с женой и разделом имущества жил в двухкомнатной сталинке,
имел по относительным меркам для фирмы, в которой я работал, весьма посредственную зарплату и никаким особым расположением Станислава Михайловича не пользовался.
За время своей работы в фирме я узнал немало неприглядных фактов из личной и деловой жизни своего босса, но, как и все сотрудники компании, “молчал в тряпочку”, сравнивая свою работу с общей ситуацией на трудовом рынке страны.
Здание центрального офиса в центре города постоянно перестраивалось и разрасталось, а под сурдинку рос и разрастался и дом главы нашей фирмы, но об этом было не принято говорить.
У меня нет никаких сведений, был ли связан наш босс с мафиозными кланами, но то, что он был вхож в большую политику говорило о многом. Период первоначального накопления капитала в постсоветских государствах ничем не отличался от такого же процесса в западных странах, если не сказать еще жестче.
Недавно мой босс заговорил о слиянии своей компании с другой компанией и процесс переговоров шел достаточно успешно.
Однако части сотрудников нашей фирмы в результате слияния грозило увольнение по сокращению штатов, так как существовал план по оптимизации расходов, увеличения прибыли и дополнительному выпуску акций.
Кстати, во мне до сих пор жила обида на несправедливость по отношению ко мне, допущенную боссом, когда пару лет назад происходила ремиссия акций,а я находился в командировке, ни босс, ни его ближайшее окружение, даже ни один сотрудник компании не позаботились, чтобы сообщить мне об этом.
В результате перевыпуска акций компании моя единственная акция обесценилась и стала стоить сущие копейки, на которые можно было купить в магазине разве что килограмм сыра.
Перед моим уходом в отпуск Станислав Михайлович пригласил меня в свой кабинет и выставил ультиматум:
или я сфальсифицирую отчетность с таким расчетом, чтобы часть прибыли компании утаить от налогообложения, чтобы затем ее направить на выплату дивидендов держателям акций, или я буду уволен по сокращению штатов.
Срок дедлайна моего ответа он установил первый день возвращения моего из отпуска.
С тяжелым сердцем я переступил порог своего кабинета.
Не успел я сесть за стол, как мой телефон зазвонил, и голос секретарши босса Ниночки сказал:
– З виходом вас із відпустки, Василь Петрович. Вас терміново викликає до себе Станислав Михайлович. Будь ласка, зайдіть до нього зараз.
Часть первая.
Вторжение.
Глава девятая.
Разговор с боссом.
Едва я вошел в приемную, Ниночка нажала кнопку на телефоне и прощебетала:
–Станиславе Михайловичу, Василь Петрович вже тут.
Затем выслушав ответ, она с улыбкой взглянула на меня и произнесла:
–Заходьте, Станислав Михайлович чекає на вас.
Я отворил двойную дверь и вошел в просторный кабинет босса, который сидел за столом из красного дерева, обложенным разными бумагами и заставленным монитором компьютера, разными переговорными устройствами и телефонами. К этому столу тянулся другой стол длиной не меньше 10 метров, тоже из красного дерева, по бокам которого стояли мягкие удобные стулья с изогнутыми спинками.
Сам босс сидел в черном кресле, сиденье со спинкой которого могло вращаться по желанию сидящего в нем.
Станислав Михайлович вышел из-за стола и протянул для пожатия свою крепкую загорелую руку. Он был высок и строен, в нем чувствовалась выправка военного десантника, глаза смотрели мягко и доверчиво, длинные казацкие усы делали его похожим на Тараса Бульбу, а сам он любил подчеркнуть свой патриотизм и нелюбовь ко всему русскому.
Говорил он всегда мягким голосом и только по-украински и очень не любил, когда ему отвечали по-русски.
На нем была украинская вышиванка и светлые брюки.
– Радий тебе бачити, Василь, – сказал он, улыбаясь в усы и ощупывая меня глазами.-- Як тобі відпочивалось? Де був, кудись мандрував?
Он сделал широкий жест, приглашая меня садиться.
–Був у Бердянську, потрібно було вирішити деякі справи відносно квартири, що залишилася після батьків, а потім відпочивав у пансіонаті
поблизу цього міста.
– Гаразд, Василь.
Ну що, з новими силами до робити?
Ти міркував над моєю пропозицією?
–Так, міркував, Станиславе Михайловичу.
–Той що?
–Я не можу цього зробити.
–Чому це ти не можеш?
Ти, напевно, не розумієш усієї важливості цієї справи.
Ми досягли кропіткою та нелегкою працею домовленості по об’єднанню наших активів з однією з ведучих компаній нашої країни. Це дуже розширює перспективи нашого бізнесу. Ми навіть можемо з часом вийти на міжнародний європейський ринок, не кажучи вже про Росію та країни пострадянського простору.
А для цього потрібно показати нашим партнерам нашу фірму з найкращої сторони та стимулювати інвестиції з їхнього боку в наш тепер суспільний бізнес, а також привабити їх ростом ціни наших акцій та можливістю в майбутньому отримувати за акціями більші здобутки, ніж зараз.
–Я все розумію, Станиславе Михайловичу, – я покраснел и покрылся испариной – але я не можу цього зробити.
Босс недоумевающе посмотрел на меня. Его глаза сердито заблестели.
–Ти розумієш, що на карту поставлен благоустрій наших працівників, усі вони акціонери нашої компанії. Невже вони не заслуговують на покращення фінансових умов своєї праці?
До речі, я визнаю свою помилку у минулому, коли ти так і залишився з однією акцією нашої фірми. Я виправлю цю помилку, і ти ніколи не пошкодуєш, що зважився на мою пропозицію. Я навіть згоден ввести тебе в коло моїх близьких друзів з мого оточення.
Босс хмурился и пожирал меня глазами.
Я молчал, не подымая глаз.
В воздухе повисла тяжелая пауза.
–Так що?-- сурово спросил меня босс.
–Звиняйте, Станиславе Михайловичу, я не можу цього зробити.
Босс начал терять терпение.
–Не примушуй мене застосовувати до тебе інші засоби переконання. Мені дуже не хотілося цього б робити.
Я молчал, опустив голову.
–Василь, ми не перший рік знаємо один одного. У нас з тобою завжди були гарні відносини. Я поважаю тебе як гарного бухгалтера та добру людину. Ти неодноразово доводив свою щиру відданість нашій компанії. Пропоную тобі ще раз зважити усе те, що ти зараз почув.
Ти можеш усе втратити, бо я можу хоч зараз тебе звільнити та перешкодити твому новому працевлаштуванню будь де. Ще раз прошу тебе не відмовляти мені.
Босс пристально посмотрел на меня.
Я молчал.
– Якщо прямо зараз ти не даш згоду, я тебе звільню!-- босс повысил голос.-- У мене є ще кому доручити виконання цієї справи, і вони з захопленням її виконають!
Неожиданно для себя я встал со стула,и глядя прямо в гневное, покрытое красными пятнами, лицо босса, спокойно сказал:
– Звільняйте мене, Станиславе Михайловичу.
Босс изумленно посмотрел на меня, помолчал, а потом тоже спокойно сказал:
–Наказ про твоє звільнення буде оголошений негайно. Тебе звільнено. Йди.
У меня закружилась голова, изо всех сил стараясь сохранить равновесие, я повернулся лицом к двери, вышел из кабинета босса, и не глядя на секретаршу, покинул приемную.
Грин, я и Бегущая по волнам.
Часть первая.
Вторжение.
Глава десятая.
Я остаюсь без работы.
Выйдя из приемной, я, стараясь не упасть, дошел до туалета, закрылся и умылся холодной водой.
Головокружение прошло.
Я вышел и, держась очень прямо, минуя бесчисленные переходы, коридоры и лестницы дошел до своей бухгалтерии, миновал ее, вошел в свой кабинет и пригласил своего заместителя, очень умную и знающую Веру Павловну, которая уже месяц исполняла мои обязанности.
Я сказал ей:
– Вера Павловна, сейчас с минуты на минуту появится приказ Станислава Михайловича о моем увольнении в связи с сокращением кадров, назначении нового главного бухгалтера и передаче дел от меня ему. Подготовьтесь к приему от меня всех дел. Я думаю, вы будете или назначены на мое место или продолжите выполнять мои обязанности, как решит Аржаков. Я очень надеюсь, что до конца дня мы с вами выполним все формальности.
Вера Павловна всплеснула руками и воскликнула:
– Василий Петрович! Что же это получается?! Вы выходите из отпуска и вас сейчас же увольняют! Чем вы так прогневили нашего шефа?
– Я не могу выносить сор из избы. Мы с ним поговорили и он сам принял такое решение, очевидно, посчитав, что так будет лучше для всей компании.
– Но вы же всегда отстаивали интересы компании, и к вашей работе никогда не было никаких претензий со стороны Аржакова!
– Что поделаешь, Вера Павловна. Все течет, все меняется. В мире нет ничего постоянного. Наверное, мое видение будущего компании не совпало с видением Аржакова.
– Очень жаль, если вы уходите, Василий Петрович, – на глазах Веры Павловны появились слезы.
– Я не сам ухожу. Меня увольняют.
Вера Павловна тихонько всхлипнула.
Я легонько прикоснулся
к ее плечу и улыбнулся:
– Ну-ну, не будем разводить сырость.
Давайте лучше приступать к передаче дел.
– Простите, Василий Петрович. Это было все так неожиданно. Да, давайте примемся за работу.
Через полчаса принесли приказ Аржакова, в котором говорилось, что моя должность главного бухгалтера фирмы сокращается в связи с реорганизацией. В приказе также говорилось, что мне необходимо сдать дела во временное управление моему заместителю Гончаренко В.П.
С Верой Павловной мы проработали почти до конца рабочего дня. Все вопросы были улажены, акт приема-передачи дел подписан,я попрощался с коллективом и вышел на улицу.
Я остался без работы, а значит, и мои скромные сбережения вскоре начнут неумолимо и беспощадно таять, но голова моя была пуста, мне хотелось одного: раствориться,
забыться, исчезнуть из этого мира реальности.
Обычно в таких ситуациях многие герои литературных произведений современных авторов топят свои проблемы в вине, беспощадно курят и ищут забвения у легкодоступных женщин.
Поскольку у меня нет тяги к алкоголю,я не курю, а с женщинами у меня всегда была напряженка, я приехав домой, засел за домашний компьютер и весь вечер и всю ночь проиграл в Panzer General.
На рассвете я доплелся до подушки и, не раздеваясь, рухнул в постель как убитый.
Начинался новый этап моей жизни.
Конец первой части.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
Грин, я и Бегущая по волнам.
Часть вторая.
Взаимопроникновение.
Глава первая.
Василий перед судом.
В квартире было сумрачно и уютно, шум за окном меня не беспокоил, я давно к нему привык, но на душе скребли кошки.
Я лежал, не в силах подняться, и в голову лезли разные мысли.
Виртуальный мир дал мне забвение, но я не хотел плыть по течению.
Стоит мне только немного отпустить вожжи, и меня с головой как морская волна захлестнет яростная стихия бегства от реальности.
Никто за тебя,- думал я о себе – не будет решать твои проблемы.
Диван, игра, книги, пустые мечтания – это твой вечный соблазн.
Ты вечный Манилов, ты вечный Обломов! Как тебе вообще удалось с отличием закончить экономический институт и получить работу в столице при такой тяге к строительству воздушных замков?
Скажи по совести: если бы у тебя была возможность ни черта не делать, но при этом хорошо жить и не голодать, ты ведь так бы и прожил всю жизнь дармоедом?!
Ты лентяй, физический труд по Дарвину создал человека, но Дарвин в гробу перевернулся бы увидев тебя!
Во мне родилось возражение.
Одна лучшая половина моей души или разума или натуры или чего-то еще иного гневно обвиняла другую, худшую, половину в лени, никчемном фантазерстве, вечном стремлении к сибаритству и ничегонеделанию, отсутствии инициативы, энергии и желания строить свою жизнь и карьеру по лучшим образцам человеческой породы.
Эта критика и это возмущение были целиком заслужены моей худшей половиной, но, как всякий обвиняемый в суде, она имела право на оправдание и объяснение и за отсутствием адвоката роль защитника ей пришлось взять на себя.
В своей защите моя худшая половина не останавливалась ни перед чем, за исключением, откровенного вранья.
Она передергивала факты, высмеивала аргументы обвинения, иронизировала над высоконравной и высокопарной жизненной философией лучшей стороны и даже умудрялась иногда приводить реальные факты и аргументированные доводы.
Лучшая половина, аппелируя к суду присяжных, рассказывала, как она обычно требовала от меня решительности, на что худшая половина неизменно отвечала, что пусть я хотя бы сначала выпью чай. В споре этих двух инстанций в моей душе чай имел некоторое преимущество.
Прения сторон закончились пусть не полной, а по очкам, но все же убедительной победой лучшей стороны.
Кто выступал в качестве присяжных, Василий так и не понял, но единогласным решением без единого голоса против или воздержавшегося был вынесен вердикт: наложить полный запрет на ничегонеделание, компьютерные игры, пустое мечтание и уход в иную реальность.
Василию следовало немедленно приступить к поиску работы,а также продолжить процесс искоренения пороков, пустивших прочные корни в его душе.
Грин,я и Бегущая по волнам.
Часть вторая.
Взаимопроникновение.
Глава вторая.
Я начинаю поиски работы.
После вынесенного моей собственной совестью вердикта я решил не откладывать поиски работы в дальний ящик, хотя моя худшая половина и протестовала против такого решения.
Дело в том, что вопреки собственным ожиданиям, после перенесенного шока от совершившегося увольнения, моя психика запустила неведомые какие-то компенсаторные механизмы, и я не только не впал в черную депрессию, но даже находился в каком-то легкомысленном состоянии.
Попытка проанализировать причины такого состояния особым успехом не увенчалась.
Взывания разума к худшей половине моей натуры оказались тщетными, но поскольку я дал честное слово своей совести, должен был начать поиски работы, причем немедленно.
Я предполагал, что одной из причин, а может быть, даже не основной, были неоднократные моменты в моей жизни, когда я оказывался безработным и в иные дни даже перебивался если не с хлеба на воду, то с яиц на молоко.
Я понимал, что надо беспокоиться.
Но понимание еще никогда не мешало мне некоторое время не беспокоиться.
Сбережения у меня были.
Правда, я всегда считал, что их хватит надолго.
Сбережения, как правило, придерживались другого мнения.
Квартиру продавать пока не хотелось. Все-таки человек может потерять работу, деньги, общественное положение и даже уверенность в собственном будущем, но пока в него есть ключ от собственной квартиры, положение еще не кажется окончательно безнадежным.
Моя худшая половина, правда, немедленно возразила, что ключ сам по себе денег не приносит, но я предпочел не вступать с ней в дальнейшие переговоры.
Квартира была моим последним материальным аргументом в споре с судьбой. Судьба пока претензий не предъявляла, но я предполагал, что она просто играет в кошки-мышки.
Моей дочери было уже одиннадцать, мы раз или два в месяц с ней
виделись, и она иногда могла даже остаться ночевать у меня.
У нас с ней были хорошие отношения, но она старалась соблюдать баланс между мной и своей матерью, и у нее это неплохо получалось.
Исполнительный лист много лет назад затерялся в дебрях канцелярских коридоров государственных органов, но он не играл для меня никакой роли: как только я появлялся на новом месте работы, я самостоятельно писал заявление с просьбой удерживать у меня из зарплаты положенные алименты на Настю.
В денежных вопросах я был человеком принципиальным: чужие деньги считал чужими, государственные – государственными, а свои – почему-то исчезающими с подозрительной быстротой.
Для себя я решил, что никакие проблемы с моей работой не должны помешать мне поддерживать мою дочь, пока по закону она не станет на ноги.
С собой я мог поступать как угодно. С дочерью – нет.
С другой стороны, мать Насти неплохо зарабатывала, жила припеваючи и ни в чем себе не отказывала, но считала каждую мою копейку, полагающуюся ей по закону. Она даже ежемесячно приезжала ко мне на работу за алиментами на дочь, чтобы не платить почтовый сбор за перевод денег.
Таким образом, я сначала не особенно заморачивался насчет работы, хотя подсознательно чувствовал какую-то угрозу.
Я отпустил ситуацию.
Ситуация, правда, отпускать меня не собиралась, но об этом я еще тогда не знал.
Тем не менее, я накупил кучу газет с предложениями работы от разных организаций и разослал резюме по указанным в них адресам, позвонил по необходимым телефонам и встретился с кадровиками.
Резюме я рассылал с таким усердием, словно пытался не найти работу, а убедить рынок труда в существовании меня самого.
Многие проявляли заинтересованность в моей кандидатуре, но затем через несколько дней их энтузиазм сходил на нет.
Работодатели мне отказывали вежливо, культурно и с такой осторожностью, будто боялись, что вместе с должностью им придется предложить мне еще и объяснение.
Аржаков умел выполнять
обещания.
В этом отношении он был человеком исключительно надежным, хотя надежность его меня почему-то не радовала.
Я начинал подозревать, что поиски работы – занятие, в котором от человека требуется прежде всего не работа, а способность убедить другого человека, что ты способен работать.
Мои радужные надежды на скорое окончание безработицы существенно потускнели.
Я ощутил холодное дыхание неспешно приближающегося безденежья.
Надо было искать выход.
А выхода я не видел.
Грин, я и Бегущая по волнам.
Часть вторая. Взаимопроникновение.
Глава третья.
Я и мои демоны.
Я медленно погружался в пучину депрессии.
Работы все не было, мне всюду отказывали.
От моего оптимизма не осталось и следа.
Наконец, я опустился на самое дно.
Это был один из самых черных дней в моей жизни.
Я с самого утра лежал не вставая, погруженный в глубочайшую меланхолию, и чем дольше я лежал, тем сквернее становилось у меня на душе.
Мои наличные деньги подходили к концу.
Близких друзей у меня не было, а разговоров с родственниками, соседями, приятелями и просто знакомыми я избегал, чтобы ненароком не зацепить тему моей безработицы, всякое сочувствие больно било по моему самолюбию.
Моя самооценка резко катилась вниз.
Я даже уже не мог над собой смеяться.
Глухое отчаяние овладело мной.
Такое со мной случалось и раньше.
Я никогда не был бойцом.
По темпераменту я не сангвиник и не флегматик.
Я настоящий холерик, хотя иногда ошибочно произвожу впечатление меланхолика.
Иногда я взрываюсь от ярости, и в принципе достать меня не трудно.
Иногда мне хочется погрустить, но эта грусть всегда имеет какое-то основание.
В остальном же я вполне жизнерадостный человек.
Но в глубине души во мне живут демоны, как впрочем,в каждом из нас.
Я когда-то прочел, что абсолютно здоровых психически и нервно людей практически нет, у каждого свои скелеты в шкафу.
Были такие скелеты и у меня.
О некоторых из них я не расскажу даже на предсмертной исповеди.
Но интересно, что такие признания облегчают мне душу.
Я также успокаиваюсь, если обнаруживаю, что у многие знаменитости
страдали душевными отклонениями, причем среди них было немало писателей, поэтов и художников.
В таких случаях я думаю, что это неплохая компания и попасть в нее не так уж и зазорно.
Многие из них были пьяницы, сумасброды, бирюки, дебоширы, склонялись к диким выходкам, имели отвратительный характер, некоторые даже наложили на себя руки.
Я смотрел в них как в зеркало и мои демоны затихали.
Там, где я родился и вырос, обратиться за помощью к психиатру означало поставить на себе крест.
Можно было быть наркоманом, алкоголиком, даже убийцей, но не дай бог, тебе прослыть психически нездоровым человеком.
Моя психика никогда не была крепкой.
Не так давно в моей жизни при весьма странных обстоятельствах появился писатель Александр Грин и героини из его романа “Бегущая по волнам” Дэзи и Фрэзи Грант, правда, они появились и исчезли, а Дэзи, не книжная Дэзи, а Дэзи реальная, с которой я познакомился в Форосе, когда перечитывал “Бегущую по волнам” так же внезапно появилась на час два месяца назад и исчезла, как будто ее и не было.
Возможно, дело в моей наследственности, как это было у Грина? Или не только в ней?
Запои Грина, мне кажется, не были причиной его душевной болезни, напротив, душевная болезнь была причиной его запоев. От них его не спасла даже клиника.
Но наследственность это еще не все.
Мой отец хотел видеть меня сильным, мужественным, умным и умелым ребенком, но это его естественное желание почему-то выражалось в презрении ко мне и издевках, насмешках и оскорблениях. Хотя он и любил меня вполне искренне и не всегда был таким тираном ( из благих побуждений, конечно), как я его сейчас описываю, все же душевные раны, нанесенные им, так до конца и не затянулись, и иногда они открываются.
Гораздо позже эти раны как-то оформились в довольно странное заболевание, не угрожающее другим людям, но очень мучительное для самого заболевшего.
У него мудреное название: обссесивно-компульсивное расстройство, когда у человека неизвестно откуда появляются навязчивые “плохие” мысли или совершать многократно алогичные действия, например, по 10 раз заводить наручные часы.
Я не знаю, но может быть тирания отца имеет какое-то отношение ко всему этому.
Практически не проходило дня, когда отец не сказал бы мне хотя бы одну из этих фраз и определений: “кусок идиота”, “я тебя породил – я тебя и убью”, “руки – крюки”, “дурак”, “кретин”, “размазня”, “слабак”, “тебя можно презирать всеми фибрами души”, но венцом его “творчества” по отношению ко мне стала фраза, сказанная поздним вечером, когда вся семья (мать, отец, младшая сестра), кроме меня улеглись спать, лишь я один еще сидел за столом в комнате, где спала сестра, и не успел отреагировать быстро на окрик отца из соседней комнаты, чтобы я немедленно выключил у себя свет и лег в постель.
Эта фраза прозвучала спокойно, взвешенно и рассудительно:
–Лучше бы ты умер, когда был маленьким. Мы бы с мамой поплакали и перестали”.
Я действительно в полтора года заболел полиомиелитом и, возможно, был близок к смерти, хотя точно не скажу.
Сколько лет прошло, а я до сих пор не могу спокойно вспоминать эту фразу отца и его тон, каким она была сказана.
Я каждый раз плачу, как плакал тогда в подушку, будучи 10-летним ребенком.
И вот спустя годы, когда у меня родилась дочь, в один совсем не прекрасный момент без всякого повода мне неоткуда в голову залетела мысль, что вот отец всю жизнь презирал меня, своего ребенка, а могу ли я, отец своей дочери, презирать ее как мой отец меня. Вопрос был чисто риторическим, но я стал бояться его появления, потому что он меня терзал и не давал покоя ни днем ни ночью и и так продолжалось годами.
А потом у меня стали появляться другие “плохие” мысли на самые разные темы, и я их тоже боялся и терзался ими.
Моя жизнь стала кошмаром, хотя этого никто не замечал.
И даже сейчас я полностью не свободен от этих ужасов.
Мои черные мысли всегда со мной, иногда они спят, но мне от этого легче не становится.
Но после разговора о них мне становится легче.
Вот и сейчас.
Мои демоны утихомирились.
Слезы на лице высохли.
На душе спокойно и легко.
Пусть работы нет.
Но у меня предчувствие, что я проживу и так.
Я не стану снова бухгалтером.
Меня ждут перемены, которые прежде всего изменят меня самого.
А может и не изменят, а вернут того мальчика, который всегда жил во мне, и которого я когда-то забыл.
Грин,я и Бегущая по волнам.
Часть вторая.
Взаимопроникновение.
Глава четвертая.
Отец.
Отец, мать, две сестры, две бабушки, два дедушки…
Все как у всех, или почти у всех…
Никого не сужу, никому не даю оценки…
Когда был маленький, не знаю почему, отца любил больше, чем мать.
Когда стал постарше, все изменилось.
Мне было 5 лет, когда родилась Зина.
Вся любовь дочке, но дело не в ревности.
Я сам любил Зину, скучал по сестренке, когда полтора года жил у бабушки с дедушкой со стороны отца в Мариуполе, пока родители с сестренкой не вернулись из Фрунзе в Украину и не получили двухкомнатную хрущевку в Бердянске.
Потом и я переехал в Бердянск и пошел уже там в третий класс.
Мне девять, Зине четыре.
Хорошая, ласковая, добрая. С радостью гуляю с ней во дворе, часто забираю из садика, родители не всегда приходят вовремя с работы, а садик недалеко от дома и так проще.
Помню очень трогательную сцену, когда мы, 9-летний оболтус и его сестренка, зимой играем во дворе не в снежки, нет, а кидаем друг в друга кусочки угля, и мой уголек попадает Зине в висок, у нее нет даже царапины, но ведь это висок, я растерян и раскаиваюсь, вот балда, думаю про себя, сестренку жалко, смотрю на нее, думаю, ух, влетит мне сейчас от родителей, и вдруг маленькая Зина смотрит на меня и говорит:
– Не бойся, я ничего не скажу папе и маме.
Меня охватывает такая нежность к этому милому созданию, что я обнимаю ее и целую.
Но как все быстро меняется.
Не проходит и года, и мою Зину не узнать.
Она цепляет меня, дразнит, мешает мне делать уроки или читать книги, преследует меня по пятам, от нее невозможно избавиться, потом начинает реветь, в комнату вбегает разъяренный отец, орет на меня и отпускает подзатыльники, уходит, а сестра довольна, мгновенно успокаивается и показывает мне язык.
Эта история повторяется изо дня в день.
Когда я пытаюсь добиться справедливости, меня не слушают, отец повторяет:
– Ты старше, значит должен быть умнее.
Несмотря на все, я продолжал любить отца.
Но моя любовь теперь смешивалась с обидой, непониманием и горечью.
Ненависти к отцу у меня нет, но я мечтаю убежать из дома и поехать к бабушке в Мариуполь.
Однажды на улице мы стояли с отцом и он за что-то резко распекал меня, не выбирая выражений, называл придурком и кретином, при этом смотрел почти с ненавистью, я повернулся к нему спиной, сказав, что еду к бабушке и прошел по улице метров тридцать, прежде чем отец опомнился от столбняка и догнал меня. В тот раз он меня больше не ругал, молча взял за руку и отвел домой.
Никаким исчадием ада он никогда не был.
Это был искренний, интеллигентный, образованный, знающий два иностранных языка, человек, восхищающийся трудами и системами Сухомлинского и Макаренко, обожающий читать книги по психологии и педагогике.
У него во всем были твердые убеждения, а полутонов он не признавал.
“Человек – это звучит гордо”,-- любил повторять он, и мне очень нравилось это фраза.
Я безоговорочно верил тому, что он говорил о жизни и людях, критичность пришла потом.
Я не понимал только одного: как можно восхищаться выдающимися советскими педагогами и тут же обзывать меня “куском идиота” за малейшую провинность, мнимую или действительную.
Помню свое недоумение, когда после очередной обиды и несправедливости мой отец, которого я в душе одновременно и любил и боялся, зашел ко мне в комнату, сел на кровать ( а я уже полчаса плакал в подушку), нежно и искренне погладил по спине и сказал тихим, проникновенным голосом:
– Не плачь, сыночек. Голова будет болеть, и глазки будут красные.
Зина же вообще лет с семи над отцом стала втихомолку посмеиваться, а лет в десять уже иногда и открыто атаковала отца. Меня же сестра считала недотепой, читающим одни книжки, вокруг которого “все пляшут”. Мать же, очень властная, холодная, умная и образованная женщина, тоже со знанием двух иностранных языков, всю жизнь горячо спорила с отцом, убеждая его не воевать с мельницами, уметь идти на компромиссы, закрывать глаза на злоупотребления начальства и не расшибать лоб о стену. Их взрослые споры часто долетали до наших детских ушей.
Зина в таких случаях всегда становилась на сторону матери, а я почти всегда на сторону отца.
Я им даже гордился.
А между тем, он, как перчатки, менял работы, и по Бердянску за ним катилась слава желчного и неуживчивого человека, что не мешало мне студентом на редких свиданиях с девушками восхищенно рассказывать о его редкой принципиальности и необыкновенном правдоискательстве.
В конце своей жизни отец докатился до токарного станка, стал в 55 лет токарем на машиностроительном заводе, и неплохим токарем, потому что в городе другой работы для него уже не было.
Закончив школу, я поступил в институт и уехал в Одессу, но домашние битвы между отцом, матерью и сестрой становились все ожесточеннее, до меня доносились через Мариуполь их отголоски, куда отец приезжал рассказывать своей матери, как тяжело ему жить в семье, где все против него.
И честно говоря, я его понимал.
После окончания института на распределение приехал отец и, вместо Ялты, куда я хотел поехать, он пересоветовал мне ехать в Киев, где я и живу сейчас.
Отец всю жизнь напоминал мне Дон Кихота, а иногда и Александра Матросова.
Коммунистом он искренне верил, что и Маркс, и Ленин были правы, но считал, что их правильные теории на практике извращаются плохими людьми.
Лишь с перестройкой он вышел из партии, причем очень этим гордился, что его выход произошел до августовского путча.
Во времена “развитого социализма” он не побоялся написать письмо Леониду Брежневу о злоупотреблениях в соседней Мариупольской области, где несправедливо сняли с работы хорошего друга отца дядю Колю, главного редактора газеты “Приазовский рабочий” за серию разоблачительных статей о коррупции в партийных местных органах.
Его письмо дяде Коле не помогло, но у отца были неприятности.
Гораздо позднее, когда я уже учился в Одессе, а отец работал, не покладая сил, в исправительно-трудовом учреждении начальником политчасти одного из отрядов, он повел яростную борьбу за наведение порядка в этой колонии, многие заключенные его уважали, а начальство не любило.
Его письма в МВД Украины о коррупции вызывали наверху только раздражение и отец снова оказался пострадавшим.
Он осунулся, поседел, стал дома еще более раздражительным, требовательным и категоричным.
Но все эти удары не сломили его, он был бойцом, никогда не паниковавшим и нетерявшим головы.
Теперь я вспомню о матери.
Ее влияние на меня было не меньше отцовского.
“Грин, я и Бегущая по волнам”
Часть вторая. Взаимопроникновение.
Глава пятая.
Мать.
Мама…
Не проходит и дня, чтобы я не вспоминал тебя.
Любовь и нежность переполняют сердце, а глаза затуманиваются слезами, когда всплывает в памяти твое лицо, освещенное закатным солнцем, бившем прямо в открытую входную дверь нашей квартиры, в последний миг последней встречи.
Ты была в инвалидной коляске,маленькая, худенькая, беззащитная и молча смотрела, не отрывая глаз, на сына, стоящего уже на площадке, и бросающего тебе свой прощальный взгляд.
Я и не знал тогда, что больше тебя никогда не увижу.
Когда ты ушла от нас, отец не ждал нашего приезда с сестрой из–за снежных буранов, перекрывших дороги, и мы опоздали, кто на сутки,а кто и на двое.
И только могильный холмик увидел я на окраине городского кладбища, продуваемого ледяным ветром в зимний белесый день.
Но эта прощальная наша встреча!..
Мама, мама…
Как я любил тебя!
Но ты была всегда такой строгой, такой неприступной, такой неласковой…
Ты любила меня, заботилась обо мне, но мне так не хватало твоего тепла…
Да и только ли мне?
Насчет Зины не скажу ничего, я тут, возможно, пристрастен, но вот отец, незадолго до своего ухода, в минуту откровенности признался мне, что и ему не хватало твоего тепла, он назвал тебя “жесткой”, и что ему было нелегко.
Ты на работе была типичным руководителем, дома прекрасной хозяйкой, тянулась к хорошим книгам и фильмам, знала немецкий и английский.
По характеру ты была сильнее отца, но почему-то никогда не могла обуздать отца в его методах воспитания детей.
Лишь часто повторяла:
– Петя, ну нельзя же так!
И это все, что ты могла сказать в защиту.
Но и сама ты могла сорваться, твой крик раздавался в квартире, и я не знал, куда мне от тебя спрятаться.
Однажды я заперся в туалете, но ты рванула дверь так, что сорвала крючок, но, когда ты увидела глаза девятилетнего ребенка, наполненные ужасом, твой крик внезапно прервался и я увидел как раскаяние румянцем растекается у тебя по лицу.
В первом классе мы писали сочинение о любви к маме, и я написал сочинение из одной фразы: “Я люблю свою маму, но стоит ей посмотреть на меня и мне все уже становится ясно”.
Ты так смеялась над этим моим сочинением.
И лишь теперь, десятки лет спустя, я понимаю, что на самом деле это грустное сочинение, а до этого никогда о нем так не думал, мне всю жизнь оно казалось очень забавным, оно было таким непосредственным и доверчивым.
Отец всегда с тобой советовался, он очень ценил твой ум и умение ладить с людьми.
В отличие от отца, постоянно конфликтовавшего с начальством и коллегами в его нестихающей борьбе за справедливость, я не помню ни одного аналогичного случая из твоей жизни. Ты никогда не была бесхребетной или услужливой, всегда могла настоять на своем, но как тебе удавалось не приносить в дом рассказы о конфликтах на своей работе, ума не приложу.
Может у тебя их, и правда, не было, или мы, дети, просто не знали об этом?
Иногда вы с отцом ругались, он тогда называл тебя “истеричкой”.
С Зиной его отношения еще более обострились, мама с Зиной ополчились на отца за его максимализм и выступали единым фронтом.
Отец постоянно ездил в Мариуполь, где жила его мать, моя бабушка Александра Ивановна, у которой он находил временное успокоение от постоянных сражений на работе и дома.
Дело дошло до того, что отец собрался разводиться с матерью, но на суде мать развода не захотела, и отец остался в семье.
Тем временем, Зина закончила школу, но в институт провалилась, уйдя прямо с экзамена с высоко поднятой головой и мама позаботилась, что семнадцатилетняя девушка стала работать, не знаю, может и не сразу, начальницей канцелярии начальника морского торгового порта.
А через год Зина покинула опостылевшую ей дыру, которой она считала наш красивый портовый, курортный и рабочий город, променяв его на службу в Советской группе войск в Берлине.
Я уже к тому времени работал в Киеве бухгалтером.
Мать и отец остались одни.
Я не знаю, ушли ли из их жизни скандалы, очень надеюсь на это.
Во всяком случае в мои редкие приезды в Бердянск ничего такого между ними я не замечал.
Долгие годы мать страдала сахарным диабетом и ей пришлось ампутировать ногу.
На улицу она больше не выходила, сидела на балконе, беспощадно как и отец смоля сигарету за сигаретой, готовила еду, читала книги.
Отец из обыкновенной табуретки сделал ей инвалидную коляску на колесиках, и она свыклась со своим положением.
Помню, как меня до слез резанула душевная боль, когда я увидел ее без ноги, беспечно подкатывающую ко мне с радостной улыбкой и бодрым приветствием.
Так они и жили, два близких, но страдающих от непонимания, человека, одновременно испытывающих взаимное притяжение и отталкивание.
Грин, я и Бегущая по волнам.
Часть вторая. Взаимопроникновение.
Глава 6.
Младшая сестра.
Мы жили во Фрунзе.
Сейчас этот город помнят только те, кто учился в советской школе.
Мне было пять, когда на свет появилась Зина.
Она была желанная и для родителей и для меня.
Когда родители спрашивали, кого я хочу: братика или сестричку, – я
неизменно отвечал:
– Сестричку!
Мое желание было услышано.
Сейчас я не могу вспомнить, была ли она спокойной или крикливой.
Я вообще плохо помню тот свой дошкольный период.
Мы жили в хрущевской пятиэтажке на первом этаже на окраине города, где полным ходом росли новые дома.
Прямо перед нашими окнами был разбит палисадник и я очень хорошо помню, что в нем росло очень много черных и белых роз и бархатисто-коричневых чернобривцев. Уже много позднее, в Украине, мне очень понравилась песня о чернобривцах.
Когда я ее слушаю, всегда вспоминается Фрунзе, лето, раскрытые окна, белые занавески и чернобривцы за моим подоконником, а дальше большое поле, размером с футбольное, за которым стоит точно такая же новенькая пятиэтажка.
Первый класс в Киргизии я так и не закончил.
Кстати, первое сентября мне запомнилось не столько школьной линейкой, сколько тем, что именно в тот день у меня на глазу неожиданно выскочил чирь, который принес мне немало неприятностей.
На зимних каникулах приехала бабушка, мать отца, Александра Ивановна, уникальная женщина, рассказ о которой еще впереди и ее влияние на меня не уступает родительскому, и ввиду скорого окончания отцом военной службы, забрала меня обратно в Украину, родной Мариуполь, где я и закончил первый класс, а потом закончил и второй.
В третий класс я уже пошел в Бердянске, куда вскоре переехали из Фрунзе мои родители, потому что в самом Мариуполе предложений жилья не нашлось.
Зине было уже четыре.
Какой она была в то время, я рассказал раньше.
После воспоминаний об отце и матери и их влиянии на мой характер, мне вроде и нечего сказать о девчонке, которая ежедневно отравляла голубые годы моего “счастливого” детства.
В младших классах я еще пытался с ней разговаривать, потом понял, что это бесполезно, и результатом этого понимания, стало мое полное игнорирование существования сестры на что она отвечала полной взаимностью пополам с пренебрежением к моему отношению к жизни.
Может ли игнорирование влиять на характер?
Я, думаю, может.
Мы жили с Зиной в одной квартире, пока я не уехал учиться дальше в Одессу, и, как минимум, 7 лет не замечали существования друг друга.
Мать постоянно причитала, что мы с сестрой самые близкие друг другу люди, отец раздавал мне подзатыльники и оскорбления, но вся педагогическая работа этих умных и интеллигентных людей оказалась провальной и лишь ухудшила наши отношения.
Интересы у нас с Зиной перпендикулярно не совпадали.
Мы были противоположны во всем.
Мне нравилось учиться, ей – нет.
Я обожал читать книги, причем читал даже по ночам под одеялом с фонариком, она же в первые 12 лет своей жизни к ним была абсолютно равнодушна.
Лишь в пятом классе не по принуждению она открыла для себя сказку “Король Матиуш Первый” Януша Корчака. Тут следует отдать ей должное: она прочитала ее с интересом, но после этой книги опять началось ее “бескнижное” существование.
Уроки она всегда делала из-под палки, родители просто сходили с ума.
Целыми днями Зина гасала во дворе, бегала, прыгала, играла в классики и прятки, шушукалась с девчонками, громко хохотала, проказничала.
Телевизор ей, как и книги, был до лампочки.
Вечерами мы втроем: отец, мать и я сидели рядом и смотрели или концерты, или интересные фильмы и спектакли, или познавательные передачи.
Зины же с нами никогда не было, приходила она только когда стемнеет, и мне, как старшему брату поручалось разыскать беглянку и доставить ее в родные пенаты.
Чем она реально во дворе занималась, никто не имел ни малейшего понятия, приходилось верить ей на слова.
В семье был культ чтения, но этот культ Зину почему-то не заметил. Даже детские книжки с прекрасными иллюстрациями не вызывали у нее никакого интереса.
С моей точки зрения, которая не изменилась и сейчас, когда я вспоминаю то далекое время, хотя сам я стал гораздо мягче и терпимее, чем был в детстве и юности – как там у Блока: “недоступный, гордый, чистый, злой”, – Зина была бездуховным ребенком, существовавшим почти исключительно ради чисто физических потребностей, а я пытался внушить своим очень умным родителям, что своими руками они выращивают нечто, что принесет им в будущем немало бед, но создатели этого гомункулуса пропускали мимо ушей мой одинокий голос разума.
Я и жил как в пустыне,
чувствуя себя в этой семье глухих и слепых одиноким, заброшенным, непонятым и несчастным.
Счастье и радость мне давали только книги и интересные передачи.
Я был книжным ребенком.
Книги лепили меня почище, чем лепили меня мои родители, двор и школа.
Зина была дворовым сорванцем, дерзкая, смелая, бойкая, бесшабашная.
Лишь когда ей исполнилось лет тринадцать, отец заметил, что растет она как сорняк, чему я был несказанно рад, но время было упущено.
Его коронной фразой о нашем с Зиной чтении было:
– Одного не оттащишь, а другую не заставишь.
В отношении меня он неизменно с издевательской ухмылкой добавлял:
– На то грамота и есть, надо грамоту прочесть!
Тут он был не прав.
Я действительно не представлял себе ни одного дня без книги, читал много и беспорядочно, но не все подряд.
О круге своего чтения я уже говорил.
Вернусь к Зине.
Отец и Зина все больше отдалялись друг от друга.
Влияние отца на нее стало стремиться к нулю.
Отец замечал это и выходил из себя.
В ответ он получал такую же спонтанную взрывную реакцию тринадцатилетнего подростка, на защиту которого немедленно поднималась мать, Наталья Ильинична.
В спорах же о жизни между отцом и матерью Зина становилась на сторону матери.
Бытовой конфликт уходил на другой план, а семья раскалывалась в самом своем основании.
Я оставил семью во все углубляющемся раздрае и был счастлив покинуть этот безнадежно тонущий корабль, хотя в глубине души к этой радости примешивалась жгучая боль и ощущение приближающейся катастрофы, когда все окончательно и бесповоротно перессорятся между собой.
Однако пора мне вспомнить и о другой сестре, Лене, которая жила в Одессе, куда я поступил учиться дальше.
Грин, я и Бегущая по волнам
Часть вторая.
Взаимопроникновение.
Глава 7.
Старшая сестра и родители мамы
Старшая сестра никогда не жила с нами, включая меня, кроме очень короткого периода жизни, пожалуй, в несколько месяцев, когда мать и отец поженились, а потом родители матери забрали Лену из Мариуполя.
По словам отца, «дед и бабка» заявили:
— Не будет Лялька няней у вашего сына!
И чем старше я становился, тем чаще возвращался к этой фразе.
В ней мне теперь слышится что-то большее, чем просто решение забрать тринадцатилетнюю внучку к себе. Будто уже тогда определялось место, которое мне предстояло занять в этой семье, и то, чего Ляля делать для меня никогда не должна была.
Со временем бабушка меня полюбила, дедушка тоже, правда, по-своему, Ляля же…
Мне трудно сказать, что именно испытывала ко мне Ляля.
В то время Лене было уже тринадцать, моему отцу двадцать семь, матери тридцать три.
А совместное проживание отца и падчерицы было невозможно: они невзлюбили друг друга с первого дня знакомства.
Как говорится, нашла коса на камень.
Домашнее прозвище у Лены было Ляля.
Я не помню случая, чтобы отец хоть раз Лялю назвал в своей жизни Лялей, всё Лялька да Лялька.
Судьба Ляли по-своему трагична. Отца своего она и не знала, и не помнила, хотя он всю жизнь жил с ней в одном городе.
Моя мать за всю жизнь ни одним словом не обмолвилась ни об отце Лены, ни о своей жизни с ним, как будто его и не было.
А Лена, между прочим, была.
Вот такой парадокс.
Лена взяла от матери многое: живость ума, грамотную речь, интерес к жизни, острый характер, ироничный взгляд на окружающих.
Вместе с тем она имела то, чего никогда не было в матери, по крайней мере, на мой взгляд.
По рассказам отца, однажды моей бабушке, матери матери, Капитолине Пантелеевне, стало очень плохо с сердцем. Пришлось вызвать скорую, приехали врачи, бабушку пришлось госпитализировать, но всё обошлось.
Я не знаю, сколько лет было Лене, наверное, она была ещё школьницей, но она абсолютно равнодушно отнеслась и к приступу бабушки, и к приезду скорой, и к госпитализации: она просто всё это время пролежала в кровати, читая какую-то книгу.
Я бы не удивился, если бы выяснилось, что она в это время с аппетитом поедала виноград или сосала леденцы.
Лена могла быть не только вежливой, культурной и образованной. При желании она могла стать орущей, грубой, заносчивой и «черноротой», ругать особенно язвительно, как обычно ругаются базарные торговки на одесских рынках с богатым воображением.
В таких случаях бабушка могла махать руками, плакать и забиваться куда-нибудь в угол, лишь бы её Лена не трогала.
Мне казалось, что бабушку Лена не уважала, она считала её мягкотелой, ничего особенного собой не представлявшей, обыкновенной домохозяйкой, всю жизнь прятавшейся за спиной дедушки и сейчас сидевшей у него на шее на сладкую полковничью пенсию.
В отношении к бабушке Ляля была не права.
Бабушка была образцовой домохозяйкой, вырастившей двоих детей: мою маму и её брата, моего дядю Толю.
Говорила и читала по-французски, правда, я об этом уже узнал после её смерти от самой Ляли.
Саму Лялю, несмотря на её эрудицию, я никогда не видел с книгой, а вот бабушку по вечерам часто замечал или читающей какой-нибудь роман, или раскладывающей пасьянс.
По семейным преданиям, её дедом был настоящий польский ксендз.
У бабушки был очень мирный характер, даже чересчур. Она панически боялась любых конфликтов, не умела за себя постоять.
В грозу закрывала все окна и очень страшилась молний и грома.
Своим поведением и отношением к жизни «как бы чего не вышло» она напоминала мне учителя Беликова из рассказа Чехова «Человек в футляре».
А вот на дедушку Ляля просто молилась.
Илья Евстигнеевич был военным, любил порядок, жену свою держал в строгости, был по характеру замкнут и суров.
Начинал у Будённого в Конной армии, был ранен, воевал с басмачами, потом руководил военным училищем в Баку, защищал Кавказ, а после войны работал в штабе Одесского военного округа.
Он ничего не рассказывал о войне, никогда не носил военных наград, не встречался с однополчанами, не праздновал День Победы, не любил Жукова, хотя был лично с ним знаком и даже после войны ему пришлось поработать с ним вместе. Обо всём этом он молчал.
Он жил одиноко как сыч.
Он целыми днями валялся в кровати, много читал, особенно военной, детективной и приключенческой литературы, никуда не выходил, не смотрел даже телевизор, кроме вечерних новостей.
Временами на него находили запои, которые длились дня три-четыре, потом снова месяцев пять он держался.
Ещё он любил плотничать.
Под настроение мог смастерить полки, навесные шкафчики, табуретки.
Очень любил переплетать книги. Он постоянно из массы прочитанных журналов, например «Октябрь» или «Звезда Востока», выкраивал повести о войне или шпионах, брошюровал их, делал картонные обложки с картинками и ставил «новые» книги на длинные стеллажи с закрывающимися дверками, которые он тоже изготовил самостоятельно.
Таких самодельных книжек в квартире было сотни полторы.
Уже после смерти дедушки я перевёз к себе несколько таких книженций с романами Жоржа Сименона, Ежи Эдигея, Хеммонда Иннеса, Фреда Унгера, Агаты Кристи, Г. Л. Фальберга, Вернера Штайнберга, Джона Кризи.
А ещё у дедушки была необыкновенная взаимная привязанность с нашей домашней кошкой в Одессе Марысей. Марыся почти никогда не расставалась с дедом, спала в его постели, он постоянно с ней разговаривал, холил её и лелеял. Пожалуй, даже Ляля была для дедушки на втором месте, первое место занимала Марыся.
И всё же при всей своей замкнутости и суровости дедушка Лялю очень любил. Она была для него не просто внучкой — фактически дочерью, которую он вырастил. Наверное, поэтому он многое ей прощал и почти никогда не вмешивался в её отношения с бабушкой.
Получалось странное равновесие: бабушку Ляля могла довести до слёз, с матерью годами носила в себе непримиримую обиду, дедушка же оставался для неё человеком, главнее которого в её жизни никого не было.
Моё появление в Одессе после окончания школы Лена встретила в штыки, дедушке было всё равно, а бабушка сильно испугалась.
Родители планировали мою жизнь у своих родителей, но обстоятельства в виде Лены сложились иначе, чему я в глубине души был несказанно рад.
Меня влекла к себе вольница студенческой жизни, и общежитие мне казалось манной небесной.
Никогда я ни разу не пожалел об этом.
С сестрой я жил, почти не пересекаясь. Чуть ли не ежедневно я бывал у бабушки, обедал, читал книги и журналы, отсыпался, а вечером, ещё до прихода Ляли, подталкиваемый бабушкой («скоро Лялька придёт»), я ехал в общежитие, где выполнял домашние задания, общался с ребятами и девчонками и поздно ложился спать.
На следующее утро ехал в институт, и всё повторялось сначала.
Такая жизнь после домашней муштры была по мне, и я ею наслаждался в полной мере.
Лялин характер не будет понят хотя бы частично, если не сказать, что она никогда так и не простила матери, что та её «отдала» дедушке с бабушкой, хотя она девчонкой сама так стремилась к ним.
За те несколько месяцев, когда я уже появился, а Лена ещё не уехала, она перегрызлась с отцом, как кошка с собакой, и мама ничего тут сделать не могла.
Был ещё момент, когда всё могло измениться, но этого не случилось. Я до сих пор помню, хотя ещё не ходил в школу, как во Фрунзе прилетела после окончания школы Ляля и даже забрала меня из садика. Но в первый же день она не пришла домой ночевать, её ночные поиски результата не дали, а утром она пришла и сказала, что просто заблудилась в незнакомом городе.
Отец вспылил и тут же купил ей обратный билет, и ни мамины, ни сестринские слёзы не помогли изменить решение отца. По рассказам отца, мама даже стала перед отцом на колени, но он был неумолим.
И эту историю тоже Ляля никогда не забыла и никому её не простила.
Иногда мне кажется, что она до сих пор считает во всём виноватым именно меня.
А теперь я вспомню родителей отца, живших в Мариуполе.
Грин,я и Бегущая по волнам.
Часть вторая.
Взаимопроникновение.
Глава восьмая.
Родители отца.
Я родился в Мариуполе. Потом судьба помыкала меня вместе со своими родителями по Новороссийску, Одессе, Ильичевску и Фрунзе,чтобы почти через 8 лет снова вернуть меня в родной город – только не к отцу и матери, а к родителям отца.
Так начался для меня мариупольский период моей жизни, который ввиду близости к Бердянску, где я пошел в третий класс и закончил школу, оказал на меня влияние куда больше одесского, когда я учился в институте.
Конечно, я немного утрирую, когда сравниваю влияние на меня двух приморских городов.
Суть не в городах, а в том, что родители отца были куда ближе мне, чем родители матери.
Особенное родство по духу я испытывал к своей мариупольской бабушке Александре Ивановне.
Но вспоминая ее, не забуду и своего дедушку
Алексея Степановича, на долю которого выпало испытаний не меньше, чем на долю бабушки.
Начну с семейной легенды, которая и в детстве, и сейчас кажется мне не просто легендой, а историей с большой долей правды.
Жили-были когда-то в Харьковской губернии два весьма многочисленных семейства, главы которых занимались отхожим промыслом, изготавливая по различным заказам красивую мебель или строя изумительные дома и рестораны.
Во времена столыпинской реформы они вместе переехали в Читу, где поселились рядом и их дружеские и деловые связи только окрепли.
Эти краснодеревщики пользовались в городе большим уважением и популярностью.
Их сыновья и дочери разъезжали по своим коммерческим и личным делам по Забайкалью, Дальнему Востоку и Сибири, иногда посещая даже и Китай.
Этот налаженный прочный быт поломали сначала две русские революции 1917 года, а потом и кровавая гражданская война, в тех российских краях по жестокости не уступавшая войне в европейской части Российской империи.
Моего дедушку Алексея Степановича эта всероссийская заваруха застала студентом Томского технологического института, не дав получить образование горного инженера.
Я не знаю ничего о жизни деда в годы гражданской войны, кроме двух-трех очень интересных фактов из его биографии того времени, рассказанном им самим лично в минуту откровенности.
Он лично хорошо знал героя Читы, Хабаровска и Владивостока Сергея Лазо.
Другой факт не менее примечателен. Точнее их было даже два, только я не знаю какой произошел раньше:
когда в Чите была власть “красная”, дед прятал друга из “белых”, а когда была власть “белая”, то прятал друга из “красных”, я до сих пор не имею понятия, как ему удалось выжить, наверное, он повторил судьбу Максимилиана Волошина, который вел себя в Крыму так же, как дед в Чите.
Война закончилась, и дед во Владивостоке закончил агрономический факультет Дальневосточного Госуниверситета, получив образование зоотехника.
Через несколько лет он навестил свою оставшуюся в живых после всех катаклизмов родню в Чите и неожиданно увидел, что в соседнем семействе расцвела очень красивая девушка, которую он знал совсем маленькой. Эта девушка и была Александра Ивановна, ставшая моей бабушкой в конце пятидесятых.
На момент встречи Саше было 19 лет, а Алексею уже 30.
У деда в то время был с роман с очень привлекательной и образованной женщиной в Благовещенске, и моя бабушка в тайне от него отправила ей телеграмму от его имени, что он женится. Так вспыхнувшая подобно молнии любовь моментально навеки связала моего деда и бабку.
Еще через год или два молодые вернулись в Украину, осели в Сталинской области.
Там же у них за 10 лет появилось 5 детей, мой отец был старшим, за ним моложе на 2 года брат, а потом 3 девочки, самая младшая родилась в год начала Великой Отечественной войны.
В 1941 году осенью война пришла и на Донбасс, жители многих и сел и городов эвакуироваться не успели, а советские части попали в окружение и были разгромлены. Сам Мариуполь немцами был захвачен с ходу одним полком, хотя в городе находилось несколько советских дивизий.
Когда колонны беженцев, где находилась и семья деда, подошли к переправе через какую-то реку, выяснилось, что на том берегу уже хозяйничают немецкие танки.
Пришлось возвращаться в село, где жила семья дедушки.
К деду пришли немцы и под угрозой расстрела его и всей семьи заставили работать на немецкую армию, обеспечивая поставки мяса и молока.
В 1943 году вернулась Красная Армия и СМЕРШ арестовал деда, причем не первой, а только второй волной. Первые смершевцы деда отпустили, вторые – завели дело и деду потом дали 10 лет лагерей на Северном Урале, причем он мне рассказал эпизод, когда смершевцы из второй волны его чуть не расстреляли прямо на крыльце дома, где жила его семья.
Так семья дедушки не только осталась без кормильца, а стала семьей прокаженных, которую в любой момент тоже могли арестовать.
Бабушке повезло, что ночью накануне ареста ей постучали в окно соседи и предупредили об угрозе.
Она сумела бежать в Мариуполь, захватив всех пятерых детей, где скрывалась и меняла адреса.
В 1946 году в Украине разразился страшный голод, некоторые источники говорят, что он был не случаен.
В Мариуполе тела умерших от голода лежали на улицах целыми днями и их никто не убирал.
Бабушка, спасая детей, стала мешочницей, но однажды на вокзале в Одессе, ей помогли залезть на крышу товарняка, но мешок с картофелем специально не передали. Поезд уже тронулся, и бабушка осталась ни с чем.
Вернувшись в Мариуполь, она поняла, что так детей она не спасет и она решилась на долгую и опасную дорогу в Западную Украину, где добралась до Самбора на Львовщине.
Там она нашла полуразрушенный дом, поселившись в его развалинах, где чудом держались остатки кровли, которые в один “прекрасный” день рухнули чудом не убив самую младшую пятилетнюю девочку. Рядом с бабушкой стоял цыганский табор, и никогда ни один человек из этого табора за все годы, проведенные в Самборе, бабушку и ее семью не обидел и не тронул.
Надо было на что-то жить, и бабушка, а ей было 35 лет, выведала и подсмотрела как варить мыло, а это был страшный секрет, и научилась его варить, возможно, не с первой попытки.
Так, добывая щелочь и другие составляющие, бабушка день и ночь стирала, несмотря на руки, которые опухали и краснели, и на одышку, и на слезящиеся глаза.
Всех детей она выходила, всех спасла, никто не умер.
Дети выросли, получили образование, работу, создали семьи, кто удачно, кто нет, но это уже другая история.
Бабушка с несовершеннолетними детьми вернулась в Мариуполь и стала путевым обходчиком на железной дороге, где и проработала много лет до самой пенсии.
Отец же после школы в Самборе поехал в Киев, но в институт международных отношений его не взяли из-за деда, тогда он поступил в иняз и закончил его, но всю жизнь переживал, что дедушка испортил ему карьеру, а он так хотел стать журналистом-международником, но не сбылось.
Когда умер Сталин, отец рыдал, но вернувшийся после десятилетней отсидки откуда-то из подберезовских лагерей дед сказал ему, сейчас дословно не помню, что надо радоваться, а не плакать, ведь такой тиран умер.
Еще мне вспоминается фраза дедушки, которую он услышал в начале тридцатых лично от Власа Чубаря.
Тот сказал, что Сталин – это повар, который готовит только острые блюда.
Я не знаю, где и на каких работах после лагерей работал в Мариуполе мой дед, и заработал ли он вообще себе что-нибудь на пенсию. Тогда во втором классе такие вопросы мне в голову не приходили, а то, что я сейчас вспоминаю, это было из более позднего времени, когда я уже закончил институт.
Помню, как вечерами дедушка тихонько настраивал радиоприемник и слушал разные “вражеские голоса”.
Тогда мне это казалось одновременно и странным, и таинственным, и опасным, и даже ( это во втором классе) вызывало внутри чувство протеста, я ведь был советским школьником и до мозга костей пропитан советской идеологией.
Уже в середине семидесятых я сам с удовольствием мог послушать иногда “Голос Америки”, “Немецкую волну” или Би-Би-Си с Севой Новгородцевым.
Особенно мне нравились музыкальные композиции американских и западных рок-групп.
Дедушка, по моим предположениям, не просто вернулся из лагеря скрытым антисоветчиком. Возможно, он был им уже после окончания гражданской войны на Дальнем Востоке, а может быть, даже во время ее. Просто, наверное, не было условий для своевременной эмиграции из красной России.Одним это удалось, как, например, Александру Куприну и Ивану Бунину, другим – нет, как Валентину Катаеву и Михаилу Булгакову.
Я все же не утверждаю это, а только предполагаю, что с начала двадцатых мой дед находился в скрытой оппозиции к большевикам и Советской власти.
И я его за это не осуждаю.
Я сам из ярого ленинца, хотя коммунистом никогда не был, со временем превратился в оголтелого антикоммуниста.
Мой отец в девяностых, когда деда уже не стало, сказал как-то раздумчиво, что все-таки дед виноват, я промолчал, но подумал, что в этой ситуации никто не знает, где настоящая правда, и все мое естество восстало против вердикта отца.
Но я не сказал ни слова.
Может потому, что он мой отец?
А завтра я вспомню дядю Витю, младшего брата отца и его семью.
Грин, я и Бегущая по волнам.
Часть вторая.
Взаимопроникновение
Глава девятая.
Появление Грина.
Уже много дней в моей жизни ничего особенного не происходило.
Работы не было, но я успокоился – квартира была моим полисом.
Значит, я мог спокойно без спешки и без надрыва разобраться в себе, кто я такой, в чем мои истоки, кому и чему я обязан тем, кто есть сейчас, как именно я стал теперешним, и кем я был когда-то.
И самое главное, насколько это все зависело от меня самого, а не от отца и матери, не от школы, не от двора, не от всего, что меня окружало с самого моего рождения.
Впереди у меня были воспоминания о младшем брате отца и его семье, о книгах, об улице, школе, институте, жене…
Я ведь многого еще не понял, многое горькое и постыдное сидело во мне и требовало объяснения.
Я целыми днями всматривался в себя, просвечивая свои темные и светлые стороны, точно так же, как я всматривался в близких мне людей, многие из которых на самом деле были не такими уж близкими.
Это была огромная внутренняя работа, необходимая для возвращения к себе, к своему внутреннему свету, который был во мне всегда, но которого раньше было гораздо больше.
А еще я постоянно думал о Грине, его Бегущей по волнам, его и своей Дэзи и о Биче Сэнюэль.
Я все ждал нового появления Дэзи, я не мог разгадать столько тайн и загадок, что постарался забыть о них, как забывается непонятное, чтобы не ломать зря голову.
Грани зримого мира вновь стали незыблемыми.
Но незримый мир все равно существовал.
Я знал это точно, на своем опыте.
Моя мама, уходя, простилась со мной, хотя я был очень далеко от нее.
А что, если я попытаюсь связаться с Грином?
Это будет чистая мистика?
А кто сказал, что мистика является плодом фантазии человека, что она не другое измерение реальности?
Мне так необходимо было поговорить с Грином!
Если я слышал наяву голос мамы, то почему не могу услышать снова голос Грина?
Но я знал, что без медиума мне не обойтись.
А где мне его взять в огромном современном городе, человеку без связей с подобными “проводниками” в мир теней? Не буду же я их искать по газетным объявлениям!
Книги о подобном общении у меня были.
Мне было даже известно, что создатель Шерлока Холмса после первой мировой войны свободно общался с погибшим на фронте родным сыном и умершей своей матерью, а также объездил весь свет со своими знаменитыми лекциями.
Знал я и о болгарской Ванге, и о Вольфе Мессинге, и о поразительных случаях, когда погибшие помогали детективам находить своих убийц.
В общем, теоретически я был подкован основательно, а вот практически…
Я сидел на кухне и ломал голову, что же мне делать.
Время было позднее, на дворе стояла темная ночь, полная тишина царила вокруг.
Меня стало клонить ко сну, я решил расстелить постель и лечь спать.
Но не успел я закрыть глаза, как в ушах у меня раздался голос.
Он был хриплым и прокуренным.
– Не надо никаких медиумов. О чем вы хотели поговорить со мной?
В первую минуту я растерялся и не нашелся что ответить.
– Я слушаю вас, – глухо и нетерпеливо сказал голос.
– Это вы, Грин?
– Да, я. А вы ожидали кого-то другого?
– Нет, что вы. Я хотел поговорить именно с вами.
– Так о чем же? Я вас внимательно слушаю.
– Почему именно я?
– Вы хотите спросить, почему именно вас выбрала Дэзи?
– Совершенно верно, Александр Степанович.
– Но вы ведь уже и сами догадались?
– Еще нет, не догадался.
– Значит, скоро догадаетесь. Что-нибудь еще?
– Как вы узнали, что она меня выбрала?
– Это было легко. Она сама сообщила мне об этом.
– Вам? Сама? Не понимаю. Значит, вы с ней общаетесь?
– Да, постоянно. Я не всегда знаю, что она делает, но в целом она держит меня в курсе.
– А почему она исчезла, не пришла на встречу и с тех пор о ней ни слуху ни духу?
– Она сейчас очень занята. Я могу вам только сказать, что она работает не покладая рук, и как только у нее появится время, она явится к вам.
– А почему вы сказали “Мой эпиграф”? Что именно вы хотели сказать этими словами?
– Любой ценой разыщите книгу Шадурна и перечитайте “Бегущую по волнам” и “Золотую цепь”, сравните эти романы между собой, и если вам повезет, вы найдете разгадку.
– “Зов Несбывшегося” – это главная идея “Бегущей”?
– А вы как думаете?
– Мне кажется, люди не совсем до конца понимают эту книгу, или я ошибаюсь?
– Истина неисчерпаема, мой друг.
Я не ошибся в вас, хотя вы и не Гарвей.
Я еще многое хотел спросить у Грина, но он вежливо извинился:
– Простите, у меня дела. Я тороплюсь.
И снова воцарилось молчание.
Я взглянул на часы и совсем не к месту вспомнил “Ворона” Эдгара По.
Что за такие важные события происходят в мире живых и мертвых, что и у Грина, и у Дэзи сейчас дел невпроворот?
Может, некоторые очень важные вещи решаются не только силами живущих здесь и сейчас?
Грин, я и Бегущая по волнам.
Часть вторая.
Взаимопроникновение.
Глава десятая.
Подсказка от неопределяемого
Проснулся я поздно.
И снова подумал о Грине.
Я думаю о Грине, а Грин думает обо мне.
И не просто думает, а реально вторгается в мою жизнь.
Нереальность реальна.
Реально все, что оказывает воздействие.
Даже прочитанные книги в этом смысле реальны.
Все, что попадает в наше сознание или подсознание, даже если мы этого не осознаем, становится частью нас самих не в смысле принятия или отрицания, а в смысле влияния на нашу личность.
Любое отрицание формирует нас, как и любое принятие, даже половинчатое решение формирует нашу сущность, а через сущность влияет, а значит изменяет и формирует окружающий мир.
Значит, мир незримого формирует зримого.
Вспомнились слова Маркса, что идеи становятся материальными, когда овладевают массами, точной цитаты я не помнил, а перепроверять себя не стал.
Я никогда не любил болото, людей без идей и без идеалов.
Мне было интереснее вести идеологический спор с убежденным противником, чем скучать в обществе серых и бесцветных флюгеров.
Книги были для меня всем: я искал в них ответы на вопросы как жить и кем быть, кто я такой и в чем смысл жизни.
Одновременно они были для меня и развлечением, и спасением, и поддержкой, и отдохновением, и источником духовного роста.
Ленин любил говорить: “Надо посоветоваться с Марксом”.
Я же испытывал потребность советоваться с сотнями разных людей по сотням разных вопросов.
Я никогда не понимал и не любил людей, равнодушных к книгам.
Конечно, кроме книг, было и все остальное, но для меня все равно книги были всем.
Только у них я находил поддержку в своей непонятой никем жизни, только они всегда протягивали мне руку помощи.
“Прощайте, друзья”, – сказал Пушкин в последние минуты своей жизни.
“Всем лучшим в себе я обязан книгам”, – сказал Горький.
Вот это мое отношение к книгам, отношение Пушкина и Горького.
Не потому ли я так долго и так глубоко жил в мире книг, а мир книг стал моим миром, что я сейчас становлюсь человеком-книгой, который одновременно будет ее и автором, и героем.
Грин это понял, и понял раньше, чем я.
Он хочет, чтобы я стал героем романа, который ему не довелось написать, но в котором он будет тоже героем, а я буду еще и автором.
Грин будет писать меня, а я буду писать Грина.
Я буду писать книгу, а книга будет писать меня.
Вот для чего приходил Грин.
Его приход был не только поддержкой и помощью, он сам просил моей поддержки и помощи.
Как я нуждаюсь в Грине, так Грин нуждается во мне.
“Вы не Гарвей, но это неважно”, – вчера он снова повторил это.
Потому, что Гарвей не напишет то, что не успел написать Грин, а я напишу вместе с Гарвеем и с Грином, а может, и без Гарвея и Грина, но напишу.
Значит, я буду писать книгу.
Интересно, знала ли об этом в Форосе Дэзи?
Как соотносится Дэзи реальная и Дэзи, которую написал Грин.
Может ли стать живым человеком герой книги, вызванный к жизни воображением автора?
У меня нет ответа на этот вопрос.
И возможно, никогда и не будет.
Я вспомнил, что после ухода Грина почему-то вспомнил “Ворона” Эдгара По.
Эту связь не могу объяснить и сейчас, при свете радостного солнечного дня.
А всегда ли нужно рационально что-то объяснять, да и всему ли на свете должно быть объяснение, всегда оюли нужно докопаться до последней точки, конечной истины.
Я люблю “докапываться”, но мне нравится, когда за одной открытой дверью обнаруживается другая дверь, еще тоже закрытая, а за ней следующая, и так до бесконечности.
Путь важнее цели.
Дорога к истине важнее самой истины
Цель путешествия само путешествие.
Даже если я не найду книгу Шадурна, мне, кажется, я уже на шаг приблизился к разгадке.
Я, может, никогда и не разгадаю тайну эпиграфа Грина, дело ведь не в самом эпиграфе, а в отношении к нему, в отношении к тайне, в отношении к чуду, в отношении к дороге.
Может, Грин сейчас слушает меня там, где он находится, и улыбается, а ведь он очень редко улыбается, этот хороший, но очень сложный и замкнутый человек.
Интересно, что за мировые проблемы решают сейчас Грин, Дэзи и, возможно, другие, имена которых мне неизвестны?
Кесарю кесарево.
Раз не посвятил меня в это дело Грин, значит, людям знать не положено, не тот уровень.
Тонких миров много, а грубый и материальный один.
А может и не один.
И тут я вспомнил о “Сером автомобиле” Грина, очень символической и глубокой притче.
Цивилизация и прогресс несут в себе блага и добро для человечества, но они же одновременно несут в себе бедствия и зло.
В мире нет ничего, что не было бы амбивалентно, чья сущность одновременно была бы своей анти сущностью, и нет ничего, что не было бы подвержено изменениям и энтропии.
Жизнь переходит в смерть, смерть переходит в жизнь.
Замкнутый вечный процесс.
Змея кусает самое себя.
И я снова подумал о Грине.
Очень глубокий и недооцененный писатель.
Может, потому что слишком глубокий?
А разве я сам всегда понимаю его?
А разве среди его рассказов и романов нет тех, что я недолюбливаю, и одной из причин этого “недолюбливания” является мое неглубокое или даже поверхностное прочитывание таких произведений?
Вот читал же я в детстве наряду с “Дорогой никуда” и “Золотой цепью” и “Блистающий мир”, а не зацепил он меня тогда в отличие от восхитивших меня двух первых романов, да и сейчас не тянется его перечитывать, да и цирк я никогда особенно не любил, не мое это.
А что “мое”?
И как “не мое” становится “моим”?
Или еще: как “мое” становится “не моим”?
Вот не зацепила в детстве меня “Бегущая по волнам”, а перечитал недавно и стала одной из самых любимых книг моей жизни, а перечитал я в жизни книг, пожалуй, за тысячу, жизнь - то за середину перевалила.
Так это я изменился, книга-то осталась той же самой, если подходить формально.
А если неформально, книга ведь тоже меняется, потому что меняется наше отношение к ней.
Это как в физике субатомных или, как они там называются, микрочастиц, наблюдение за которыми вызывает изменение их состояния.
Так и книга подобно какому-нибудь мезону меняется от “наблюдения” наблюдателя за ней, от отношения читателя к ней.
Вернусь опять к Грину.
Грин не любил ни цивилизацию, ни прогресс.
Но ретроградом он не был.
У него не было призыва “вернуться назад, к природе”.
Его отношение было сложнее и противоречивее, чем у разных философов и писателей, ратовавших за возвращение к истокам.
Без прогресса не было бы ни телеграфа, ни телевидения, ни атомной энергии, ни, увы, атомного оружия, ни интернета, ни работ по созданию искусственного интеллекта, над которым сейчас работают во многих развитых странах.
И все же рациональное зерно в мировоззрении Грина присутствует.
Сам роман “Блистающий мир” родился у Грина от резкого неприятия авиации, как рассказ “Серый автомобиль” от такого же неприятия мира автомобилей.
“Вы не правы, Александр Степанович, – хотелось сказать мне,-- но ваша неправота мне очень симпатична”.
Вот сейчас возьму и проверю себя, изменилась ли книга “Блистающий мир за тридцать с лишним лет после моего первого и единственного прочтения или нет, задержит ли мое внимание первая же строка, на которой остановится мой взгляд на наугад открытой странице или я так же равнодушно закрою книгу, как закрыл ее девятилетним ребенком душным июльским вечером?
Я потянулся за томиком Грина, где был напечатан роман “Блистающий мир”, заранее загадав, что прочитаю пятнадцатую строчку на левой странице наугад раскрытой книги и потом вынесу вердикт, изменилась ли книга или осталась прежней.
Книга распахнулась сама, как будто только и ждала этого, я отсчитал 15 строк сверху на левой странице и прочитал:
“Он сделал внутреннее усилие, подобное глубокому вздоху,” – эта
строчка меня зацепила, и я продолжил чтение –
“вызванному восторгом, — усилие, относительно которого никогда не мог бы точно сказать, как это удается ему, и стал удаляться; с руками за спиной, сдвинув и укрепив на тайной опоре ноги. Лицо его было обращено к облачной стране, восходящей над зеленоватым утренним небом. Он не оглядывался. По мере того как уменьшалась его фигура, плывущая как бы
плывущая по склону, Стеббс невольно увидел призрачную дорогу, в которой имеющий всегда дело с тяжестью ум человека не может отказать даже независимому явлению. Дорога эта, эфирнее самого воздуха, вилась голубым путем среди шиповника, жимолости и белых акаций, среди теней и переливов невещественных форм, созданных игрой утра. По лучезарному склону восходила она, скрывая свое продолжение в облачных снегах великолепной плывущей страны, где хоры и разливы движений кружатся над землей. И в тех белых массах исчез Друд.”
Конец второй части.
Часть третья.
Мой Грин пишет книгу.
Глава первая.
С чего начинать?
Итак, я нужен Грину.
Для чего?
Для написания романа?
Он мне об этом не сказал ни слова.
Из чего же тогда я сделал такой вывод?
Из того, что я о себе узнал за эти недели.
Главное, что я о себе узнал, это то, что я человек-книга, я могу быть и автором, и героем одной и той же книги, а сама книга тоже может быть и автором, и героем самой себя.
Кто же тогда будет настоящим автором такой книги: я, Грин или сама книга, или они все одновременно будут авторами?
А может автором будет Неопределяемое, которое мне помогло вчера сделать прорыв?
Какая разница, кто будет автором, главное, чтобы книга была написана.
Но как Грин может ее написать сам, без меня?
Или как я могу ее написать без Грина?
Если мы соавторы, то как мы будем ее писать вместе без общения и совместного обсуждения, что и как писать?
Я должен узнать Грина изнутри, но это невозможно.
Ни один человек не может настолько узнать другого, чтобы написать за него книгу.
Тем более, я живущий в девяностых годах двадцатого столетия, не могу писать за человека, жившего в начале тридцатых, разница в более чем шестьдесят лет непреодолима для такой книги.
Но ведь и книга не обязана быть “чисто” гриновской, будет вполне достаточно, что одна ее часть будет написана Грином, другая мной, а третья самой книгой, причем эти части не будут обособлены друг от друга, а будут взаимопроникаться, пропитываться друг другом, и потом станут неразделимыми частями одной и той же книги.
Это будет не обычная книга, с одним или несколькими авторами-людьми, а книгой, которую писали живые и уже ушедшие за грань реального мира люди, сама книга, и еще Нечто, которое я называю Неопределяемым.
Откуда же я буду черпать идеи для такой книги?
Во- первых, из сведений, оставленных самим Грином, из свидетельств близких ему людей о его неосуществленных планах, из биографических материалов о нем.
Во-вторых, сам Грин может мне что-то рассказывать и подсказывать, раз он уже трижды общался со мной через совершенно непонятный мне механизм.
В-третьих, я сам могу что-то выстраивать в книге, включая сюжет, идеи, героев и их характеры, описания природы и стилистику самого изложения, исходя из моего собственного понимания Грина, его жизни и его идей.
В-четвертых, сами его книги будут для меня косвенным источником моего собственного понимания Грина.
В-пятых, я не сбрасываю со счетов и что сама книга может стать полноценным автором себя самой.
Ну и, наконец, в процесс создания и написания книги может вторгаться и эта непостижимая сила под названием “Неопределяемое”.
После того, как я определился с тем, как и откуда я буду брать все необходимое для написания книги, меня вдруг охватило желание написать первую фразу будущего романа, у которого не будет одного конкретного автора, и моя рука почему-то вывела первую фразу:
“Ты никогда не знаешь заранее, что сделает с тобой дорога, по которой ты идешь”.
Грин, я и Бегущая по волнам.
Часть третья.
Мой Грин пишет книгу.
Глава вторая.
Дорога меняет Грина.
Грин перечитал первую фразу:
“Ты никогда не знаешь заранее, что сделает с тобой дорога, по которой ты идешь”.
Да, это именно то, что нужно, для романа, который он задумал очень давно.
Я не ошибся в Василии, думал Грин, из него выйдет толк.
А может это я сам надиктовал ему такое начало, а Василий
просто перенес его на бумагу?
Или это книга сама начала себя писать?
А впрочем, какая разница!
Главное, что первая фраза попала в самое яблочко!
Люди, которые выбирают дорогу, никогда не думают, что она с ними сделает, и какими они станут в ее конце.
Но ведь дорога никогда не кончается, даже если путнику кажется, что он достиг цели.
Дорога продолжается внутри путника, а сама цель превращается в свою противоположность.
Одна и та же дорога может вести в противоположные стороны. Все зависит от того, кто именно и с каким намерением по ней идет.
Грин закурил сигарету и посмотрел в окно.
Легкий бриз с моря доносил запахи йода и водорослей и отдаленный шум морского прибоя.
Мальчишки катили по улице железный обруч.
Немолодая татарка в белом платке и такого же цвета платье с длинными рукавами с корзиной спелых слив не торопясь и важно прошла по теневой стороне улицы.
С расположенного рядом с Мечетью хана Узбека последнего в городе минарета доносился заунывный призыв к вечерней молитве седого муэдзина.
Время, как и дорога, беспощадно.
Оно также меняет человека, как и дорога.
Города и цивилизации приходят и уходят, и лишь время стоит незыблемо.
Люди думают, что время течет.
На самом деле течем мы, рождаемся, умираем и снова рождаемся.
Василий живет в другом времени, но это иллюзия, обман наших чувств.
Ничто не живет в другом времени.
Время всегда одно.
И нет никакого прошедшего, настоящего и будущего.
Но люди не знают об этом, как не знал этого раньше и я.
Именно поэтому рука Василия является моей рукой и еще рукой самой книги, потому что книга всегда живая для того, кто ее понимает и кто живет ею, а не просто читает, перелистывая страницы.
Моя дорога привела меня сюда, в Старый Крым, средневековый Солхат, который во времена Золотой Орды назывался ал-Кырым, и арабы считали его вторым Багдадом. Он был одним из главнейших городов Азии и таким огромным, как писал в восемнадцатом веке автор знаменитой “Истории гуннoв, тюрков, монголов и других западных татар»,
Жозеф Дегинь, что “всадник едва мог на хорошем коне объехать его в половину дня”.
Дорога и время – вот истинные цари мира видимого и невидимого с абсолютной непоколебимой властью над всем сущим и несущим.
Путник, выходящий в дорогу, не знает об этом.
Но дорога уже знает о путнике, и ее знание уже начинает менять путника.
Как она меняла и продолжает менять меня самого сейчас, когда я стою у распахнутого окна возле стола, на котором лежит чистый лист бумаги с пока единственной фразой:
“Ты никогда не знаешь заранее, что сделает с тобой дорога, по которой ты идешь”.
Грин, я и Бегущая по волнам.
Часть третья.
Мой Грин пишет книгу.
Глава третья.
Руэль отправляется в путь.
Грин еще постоял у открытого окна, веря, что сегодняшний бриз – это хороший знак,
чтобы начать писать новую книгу, потому что обычно здесь, за 20 километров от Феодосийского залива, воздух больше пропитан степными запахами горькой полыни и медового чабреца, чем живительной свежестью озона и морской соли.
Он отошел от окна, посмотрел на чистый листок с первой фразой, сел и задумался над вторым предложением.
Потом поднялся и начал ходить по комнате.
Это была его обычная манера, когда он писал книги.
Грин мог часами вышагивать из угла в угол, проговаривая вслух, словно пробуя на вкус, то, что собирался перенести на бумагу, непрестанно искал и менял слова, складывая их как мозаику в только ему свойственную картину.
От второго предложения успех книги зависел не меньше, чем от первого.
Но эта вторая фраза никак не давалась.
Может потому, что он слишком долго жил надеждой написать книгу, а теперь, когда это время пришло, он вдруг потерял уверенность в себе, потерял тему, он даже не знал, что выйдет из-под его пера: рассказ, повесть, роман?
Но в окно дул бриз, и это предвещало удачу.
Он был немолод, счастливый феодосийский период закончился, болезнь терзала его, придумывать сюжеты становилось все труднее, а уже готовые рукописи издательства регулярно возвращали с издевательскими формулировками причин отказа.
Все его просьбы о материальной поддержке и писательской пенсии в Союзе писателей встречались враждебно и отклонялись из-за его “идеологической чуждости”.
Нищета и голод пришли в его дом.
Всеми заброшенный,
больной и одинокий, он до последнего цеплялся за то, что составляло сущность его души: веру в реальность мечты, чуда и красоты, того мира, который должен существовать в человеческой душе, несмотря не на что.
И все же отчаяние овладевало им.
Критики или не замечали его, или обливали ушатами грязи.
Читатели отворачивались.
Книги не переиздавались и были никому не нужны.
Да и он сам был никому не нужен.
Только жена, его добрая и преданная Нина Николаевна, была с ним всегда рядом, только она. Его покидали последние силы.
Он даже не мог закончить последний роман под названием “Недотрога”.
А еще он мечтал написать рассказ, пока без названия, о писателе, который покончил самоубийством.
Зачем же сейчас ему начинать новую книгу?
Не проще ли закончить незаконченное или написать задуманное?
Но он ведь не стоял на месте.
Время стояло, а он нет.
А значит и планы его изменились.
Неважно будет ли это роман, или повесть, или даже рассказ, но есть Василий, есть книга, есть он сам, и надо, по крайней мере, попробовать написать то, что тревожит его сейчас, то, что он видит своим внутренним зрением.
Он в сотый раз за сегодня подошел к столу, перечитал первую фразу:
“Ты никогда не знаешь заранее, что сделает с тобой дорога, по которой ты идешь”, – сел и написал:
“Даже, если ты думаешь, что никуда не идешь, дорога все равно меняет тебя.”
А потом он написал:
“Руэль родился в Кнае в семье добропорядочных обывателей, где каждое воскресенье ходили в церковь, придерживались установленных правил и обычаев, с уважением относились к начальству, никогда не выбивались из общего ряда, трудились не покладая рук, не задумывались над смыслом жизни и смеялись над чудаками, не вписывающимися в рамки здравого смысла.”
Грин встал из-за стола и вспомнил удушливую атмосферу Вятки.
Потом он перенесся в поразившую его своими оживленными улицами и искусной архитектурой Одессу, где он впервые увидел воочию сияющее голубизной и переливающееся мириадами ослепительных блесток на южном солнце море.
Затем он опять взял перо, макнул его в фиолетовую чернильницу и на первом, уже на три четверти заполненном мелким каллиграфическим почерком листе бумаги появилось новое продолжение:
“Вся жизнь Руэля в этом городе была невыносимой, его тянуло к морю, приключениям, чуду, здесь же скука, однообразие и затхлость обстановки медленно удушали его.
Годы тянулись улиткой и это приводило его в отчаяние.
Как только ему исполнилось восемнадцать, он с радостью покинул родительский кров, где жестокий отец и подлая мачеха давно мечтали поскорее избавиться от нелюбимого сына и пасынка.
С зеленой котомкой за плечами, в которой лежали его нехитрые пожитки, и небольшой суммой мелких золотых монет в белом холщовом узелке, одетый в грубую черную куртку, доставшуюся от маминого брата, давно пропавшего без вести, ранним октябрьским утром он вышел на пыльную проселочную дорогу, ведущую вдоль голубой ленты Руанты, поднимающуюся на высокий красно-бурый холм, нависающий над городом, и круто сворачивающую затем к далекому темному лесу.
Поднявшись на холм, он в последний раз оглянулся на красную черепичную крышу когда-то родного дома, вспомнил о милой матери, умершей 12 лет назад, единственном по-настоящему близком ему человеке, смахнул скупую слезу, и навсегда скрылся за поворотом.”
Грин поднялся, потянулся за сигаретой и опять задумался.
Грин, я и Бегущая по волнам.
Часть третья.
Мой Грин пишет книгу.
Глава четвертая.
Первые шаги Руэля.
Достигнув плоской и длинной вершины холма, Руэль остановился.
Перед ним открывался вид на окрестности с высоты птичьего полета.
На юге по левую сторону дороги медленно текла Руанта с берегами, густо поросшими камышем и осокой.
На юго-востоке внизу виднелись черепичные островерхие крыши Кная, из которого вышел Руэль.
На востоке прямо за спиной на многие мили тянулась глинистая пустошь, покрытая ковылем и полынью и редкими кустами низкорослого красного и светло-зеленого можжевельника, над которой уже почти над головой в прозрачной голубой выси висел ослепительный диск.
Справа от дороги выросла сплошная отвесная стена меловой столовой горы высотой около девятисот футов, на вершине которой рос густой лес из диких видов акации, бука, дуба, клена и сосны.
Преодолев перевал длиной около шести миль, дорога полого спускалась меж колючих кустов дикого шиповника и терновника, и уходила в почти непроходимую чащу едва видневшегося леса из тех же видов акации, бука и дуба, что росли на вершине столовой горы.
Солнце, несмотря на конец сентября, ближе к полудню начало довольно сильно припекать, и Руэль скатал кожаную куртку, закрепил ее ремешками и надел через плечо, оставшись в ситцевой рубашке, парусиновых брюках, широкополой шляпе и высоких до колен кожаных сапогах.
Руэль был высок, строен, широкоплеч и выглядел старше своего возраста.
Работа на скотоводческой ферме своего отца, охота, рыбалка, плавание и долгие скитания по окрестным горам и лесам развили в нем необычайную физическую силу и выносливость.
В еде он был неприхотлив, к вину почти не притрагивался.
У него было скуластое мужественное лицо с легким пушком на верхней губе, немного смуглый цвет кожи, высокий лоб, черные волосы и ясные голубые глаза.
Взляд его был всегда прямой и твердый.
При этом Руэль никогда не бывал груб, хорошо умел постоять за себя и никогда не терял самообладания.
Из дома он вышел с восходом солнца, намереваясь к вечеру дойти до Большого озера, где на берегу развести костер, поставить шалаш и переночевать, чтобы на следующий день к полудню выйти на перекресток дороги, ведущей в Ахуан-Скапа.
Отец вышел во двор его провожать,но простились без нежностей, коротко обнявшись и пожав друг другу руки.
Мачеха даже не выглянула из окна.
Лишь маленькая сестра выбежала из дверей дома и с плачем бросилась ему на руки, крича: “Не уезжай, Руэль. Я тебя люблю”.
Он с нежностью поцеловал пятилетнюю сестренку, взглянул на посеревшее и виноватое лицо отца, повернулся и пошел не оглядываясь.
Он встал с каменного выступа, на котором уже сидел с полчаса, кинув напоследок затуманенный взгляд своей юности, и решительно зашагал в сторону темнеющей на горизонте лесной опушки.
Грин, я и Бегущая по волнам.
Часть третья.
Мой Грин пишет книгу.
Глава пятая.
Первый день пути Руэля.
Когда Руэль вошел в лес, дорога, постепенно суживаясь и зарастая, еще часов пять вилась среди кленов, дубов и акаций, но затем она окончательно заглохла и превратилась в почти нехоженую лесную тропу.
Этой лесной дорогой уже больше трех лет никто не пользовался: она имела дурную славу.
Поговаривали, что на ней в последние годы иногда бесследно пропадали люди, и жители Кная стали ездить к Большому озеру в ее обход дорогой примерно раз в десять длиннее, тем более, что телеги или повозки и лошади были практически в каждом доме. Были они и в доме отца Руэля, но отец полностью подпал под каблук мачехи, и не дал родному сыну не только лошади, но даже отказал ему охотничьем старом ружье, которое было не единственным в доме, поскольку он сам пользовался более новым.
Мотивы такого отказа были весьма непонятны. Складывалось впечатление, что мачехе захотелось в последний раз покуражиться над пасынком.
После ожесточенных споров с женой отец разрешил сыну взять в дорогу свой шестизарядный револьвер и небольшой топорик, резонно рассудив, что путь предстоит долгий и небезопасный, а сына он все же любил, хотя и весьма странной любовью.
Охотничий нож у сына был собственный.
Таким образом, Руэль вынужден был полагаться только на свою смекалку, силу и мужество.
Руководимый чувством гордости и не желая порочить репутацию отца, он не стал обращаться ни за ружьем, ни за лошадью больше ни к одному другому человеку в Кнае, тем более, что он никогда не вписывался своими “странностями” в общую атмосферу города.
Но полностью без посторонней помощи ему было все же не обойтись:
когда Руэль добрался бы до Большого озера, ему в любом случае понадобилась бы лодка.
Там одиноко жило семейство, с которым очень дружил Руэль, состоящее из трех взрослых мужчин и двух женщин: еще довольно крепкого старика с супругой, старшего сына со своей женой, и младшего, тоже уже взрослого, сына.
Все они жили одним домом, маленьких детей в доме еще не было.
На жизнь они промышляли рыболовством, охотой и перевозкой путников с грузами и без на небольшом паруснике или весельных лодках. Был у них также и свой огородик.
Никакие разбойники, если они и были, их не трогали, а сами они пользовались уважением как честные и порядочные люди.
Именно у них Руэль рассчитывал найти помощь и переправиться через Большое озеро.
Солнце начинало клониться к закату.
В лесу, и без того сумрачном, потихоньку смеркалось.
Когда Руэль, наконец, вышел к Большому озеру, он увидел большую поляну с высокой травой, идущую под уклон в сторону воды, ограниченную с одной стороны дубовыми деревьями, а с другой – осокой и камышами.
Там он присмотрел удобное место для шалаша и,не мешкая, сразу принялся за дело.
Он быстро соорудил двускатный шалаш, основательно поработав топориком и ножом, покрыв его свежими дубовыми ветками и постелив ложе из сухой травы и опавших листьев.
Потом он занялся костром, разложив его в нескольких шагах от входа в шалаш.
Он достал жареную курицу, вареный картофель, хлеб, огурцы, помидоры, лук и соль, и неторопливо поел, ощущая как постепенно уходит острое чувство голода.
Затем вскипятил воду, заварил чай, и, бросая каждый раз в эмалированную кружку по несколько кусочков сахара, долго и с наслаждением пил этот ароматный чудный напиток.
Небо за зубчатой заозерной кромкой древесной чащи было еще темно-серым, когда он забрался в шалаш, и, положив рядом с собой заряженный револьвер, заснул чутким сном человека, привыкшего к опасности.
Грин, я и Бегущая по волнам.
Часть третья.
Мой Грин пишет книгу.
Глава шестая.
Руэль и семейство Зунд.
Ночь прошла без происшествий.
Руэль проснулся с первыми лучами солнца.
Над озером курился легкий туман.
Утро было холодным, и капли росы мелким бисером покрывали скаты шалаша, ветки и стволы деревьев, кусты жимолости и боярышника, высокую по пояс траву в пятнистой тени леса.
Отовсюду доносился нескончаемый птичий гомон.
Утки, гагары, лесные кулики стаями и поодиночке летали над курящимся озером, пикировали с высоты в воду, а потом с рыбешками в клюве вновь исчезали в призрачном клубящимся воздухе озерных испарений.
Руэль спустился к рядом протекавшему ручейку с прозрачной чистой водой, умылся, набрал воду в котелок и поставил его на вновь разожженный огонь, расстелил на дерюжке остатки вчерашнего ужина, плотно поел, попил душистого чаю, затушил костер, наполнил из ручейка до краев флягу и отправился на север вдоль озера по едва заметной тропинке, змейкой вьющейся среди густых и переплетенных лесных зарослей.
Так он прошел еще миль десять, когда увидел перед собой деревянный одноэтажный дом с зелеными ставнями и красной островерхой черепицей, такой же, как на домах жителей Кная.
Над трубой вился дымок, а окна были распахнуты.
Изгороди вокруг дома не было, а тропинка, по которой шел Руэль, возле дома начинала ветвиться на несколько новых тропинок, некоторые из них шли к озеру, другие вдоль него, а третьи уходили в глубину леса.
Руэль, миновав подворье, подошел к высокому крыльцу, ведущему на широкую резную веранду, где стоял стол, покрытый зеленой клеенкой, в окружении легких и удобных стульев.
Ему навстречу из открытой двери дома вышли все его жильцы: статный старик с такой же статной старухой, двое молодых мужчин и одна молодая миниатюрная женщина.
Руэль хорошо знал это семейство.
Он не однажды бывал у них со своим отцом, когда они вдвоем охотились или рыбачили.
Но в прошлом году ночью кто-то украл лодку у семьи Руэля, а ее поиски не дали результата. Это был сильный удар и для Руэля, и для его отца.
Будь сейчас у Руэля лодка, он давно был бы у Зундов – как звали этих смелых и открытых людей, – но теперь ему пришлось полтора дня добираться до них пешком.
– Мир вашему дому! – сказал, приподнимая шляпу, Руэль, улыбаясь и приветливо оглядывая всех разом.
Старый, с курчавой седой бородой и молодыми глазами, Вин Зунд, засмеялся от радости, спустился с крыльца и сжал молодого Руэля в своих объятиях.
– Сколько лет, сколько зим! – от всей души приветствовал он юношу.
После Вина Зунда к Руэлю степенно спустилась с крылечка моложавая и хозяйственная Лура Зунд.
Она ласково на него посмотрела и, крепко пожав руку, произнесла:
– Я рада тебя видеть, Руэль!
Затем настала очередь старшего сына Вина и Луры по имени Зир, кряжистого и широкоплечего человека с белозубой улыбкой и голубыми глазами.
Он тоже, как отец, крепко обнял Руэля и улыбнулся:
– Давненько мы с тобой не рыбачили, Руэль.
А потом Руэль попал в крепкие загорелые руки младшего брата Зира, веселого и смешливого Охта, с которым он был особенно дружен и разница в возрасте составляла всего два года.
Охт скорчил проказливую гримасу и закричал:
– Ах ты, негодник! Со мной давно здесь никто не хочет ни бегать наперегонки, ни прыгать через костер, ни соревноваться, кто быстрее кролем доплывет до нашего островка на Большом озере! Я целыми днями без тебя умираю от скуки!
Он засмеялся и шутливо стал в стойку боксера и сделал несколько ложных ударов в воздух.
Когда он отошел в сторону, к Руэлю, смущаясь и заливаясь багрянцем, приблизилась милая и застенчивая Лив, жена Зира.
Она лодочкой протянула Руэлю свою маленькую ладонь, подняла длинные опущенные ресницы и мягко, слегка запинаясь, пробормотала:
– Наш дом – ваш дом.
Она еще больше смутилась и спряталась за мощный торс мужа.
Руэль, как в детстве, почувствовал, что здесь живут его подлинные друзья, без которых в своем Кнае он бы, наверное, задохнулся.
Только это семейство да еще большая библиотека матери, так рано покинувшей его, давали ему возможность дышать и стремиться к свету.
Он свободно вздохнул полной грудью, засмеялся и сказал:
– Я так счастлив, что вижу вас снова!
И все семейство вместе с Руэлем поднялось на крыльцо и вошло в открытые двери.
Грин, я и Бегущая по волнам.
Часть третья.
Грин пишет книгу.
Глава седьмая.
Напутствие Зундов.
Радушные Зунды провели Руэля в гостиную, усадили в широкое кожаное кресло, а сами расселись вокруг, и, пока энергичная Лура и маленькая, пунцовая от застенчивости, Лив накрывали на стол, мужская половина семейства засыпала гостя бесконечными вопросами о его жизни в Кнае, здоровье отца, проказах маленькой сестренки и даже осведомились о его отношениях с мачехой.
Кнаю скрывать было нечего, он знал, что Зунды никогда не полощат языки почем зря, а их отношение к нему самому было искренним и дружеским.
Потом Руэль рассказал последние новости из Кная, потому что городские вести доходили до Зундов всегда с опозданием.
Когда же Зунды спросили, почему Руэль решил покинуть свой дом и направиться в Ахуан-Скап, юноша ответил сразу:
– Хочу уйти в море. Согласен на любую работу.
В комнате стало тихо.
Вин сосредоточенно набивал трубку, Зир задумчиво смотрел в лицо Руэлю, а молодой Охт светился улыбкой.
Стол был накрыт и последние приготовления к трапезе были закончены.
Запеченная утка в картофеле, жареный сом в сметане, тушеная зайчатина с вареным рисом, соленые и свежие огурцы и помидоры, квашеная капуста, ломти свежеиспеченного белого и черного хлеба, пузатые бутылочки с вишневой сладкой наливкой для женщин и крепким ромом для мужчин призывно манили к себе шесть взрослых, успевших проголодаться, здоровых и крепких людей.
Вин, набив трубку, взглянул одобрительно на Руэля и веско заключил беседу:
– Ну значит, быть посему, мой мальчик! Я рад твоему решению! Пора и тебе выходить в большую жизнь!
Он встал и крепко пожал, поднявшемуся с кресла Руэлю, руку.
Затем, оглядев всех присутствующих, провозгласил:
– А теперь все за стол!
Садись рядом со мной, Руэль, по правую руку.
Он обнял юношу за плечи, подводя к столу, и, подмигнув ему, добавил:
– Чем богаты, тем и рады!
На что не замедлил откликнуться улыбающийся Охт:
– Скатерть-самобранка доставлена по воздуху к знаменательному событию.
И он легонько подтолкнул Руэля.
Все уселись за стол с шутками, прибаутками и смехом.
Степенная Лура со словами:
–Руэль, разреши мне за тобой поухаживать, – взяла у него большую пустую тарелку и от души положила в нее по куску запеченной утки, жареного сома, и тушеной зайчатины с дымящимся еще рисом.
–Тебе нужно много есть сейчас, ведь ты еще растешь, – не удержался от новой шутки Охт, и обратившись уже к матери, спросил:
Даже маленькая Лив заливалась веселым колокольчиком, прикрыв рукой рот, закрыв глаза и подняв голову.
Ее муж, красивый и мужественный Зир, басовито смеялся, заглушая веселье остальных и вытирая невольные слезы.
Из-за стола поднялся Вин, и, поблескивая молодыми глазами над седой бородой, произнес тост:
– Руэль, я помню тебя еще совсем ребенком. Уже тогда я видел в тебе большие задатки. Я знал, что наступит день, и ты уйдешь в самостоятельное плавание.Пусть оно будет счастливым! Семь футов под килем твоему кораблю!
Все разом поднялись, сдвинули чарки и Руэль снова почувствовал, как будет ему не хватать этого огня, идущего от сердца каждого за этим столом.
Грин, я и Бегущая по волнам.
Часть третья.
Грин пишет книгу.
Глава восьмая.
Спор с Грином.
“Грин шел к Максимилиану Волошину.
Когда еще доведется увидеться с ним?
Да и доведеться ли вообще?”
Я сидел за столом, а перед ним в круге света лампы под зеленым абажуром лежал наполовину исписанный листок бумаги.
“Почти как у Грина в этой загадочной книге, которая пишет себя сама, – подумалось вдруг мне. – Там только абажура не было, и писал он перьевой ручкой, макая чернила из фиолетовой чернильницы, а я пишу шариковой, и не чернилами, а синей пастой, вот и вся разница.
Он мне тогда еще попенял, что чернильница на самом деле у него была не фиолетовая, а стеклянная, фиолетовыми в ней были только чернила, а если быть совсем точным, то она была граненой и квадратной с медной крышкой.
На это я возразил, что зрительно ее можно было назвать и фиолетовой из-за цвета чернил в ней, но если это принципиально, я готов откорректировать текст, хотя если мы оба пишем одновременно, почему же он сам не написал так, как считал правильным.
Грин пробурчал что-то невразумительное, из чего я все же понял, что в этот уже написанный текст исправления вносить не следует: он уже стал каноническим, так даже лучше, потому что содержание меняет предмет, а это и есть наша книга, именно об этом мы и пишем. Содержание всегда изменяет внешность, просто никто на это никогда не обращает внимания, а следовало бы.
Это то же самое, что дорога меняет путника, хотя путник может и не измениться внешне, но в конце пути он уже не такой, как в его начале.
Тут я полностью согласился с Грином.
Хотя он был и въедливым, но мне нравилось его работа над словом.
Конечно, в своей жизни, особенно в начале писательского пути, он много экспериментировал, но в двадцатые годы его стиль приобрел ясность, особенно после того, как из-под его пера начали выходить романы.”
Наша совместная работа над книгой не походила ни на одну известную мне писательскую работу: он появлялся в моей голове, когда ему что-то не нравилось или у него возникали какие-то идеи, я, со своей стороны, тоже активно вносил поправки и в сюжет, и в стилистику, меняя строго гриновскую манеру письма на свой лад, что он часто принимал и одобрял, еще книга вдруг проявляла характер, или главный герой Руэль вел себя не так, как мы с Грином задумали.
В общем, книга писалась очень странно, одновременно из девяностых и тридцатых годов, из Киева и Старого Крыма, одним живущим, а другим ушедшим из этого мира.
Сама реальность переставала подчиняться законам реальности, а выдуманный мир становился полноценным хозяином реальности, и не только ее изменял, а управлял ею.
Вот и сейчас, написав:
“Грин шел к Максимилиану Волошину.
Когда еще доведется увидеться с ним?
Да и доведеться ли вообще?”, я услышал недовольный прокуренный голос Грина:
– Что за отсебятину вы себе позволяете?
– А что вам не нравится, Александр Степанович?
– Для чего в рассказ о Руэле вы ни с того, ни с сего вводите меня, автора этого рассказа?
Какую роль вы собираетесь предложить этому вашему книжному Грину? Я не понимаю. Объяснитесь.
– Александр Степанович, вы же знаете, что мы пишем с вами очень необычное произведение. Я, конечно, не могу ручаться, но мне кажется, еще не было такого рассказа, в котором одновременно было столько авторов, да еще в таком странном положении. А разве вы сами не становились в один ряд с вашими героями, когда писали рассказ “Встречи и приключения”? Разве вы забыли как с Гарвеем, Дэзи, Ассоль, Греем, Санди Пруэлем, Дюроком, Молли вы совершили совместное морское путешествие в Зурбаган, Лисс, Сан-Риоль, Покет?
Почему же вы не можете при случае стать героем рассказа, который вы пишите сейчас?
Не забывайте, что границы реальности растворились и в нашей книге возможны любые встречи.
–Хорошо, но для чего вы сейчас приплели Макса?
Я с ним , действительно, дружил, был у него не один раз в Коктебеле, но его образ жизни абсолютно противоречил моему. Я уходил из его суматошного дома всегда с облегчением, я так уставал от его гостей, и не скрою, даже от самого Макса.
И еще. Одно дело ходить к нему пешком из Феодосии или из Старого Крыма в 1930 году, и совсем другое – в мое последнее лето в 1932 году.
Запомните, я ни разу не был у Макса после апреля 1931 года!
Не надо множить небылицы обо мне!
Даже очень хорошие писатели, такие, как Паустовский, разумеется с самыми добрыми намерениями, не удержались от фантазий о моей жизни, приписав мне то, чего никогда не было.
Разумеется, я внимательно слежу кто и что обо мне пишет, но мне мало что нравится из того, что я читаю о себе.
– Чем же вам не угодил Константин Паустовский?
– Его иногда слишком заносит.
– Вы говорите о его конкретной книге или вообще.
– И вообще и о конкретной книге тоже.
– О какой именно?
– О его повести “Черное море”.
– Но помилуйте, Александр Степанович, это одна из моих любимых книг у Паустовского. Я ее иногда даже перечитываю.
– Зря перечитываете!
– Почему же зря? Она написана с великой любовью к вам и очень чистым прозрачным языком.
– Умение писать, как вы выразились, Василий, “чистым прозрачным языком” не отменяет необходимость писать правду, а не приписывать собственные убеждения другим людям только потому, что вам так хочется!
– Вы можете навести хотя бы один пример подобного?
– Да сколько угодно! Вы же прекрасно понимаете, что под видом художника Гарта Паустовский изобразил меня, писателя Александра Грина? Книга состоит из художественных очерков и
первом же очерке Паустовский выдает сентенцию, не имевшую ничего общего с действительностью.
Он пишет:
“Гарт был тем, что принято называть «живым анахронизмом». Он выпал из своего времени. Внятный внутренний голос говорил, что пора просыпаться от пестрых снов, что пересоздание мира требует жертв и борьбы, но Гарт отмахивался от этого голоса, как спящий от настойчивого зова.
Гарт не понимал, что революция даст жизни веселое цветение и мудрость, о которых он так тосковал.
Гарт устал от прошлого, плохо сознавал настоящее, и, наконец, он не хотел ждать. Поэтому такая простая мысль никогда не приходила ему в голову.”
Здесь каждое слово лжет, каждое предложение неправдиво, начиная с утверждения, что я якобы был “живым анахронизмом”, и кончая, “что такая простая мысль не приходила ему в голову”.
Выбросите эту книгу на мусорную свалку.
– Теперь я понимаю вас, Александр Степанович, и признаю вашу правоту.
Но вы ведь знаете, я книжник. Я сам, когда перечитывал несколько лет назад эту повесть, обратил внимание на эту несуразицу. Но не забывайте, книга писалась в 1936 году, а сам Паустовский незадолго до смерти уже совсем иначе смотрел на советский строй.
– Это его не извиняет и не оправдывает. Его никто не просил писать эту книгу. Он сам захотел.
– Я не буду ее выбрасывать. Для меня она исторический документ эпохи, я ее и не воспринимаю как истину.
– Это ваше дело, – смягчился от моих пояснений Грин. – Вы хорошо помните эту повесть?
– Не совсем, – замялся я.
– Вы помните, что там есть очерк под названием “Сказочник”?
– Да, начинаю припоминать. Это уже напрямую о вас, Александр Степанович, без всяких художников Гартов.
–Так вот, я, конечно, не сказочник, тут Паустовский снова ошибается. Но я сейчас о другом.
Там художник Гарт вместе с писателем Паустовским приходят на могилу писателя Александра Грина. Не находите перекличку с нашей книгой?
– Да вы что, Александр Степанович?!
Мир тесен, перечитаю обязательно!
– То-то же, – довольно усмехнулся Грин, и его голос пропал.
Грин, я и Бегущая по волнам.
Часть третья.
Грин пишет книгу.
Глава девятая.
“Я не сказочник!”
На другое утро, перечитав очерк Паустовского “Сказочник” в его повести “Черное море”, которую Грин в сердцах советовал выбросить на свалку, я размышлял о том вселенском одиночестве и непонимании творчества Грина, сопровождавшего его с первых и до последних дней жизни как человека и как писателя.
Даже сейчас, в середине девяностых, миф о “сказочнике” Грине продолжал цвести буйным цветом.
Неожиданно в своей голове я услышал знакомый хриплый голос.
– Вы мне нужны, Василий!
Оставьте на время нашу книгу о Руэле и напишите (а я ведь знаю, что параллельно в своем уме вы уже выстраиваете другую книгу, где будет место и вам, и мне, и Бегущей по волнам), в той вашей еще только планируемой книге главу, о том, что я не сказочник, и никогда им не был. Так и напишите:
“Грин никогда не был сказочником!”
– Александр Степанович, у меня такое чувство, что со вчерашнего нашего разговора вы только о нем и думаете.
– Вот именно, Василий. Иначе вообще зачем бы вы мне понадобились?
Вашими руками я продолжу свою биографию.
Если хотите, вы мой ментальный двойник!
– Хорошо. Я сделаю это.
Что вы хотите сказать моим современникам, я все передам в точности.
– Давайте по пунктам.
Начнем с мифа, что Александр Грин – “сказочник”.
Этот миф был запущен с легкой руки советских писателей и критиков после того как в 1923 году повесть-феерия “Алые паруса” вышла отдельной книгой.
Я очень люблю эту книгу, я писал ее долгих шесть лет с 1916 года. Именно после нее обо мне заговорили, о до этого считали третьестепенном беллетристе, навсегда обреченном печататься в малоизвестных второсортных сборниках и журналах.
Но с другой стороны слава этой повести исказила представление обо мне и моем творчестве. Во мне стали видеть очередного Андерсена или Шарля Перро. Худшего сценария я и не мог представить.
После этой повести я написал “Блистающий мир”, “Бегущую по волнам”, “Золотую цепь”, “Дорогу никуда”, но ни одному этому роману по популярности не удалось затмить повесть “Алые паруса”.
Людская пошлость свела ее до примитивной красивой сказки, до красивого принца, который в нужный момент явится бедной Золушке и увезет ее на край света, где они будут счастливы, жить долго и умрут в один день.
Все, что нужно знать: это целыми днями сидеть у моря, верить в чудо, и чудо само исполнится как вознаграждение за непоколебимую веру.
Большей чуши трудно себе представить!
Эта повесть совсем не о неизбежном приходе чуда, эта повесть о неугасимости мечты, о вечном стремлении к свету, о необходимости беречь тот маленький огонек, которым тебя при рождении как подарок, как дар наделило нечто, которому нет названия.
С той злосчастной поры,о чем бы я не писал, я все равно был “ сказочником”.
Потом пришло время моего полного забвения.
Я умер в нищете, от рака желудка и туберкулеза в легких.
Но еще большей причиной моей смерти был голод и полное забвение меня и моих книг.
Я уже говорил, что время отвернулось от меня, как отвернулись от меня мои читатели, общество, советская литература, писатели, критики.
Союз писателей отказал мне в пенсии.
Горький не ответил на просьбу о помощи.
Книги мои не переиздавались, новые не принимались в печать, из библиотек изымались все мои произведения, мое имя было вычеркнуто из почти всех учебников и справочников.
Отовсюду слышалась хула, оскорбления и улюлюканье.
Вот главная причина, отчего я умер.
Я не сомневаюсь, что доживи я до “Большого террора”, меня постигла бы участь Осипа Мандельштама.
Через тридцать пять лет обо мне начали вспоминать, а шестидесятые годы назовут моим триумфальным возвращением к читателям, критикам и вообще в советскую литературу. Теперь я уже не третьестепенный писатель с грязноватой репутацией, держащий фигу в кармане, оторванный от реальности, а один из “лучших” советских писателей, хотя и по-прежнему с клеймом “сказочника”.
Пройдет еще тридцать лет, и время снова отвернется от меня.
Нет, книги мои будут по-прежнему переиздаваться, как в шестидесятые, критика станет доброжелательнее, но все равно не поймет главного, я по-прежнему буду “сказочником”, буду легким развлекательным чтивом для отдыха и снятия депрессии, буду “детским” писателем, меня даже будут “проходить” в школе, как “проходят” “Войну и мир” Льва Толстого, благодаря чему внушают отвращение к великой литературе и калечат детские души.
Читатели снова отвернутся от меня.
Мои книги перейдут в жанр “фэнтези”, или в лучшем случае жанры мистики, фантастики и приключений.
Зачем меня читать в девяностые с моим “ломаным” и “иностранным текстом, переведенным плохим переводчиком на русский”, когда появится масса произведений с захватывающим сюжетом и смыслом, лежащим на поверхности?
Я всегда трезво смотрел на жизнь, и все мои произведения “трезвы” как ни у кого.
Так вот, я абсолютно трезво предрекаю себе и в новой реальности долгие десятилетия моего нового забвения. Отдельные вспышки к моим книгам и моим прозрениям я в счет не беру. Я говорю о массовом читателе и общеустановившимся подходе ко мне российской критики.
Миф второй: Александр Грин – “великий утешитель”.
Меня трясет, когда я слышу эти слова.
С каких это пор я стал “великим утешителем”?
Люди часто подменяют понятия.
Например, сентиментальность путают с чуткостью, застенчивость с нелюдимостью, твердость с упрямством.
Так же произошло и с моими книгами.
Их называют добрыми,
светлыми и романтичными.
Говорить так – значит ничего не понимать в моем творчестве.
Есть известная притча о трех слепых, которые захотели узнать, как выглядит слон, и решили его потрогать руками, чтобы сложить о нем виртуальное представление. Один потрогал хобот, и сказал, что слон похож на змею, другой потрогал ногу, и сказал, что слон похож на колонну, а третий потрогал ухо, и сказал, что слон похож на веер.
Эта ситуация со мной, точнее, моим творчеством ( я не люблю говорить “мое творчество”, это как-то нескромно, но не найду другого слова) зеркально отражает состояние и нынешней литературной критики и критики 60-х-80-х годов.
Советский писатель Даниил Гранин, не сомневаюсь в его искренности, сказал о моих книгах:
«Когда дни начинают пылиться и краски блекнуть, я беру Грина. Я раскрываю его на любой странице. Так весной протирают окна в доме. Всё становится светлым, ярким, всё снова таинственно волнует, как в детстве», но это меня совсем не обрадовало.
– Почему же, Александр Степанович? Мне, например, очень нравятся эти его слова о ваших книгах. Я сам иногда беру под настроение тот или иной ваш рассказ и погружаюсь в него с головой, хотя, скажу честно, с моей личной точки зрения, не все ваши рассказы я люблю одинаково.
– Не надо щадить мое писательское самолюбие, Василий. Я сам, как вы выразились, не все свои рассказы люблю “одинаковой” любовью.
Дело не в “неодинаковой” любви.
Если вам нравится высказывание Даниила Гранина, то вы меня огорчаете.
Вы что же, и правда считаете, что я чистый и светлый, ничем не замутненный, романтик, чтение которого терапевтически полезно уставшей душе, и повышает настроение, как хорошая выпивка у горящего камина в сырую дождливую погоду?
Вы скользите по поверхности, как водные лыжи скользят по морской глади.
Вы видите только верхнюю часть айсберга, не замечая девять десятых его частей, скрытых под темной водой.
Кстати, у вас самих есть прекрасное стихотворение на эту тему.
– Какое стихотворение, Александр Степанович?
– Ну, как же, “Мы скользим по поверхности моря”.
– Вы и об этом знаете?
– Я все о вас знаю, Василий.
А эти ваши стихи знаю на память.
И Грин, который никогда не любил читать вслух, неожиданно для меня глухо, но с интонацией, нараспев прочитал мне:
“Мы скользим по поверхности моря.
Слава Господу – только скользим.
И,смеясь, говорим как о вздоре
О чудовищах темных глубин.
Наше дело не сплетни, а вахта.
Но однажды, ночною порой,
Мы увидим: соседняя яхта
Вдруг исчезнет в пучине морской.
Кто спасется, рассудок иссушит,
И тогда первобытный хаос,
Поразив наши ужасом души,
Даст ответ на нелепый вопрос.”
– Спасибо, Александр Степанович!
Меня всегда привлекала амбивалентность бытия.
И, когда я читаю ваши книги, я чувствую между строк вашу недоговоренность, которая тем действует тем сильнее чем больше в ней недоговаривается.
А такие высказывания, как у Гранина, только сбивают с толку. Они полезны для ребятишек, которые впервые читают ваши рассказы, открыв для себя ваше имя после хрестоматийных “Алых парусов”.
Вы ведь и в самом деле не нежный и наивный романтик, а беспощадный, злой и трагический реалист и скептик, который говорит не о неминуемой победе добра, красоты, мечты и справедливости, а о нескончаемой борьбе добра со злом, где, увы, зло побеждает гораздо чаще, а иногда добро даже изначально обречено на поражение, и тем не менее, ваши герои героические и не очень, светлые и не очень счетлые, идут и гибнут, иногда и побеждают, но дело ведь не в победе, а в том, что идут, так ведь, Александр Степанович?
– Больше никогда, Василий, не задавайте мне ваш дурацкий вопрос, почему я или Дэзи выбрала вас.
Грин отключился, и я снова остался один.
Грин, я и Бегущая по волнам.
Часть третья.
Глава десятая.
Василий ссорится с Грином.
На следующий день я все еще был под впечатлением вчерашнего разговора с Грином.
Я думал о трудном пути писателя в литературе, о том, как горько складывалась его писательская судьба при жизни Грина и после его смерти, чувствовал настоятельную потребность сказать свое слово в его защиту.
Но было у меня еще и другое чувство.
Его можно назвать крайне противоречивым.
Как читатель я очень восприимчив к манере письма, к стилистике построения фразы.
Для меня “как написано” важнее того, “о чем написано”.
Я очень люблю у Грина его рассказы, где он приближается к канонической русской речи, разумеется, при использовании всей своей мощи изумительного писательского воображения. Здесь ему почти нет равных не только в русской литературе, но и в мировой.
Я знаю, что Грин всегда тщательно работал над словом.
Его “не русская” манера письма это результат не “неряшливого” отношения к слову, а очень выверенная специально разработанная личная писательская техника.
И тем не менее, в тех рассказах, где она особенно бросается в глаза, она меня “отворачивала” от Грина.
Взять хотя бы чудесный по замыслу рассказ Фанданго, где герой переносится из голодного обезлюдевшего Петрограда зимой 1921 года в майский жаркий день придуманного Зурбагана, а возвращается во времена нэпа в сытый многолюдный цветущий Петроград летом 1923 года, причем это временной и пространственный переход он совершил с помощью “конуса”, который помог ему “войти” в картину и таким же образом “выйти” из нее и вернуться из книжного мира в мир обычной повседневности.
Идея чудо как хорошо, но язык этого рассказа временами звучит для меня, не побоюсь этого слова, чудовищно.
Не успел я об этом подумать, как тут же в моей голове раздался возмущенный голос Грина
с его характерной хрипотцой.
– Вы забываетесь, молодой человек!
Хотя в середине девяностых я, конечно, давно уже перестал быть “молодым человеком”.
Грин в ярости продолжал:
– Что вы себе позволяете?! Кем вы себя возомнили? Может вы профессиональный литературовед? Если вы воспитаны на Тургеневе, Лермонтове, Куприне, Чехове, это еще не дает вам право судить мою писательскую технику!
Я не нуждаюсь в подтверждении правоты своей манеры письма ссылками на литературные авторитеты, но тот же Константин Паустовский, книгу которого “Черное море”, по вашим словам, вы очень любили, говорил, как, впрочем, и Корней Чуковский, и замечательный еще дореволюционный критик Горнфельд и советский литературовед Вадим Ковский, что моя так называемая “косноязычность,” синтаксические сломы, то, что кажется плохим переводом с неизвестного иностранного языка – это на самом деле не ошибки, не неумение автора обращаться со словом, не его пресловутая неграмотность от недостатка классического образования, а сознательный прием, разрушающий речевые штампы и заставляющий слова вспыхивать новыми смыслами.
Даже мэтр советской литературы, ее пастырь и патриарх Максим Горький, первоначально принявший в штыки мою манеру письма, особенно, по его словам, мой “корявый язык” много позднее смягчил свою оценку, хотя и не отказался полностью от нее.
Учите матчасть, дорогой коллега, волею судьбы, избранный мной в соавторы!
– Но, позвольте, дорогой Александр Степанович, иметь мне собственное мнение, не претендуя на истину. Никто не отзывался пренебрежительно о высказываниях Льва Толстого о творчестве величайшего мирового английского драматурга Уильяма Шекспира только потому, что его оценка шла вразрез с общепринятой.
Я требую большего к себе уважения!
– Извините, мой друг. Я погорячился. Вы ведь знаете мою вспыльчивость и нервный характер. Приношу вам свои извинения. Вы имеете полное право на свою точку зрения, как и я на отстаивание своего литературного метода.Ваша искренность, невзирая на лица и обстоятельства, делает вам честь.
– Я принимаю ваши извинения, Александр Степанович. Строго говоря, в советской литературе не один вы нарочито писали таким якобы “корявым” языком.
Например, так писал Федор Панферов, читать “Бруски”которого вообще невозможно, Андрей Платонов, Борис Пильняк, Михаил Зощенко, даже Исаак Бабель свою “Конармию” написал таким “безграмотным” языком.У меня со всеми этими писателями сложились очень непростые отношения именно в силу моих литературных предпочтений относительно правил русского синтаксиса. Вы видите, я даже стал говорить “вашим языком”. С кем поведешься, – улыбнулся я.
– Но у них была другая задача. А у меня своя. Я так начал писать еще до семнадцатого года, а они только после.
– Здесь я согласен с вами, Александр Степанович.
Наша почти ссора перешла в академическую дискуссию о праве писателей тем языком, которым они предпочитают пользоваться.
– Совершенно верно, Василий. И знаете, что мне пришло сейчас на ум?
Напишите хотя бы несколько глав о Руэле своим собственным языком, в известных пределах конечно. Я обещаю не вмешиваться.
–Бог ты мой, Александр Степанович! Я ожидал, что после сегодняшнего разговора вы меня отстраните от написания книги как вашего соавтора, что я вообще потеряю ваше доверие.
– Нет, почему же, Василий. Напротив, я сегодня лишний раз убедился в правильности своего выбора.
Продолжайте нашу книгу пока самостоятельно.
А дальше – посмотрим.
И Грин отключился.
И я снова остался один.
Часть четвертая.
Василий пишет Руэля.
Глава первая.
Руэль показывает характер.
Василий, облеченный доверием самостоятельно, по крайней мере пока, без участия Грина писать книгу о Руэле, пребывал в приподнятом настроении, хотелось показать писателю, на что он сам способен без малейшей поддержки.
Вместе с тем чувство ответственности с каждым часом давило все сильнее, и первой проблемой было, что писать дальше.
Зунды, старые друзья Руэля, встретили его очень радушно, одобрили его выбор, накормили вкусным обедом.
И на этом мы с Грином тогда остановились, а потом, как известно, мы с ним рьяно обсуждали очень еще живучие мифы о Грине и обсудили его выработанную манеру письма, которую, я, мягко сказать, “не одобряю”, так как являюсь поборником синтаксиса в художественной прозе Лермонтова, Тургенева, Куприна и Чехова.
Видите, близкое общение с миром Грина и его синтаксисом подсознательно прорывается в моей собственной прозе, у меня все чаще проскальзывают инверсии. Раньше я за собой такого не замечал.
Я сидел и думал, куда дальше направить моего ( или нашего с Грином) Руэля, но пока я пребывал в утомительных и бесплодных раздумьях, которые часто навещают почти всех, даже знаменитых писателей, в том числе и самого Грина мой герой все решил за меня, даже “не посоветовавшись со мной”.
Он вызвался помочь провести расследование семейству Зундов, которое было у них давно на уме, а прибытие Руэля, еще одного крепкого молодого человека, только подтолкнуло их к решительным действиям.
Зундов давно беспокоило, хотя и редкое, бесследное исчезновение некоторых путников на лесной дороге из Кная в озерный край.
Кроме Большого озера, была еще целая цепочка малых и средних озер.
Почти все они соединялись протоками, ручейками и болотами.
К некоторым из них можно было дойти только посуху.
В четырех днях пешего пути от Кная, еще дальше, чем заимка Зундов, среди высоких гор, на берегу чистого и прозрачного озера, в скрытом от посторонних глаз очень укромном местечке находилась старая заимка контрабандистов, которых давно и безуспешно разыскивала таможня.
О существовании этой заимки было известно Зундам, но никаких дел с контрабандистами они не имели, но и сообщать таможенникам они не торопились. На все вопросы полицейских следователей они отвечали правдиво, а вопросов о контрабандистах им никто не задавал, тем более, что никто такой связи и не усматривал.
Но в один прекрасный день старику Вину Зунду пришла идея проверить, а нет ли тут какой-либо связи.
Однако дальний поход не входил в планы Зундов, теперь же, когда появился Руэль, было решено организовать маленькую экспедицию в составе опытного Зира и самого Руэля. Часть пути предполагалось пройти на лодках по цепочке связанных между собой озер, часть пути пешком, причем последние два пути пришлось бы идти по горным тропам, поднимаясь к этому самому горному озеру, которое называлось Хрустальным озером.
Путешественники должны были за три дня добраться до заимки контрабандистов, выяснить их судьбу, на следующий день отправиться в обратный путь и за те же три дня вернуться в дом Зундов.
Сборы были недолги, и утром следующего за прибытием к Зундам Руэля дня, маленькая экспедиция, снабженная всем необходимым, включая охотничья ружья, револьверы и ножи, отправилась в неблизкий путь.
Так Руэль показал мне что он парень не промах и способен удивлять своего создателя.
Грин тоже был удивлен, но в происходящее не вмешивался.
Часть четвертая.
Глава вторая.
Василий советуется с Грином.
Василий взял обыкновение каждое утро начинать с работы над книгой о Руэле.Это необязательно было заполнять чистые листы бумаги новыми событиями жизни Руэля.Это могло быть изучение жизни самого Грина, истоков его литературного творчества, поиск книг, которые ему нравились и повлияли как на человека, так и на писателя, поиск внутренних и внешних событий, которые могли подвигнуть писателя на создание того или иного конкретного произведения и тому подобное.
Грин, как было известно Василию, тоже предпочитал работать по утрам, и это совпадение Василию нравилось.
Чем более Василий вел такой незримой работы, абсолютно необходимой для “совершения” дальнейшей судьбы ( здесь он опять начинал и думать и писать как Грин с его бесконечными инверсиями) Руэля, тем настоятельнее он понимал, что без выработки философской концепции книги ему не обойтись.
Книга о Руэле не должна была стать приключенческим романом или рассказом в духе Фенимора Купера или Майна Рида, где смелые и благородные люди преодолевают бесчисленные опасности, наказывают подлых и коварных злодеев и женятся на добрых и умных красавицах.
Это и не должна быть книга о географических и научных открытиях пополам с теми же приключениями на неизведанных землях в духе Жюля Верна.
Эта должна быть книга именно в духе Александра Грина с его упорными поисками смысла жизни, книга трагическая в духе “Дороги никуда”, “Блистающего мира”, “Недотроги”, “Золотая цепь” и “Бегущей по волнам”.
Василий остановился на последней мысли.
Почему он причислил “Бегущую” к трагическим произведениям Грина?
Ведь какой лучезарный финал: счастливая жизнь молодых супругов, кругосветное долгое путешествие, новый красивый уютный дом, солнечный мир и синее сияющее море.
Или это, напротив, не лучезарный финал, а полное крушение мечты о Несбывшемся?
Но ведь глубинное содержание этого романа вовсе не исчерпывается стремлением настигнуть Несбывшееся?
Настигнуть для чего?
Чтобы его посадить в клетку как какого-нибудь соловья или канарейку?
И это дело сотворил Грин?
Как же можно так примитивно трактовать Грина?
Одно дело всю жизнь идти за мечтой, за Несбывшимся и пусть оно тебя зовет, будет недостижимым, как горизонт , который всякий раз отступает, когда ты делаешь к нему шаг.
Грин прав, когда говорит для тех, кто умеет читать между строк, что самое прекрасное в мечте это ее недостижимость, потому что ее недостижимость зовет человека идти к ней, а остановка пути или достижение мечты означает крах мечты, потому что, если не о чем больше мечтать, то для чего по большому счету тогда жить, если душа умирает, потому что огонек в ней гаснет.
Разве не так, Александр Степанович?
И Грин отозвался на мой немой вопрос, на мои мысли к нему.
– Вы попали в самую точку, хотя до сих пор книгу Шадурна так и не нашли, не так ли?
– Нет, не нашел, Александр Стеранович.
Но ведь эпиграф и без продолжения многое говорит за себя сам.
А потом есть сама книга “Бегущая по волнам” и ее финал.
Простите, может быть я, как и многие, не понимаю финал книги.
Эта книга – трагическая книга, или это оптимистическая книга, или же это оптимистическая трагедия?
– А вы сами как думаете, Василий.
– Скажу вам откровенно, Александр Степанович.
В девять лет я ее не понял. В отличие от “Золотой цепи” и “Дороги никуда”, прочитанных мной в том же возрасте и безумно понравившихся, эта мне показалась очень скучной.
Спустя тридцать лет я ее перечитал и она стала одной из самых любимых книг вообще прочитанных в моей жизни.
Я видел, что финал не исполнение мечты, а компромисс, но и этот компромисс не так уж плох, не каждому встречается на пути такая Дэзи и выходит за тебя замуж. Я бы сказал еще больше: встретить такую Дэзи это огромное счастье, это настоящее чудо, потому что как по мне в человеке самое главное это духовная близость, а не красота, изящество или ум.
Одна Дэзи стоит миллиона Биче Сэнюэль.
Так думал я первое время.
Но прошло время и я стал думать, что эта книга – оптимистическая трагедия.
Но прошло еще время, и я склоняюсь все ближе к тому, что книга о трагедии.
– Книга “Бегущая по волнам” она сама бежит по волнам, ее жанр так же зыбок и амбивалентен, как сама жизнь, как мечта, которая исполняется, как нежеланная смерть вдруг становится желанной, а желанная жизнь становится нежеланной.
Запомните , Василий: основное свойство мира – его амбивалентность.
Мир не просто изменчив, он – амбивалентен.
И “Бегущая по волнам” мой самый амбивалентный роман.
Поэтому вы были правы и в первом,и во втором, и в третьем случае.
–Что же тогда, Александр Степанович, вы скажете о “Золотой цепи”, “Дороге никуда” и вашем последнем неоконченном романе “Недотрога”.
Не кажется ли вам, что каждый из этих романов становится все более трагичным и пессимистичным?
– Так оно и есть, Василий?
– Означает ли это, что если бы вы писали сейчас новый роман, он стал бы еще трагичнее?
– Да, вы попали опять в точку, Василий.
– Но в своем мировоззрении, что человек должен бороться до конца за сохранение своего внутреннего огонька, невзирая на всю трагичность мира, который его окружает, вы не пошатнулись?
– Нет, Василий, не пошатнулся, а только укрепился.
Чем больше угроза, тем сильнее защита.
И даже внешнее поражение в борьбе
– это внутренняя победа, если огонек мерцает до самого конца, если человек не сдается.
Бороться можно и тихо, не героически.
Перечитайте мои четыреста рассказов, я нигде ни разу не написал оду пролетарской революции, ни разу не преклонялся ни перед пролетариатом, ни даже перед народом. Индивидуалист ли я?
Да, я индивидуалист?
Я против коллективизма.
Коллектив ничто, индивидуум все.
Для так называемой страны так победившего пролетариата то, что я вам сейчас сказал, это страшное преступление.
Я нигде не провозглашал открытую борьбу против пролетарита, но я не носился с ним как с писаной торбой, не заискивал перед ним, не обожествлял, ни лебезил.
В моих городах есть все слои города, но пролетариата там нет, там нет ни одного пролетария.
И я протащил это контрабандой в советскую литературу.
Это была моя борьба.
В 1932 году меня изгнали из литературы и самой жизни, но я не пошел на уступки. Я просто умер. Да, моя смерть была тихой. Никто, кроме жены, не шел за моим гробом, никто над моей могилой не произносил прощальных речей. Внешне я был раздавлен, но внутренне я победил. И если бы снова был бы поставлен в такие условия, я бы повторил все снова.
Главное в жизни, Василий, это сохранить себя, сохранить не физически, а тот свет, который при рождении дало тебе нечто, то, что существует невидимо, но существует реально.
Я ответил на ваши вопросы, Василий?
– Да, теперь я знаю, как писать книгу, Александр Степанович! Спасибо!
– Будь здоров, Василий!
Грин отключился.
Я снова остался один.
Часть четвертая.
Василий пишет Руэля.
Глава третья.
Путь к Хрустальному озеру.
Едва солнце позолотило верхушки деревьев, а маленькая экспедиция в составе кряжистого и мужественного Зира и молодого и отважного Руэля уже плыла в парусной лодке по еще темной поверхности Большого озера, направляясь к его далекому южному берегу, за которым на горизонте высились первые отроги Серых гор, где находилась таинственная заимка контрабандистов, промышлявших незаконной беспошлинной переправкой по эту сторону границы горного золота.
На борту лодки находилось все необходимое для недельного опасного путешествия туда и обратно, включая питание, оружие, палатку, веревки, альпинистское снаряжение, аптечку, теплую одежду.
Зир имел опыт горного восхождения и в своей жизни не раз бывал в Серых горах, прекрасно ориентировался
на той местности и знал все тайные тропы, чтобы не попасться в поле зрения пограничной охраны и таможни.
При всем при этом, как и все Зунды, он всегда отклонял предложения контрабандистов за вознаграждение участвовать в переправке золота в Ахуан-Скап, Кнай или куда-нибудь еще.
Зунды предпочитали не участвовать в сомнительных предприятиях, превыше всего ставя собственную честь, достоинство и репутацию.
Для молодого Руэля это было первое путешествие в далекие горы, но он был спокоен, находясь под опекой надежного и опытного Зира.
Не прошло и двух часов, как путешественники проплыли мимо места, где находился неразобранный шалаш Руэля, в котором он ночевал накануне своего появления у Зундов.
Через еще три часа лодка достигла южной оконечности Большого озера и вошла в узкую извилистую, всю заросшую камышом, болотистую и мелкую протоку, которая их вывела через два часа медленного блуждания среди затопленных стволов, упавших от старости или от бури, деревьев и зеленых крохотных тинистых островков ненадежной суши, к почти скрытому камышами входу в другое озеро под названием Камышовое, с кучей больших и малых островков в его акватории, почти сплошь покрытых осокой и теми же камышами.
Еще через полтора часа они, пройдя через все озеро, вновь вошли в новую узкую протоку, очень похожую на уже пройденную ими ранее, и снова вошли в следующее озеро под названием “Озеро Эноха”.
Это был тот самый Энох, который лет девяносто назад обнаружил это неизвестное никому очень маленькое, размером с футбольный стадион, и очень глубокое озеро, окруженное непроходимой лесной чащей, подлесок которой состоял из очень колючих кустов ежевики, переплетенных между собой.
Именно Энох открыл в Серых горах, в десяти днях перехода от Ахуан-Скапа золотую жилу, расположенную в труднодоступном и скрытом от всех глаз месте.
Умирая, Энох открыл местонахождение золотой жилы Нэфу.
Нэф нашел это золото и женился на Нерре, которая родила ему двух мальчиков, жизнь которых в итоге привела к тому, что оба брата стали разрабатывать эту жилу вместе с отцом, а после его смерти разделили дело и наладили тайную его переправку в Ахуан-Скап через границу.
Именно к этим контрабандистам сейчас держали путь Зир и Руэль.
От Озера Эноха, где им предстояло оставить лодку в тихой, скрытой от посторонних глаз, очень тенистой заводи, и по глухой тропе,прорубая себе дорогу через переплетающиеся колючие кусты дикой ежевики, пройти не один десяток миль, медленно поднимаясь вверх вдоль горного ручья, который водопадом падал с большой высоты в это глубокое темное озеро Эноха.
А дальше эта тропа должна была их вывести к первым скалистым отрогам, пересекающим этот большой и дикий лес.
Еще дальше им нужно было не упустить место, где эту лесную тропу следовало оставить, и по едва заметным ориентирам выйти на горную тропинку, вьющуюся по самому краю очень длинного и извилистого каньона под названием “Каньон дьявола”, которая дальше должна была упереться в отвесную и очень высокую скалу без всякого на первый взгляд дальнейшего хода вперед.
Они должны были найти едва заметный очень узкий проход между двумя огромными осколками обвалившейся скалы, густо заросший терновником, который должен был привести к очень маленькому и незаметному узкому лазу на высоте человеческого роста, служившего ходом в туннель, который выводил по ту сторону горной гряды на опять же почти незаметную горную тропу, которая в конце концов и должна была их привести к заимке “золотых” контрабандистов.
Прежде чем спустился вечер и солнце успело сесть за темный зубчатый лес, Зир с Руэлем успели выйти к горному кряжу и на плоской круглой площадке, служившей своеобразной ступенью к дальнейшему подъему вверх, окруженной густой растительностью колючих кустарников, разбить палатку, развести костер, поужинать и лечь спать, утомленные длинным и тяжелым переходом первого дня пути.
Часть четвертая.
Василий пишет Руэля.
Глава четвертая.
Граница позади.
Как и накануне, едва забрезжили первые лучи солнца, наши путники, плотно позавтракав, погасив костер, убрав палатку и уложив как следует рюкзаки, принялись подниматься по уходящей в горы тропе, петляющей меж огромных валунов, скалистых обломков, поваленных деревьев с вывороченными корнями, зарослей колючих кустарников, вековых дубов и вязов, нагромождений мелких и средних камней и сыпучих коварных насыпей.
В полдень Зир и Руэль, измотанные многочасовым подъемом сделали привал в тени огромной скалы на поросшем пожухлой травой небольшом каменистом бугре с чахлыми кустиками дикой брусники.
Близилась граница, до которой оставалось несколько миль, и следовало проявлять максимальную осторожность.
Лучше всего ее было бы пересечь ночью, чтобы дозоры пограничников не могли рассмотреть в бинокли нарушителей границы.
С другой стороны, ночью в горах опасность свалиться с обрыва или подвернуть ногу от неудачного шага многократно возрастает.
Зир, знающий местность как свои пять пальцев и видевший как кошка в темноте, был за переход границы в ночное время, но его беспокоило, сможет ли Руэль справиться с таким опасным переходом.
Поэтому было решено перейти границу еще в светлое время суток со свежими силами.
Путники основательно подкрепились, не разжигая костер, и решили выспаться накануне столь рискованного момента.
Было решено, что первым выспится Руэль, а затем Зир.
Каждому для сна отводилось два часа, с таким расчетом, чтобы в половине пятого начать новый подъем и до наступления темноты быть уже по ту сторону границы.
Ниша в скале одновременно хорошо защищала и от ветра, и от невидимых глаз.
Забравшись в спальный мешок, с натруженно гудящими руками, ногами и спиной, Руэль заснул мгновенно.
Хотя Зира сильно клонило ко сну, он смог продержаться до побудки Руэля, время от времени прикладываясь к горячему крепкому кофе в легком литровом термосе из нержавеющей стали.
Затем настала очередь Зира завалиться спать беспробудным сном, пока его не разбудил настойчивым толчком Руэль.
Выучка и тренированность Зира и тут проявились во всей своей характерности: хотя он не проснулся с первого слова Руэля, а только с толчка в плечо, уже через десять секунд он решительно стоял на ногах и складывал аккуратно спальный мешок.
За время сна обоих путников ничего подозрительного не было выявлено и можно было снова двигаться в путь.
В горах быстро темнеет, особенно осенью, и в распоряжении Зира и Руэля было около трех часов времени, чтобы пересечь границу и найти ночлег в относительно безопасном месте на приличном удалении от всех пограничных постов.
Для этого им предстояло через четверть мили свернуть с тропы в сторону очень опасной каменной насыпи, осторожно пройти по самому ее краю под нависшей аркой
гранитной скалы, затем спуститься с обрыва по едва заметной тропке меж каменных обломков давно разрушенного древнего холма, и, выйдя на окруженную со всех сторон колючими кустами шиповника полянку, найти на ней тропинку, ведущую ко входу в сквозную пещеру, прикрытому огромным серым валуном, выходившую на поверхность уже по ту сторону границы.
Дойдя до каменистой насыпи, путники обвязались веревками и при помощи альпенштоков шаг за шагом благополучно ее миновали, затем сделали десятиминутный привал, а после начали медленно спускаться с очень крутого обрыва, постоянно подстраховывая один другого.
Через полчаса они достигли поляны, и еще минут десять им потребовалось, чтобы найти заветную тропинку, приведшую их к серому валуну, почти ничем не отличавшегося от таких же своих “собратьев” разбросанных кругом в великом множестве.
Но лишь очень опытному глазу можно было заметить, что этот валун все же отличался от остальных.
На его западной стороне почти у самого основания была едва заметная метка в виде вертикальной белой трещинки размером менее одного дюйма, при том, что сам валун был в обхвате около двух третей сажени и имел больше пяти пудов веса.
Чтобы его сдвинуть, нужно было иметь недюжинную силу.
Зиру и Руэлю пришлось минут пятнадцать попотеть, чтобы сдвинуть огромный валун и протиснуться в постепенно расширяющийся лаз, переходящий в пещеру, где можно уже двигаться во весь рост и не задевая стены локтями и рюкзаками.
Длина пещеры была не больше десяти саженей и на другом ее конце пробивался слабый свет вечереющего неба.
Впереди у них лежал еще один подобный лаз, но до него еще следовало дойти.
Пока же следовало, используя последние полчаса светового времени как можно дальше уйти от границы и разбить в укромном месте под навесом какой-нибудь прочной скалы палатку, чтобы не зажигая огня поужинать и лечь спать.
Впереди их ждал Каньон дьявола.
Часть четвертая.
Василий пишет Руэля.
Глава пятая.
Преодоление Каньона Дьявола.
Ночь прошла спокойно, и как только рассвело, путники, основательно позавтракав, принялись по небольшой тропинке подниматься по склону каменистого холма меж зарослей дикого терновника и , все более удаляясь от границы в сторону огромной скалы, маячившей на горизонте милях в десяти впереди.
Часов через шесть очень трудного подъема растительность вокруг них изменилась: теперь их окружало низкорослое горнотравье, состоящее в основном из родиолы, горечавки и камнеломки.
Резкие порывы холодного ветра еще более затрудняли их движение, и каждый шаг вверх требовал значительных усилий.
Местами горная тропка под ногами терялась, переходя в каменистую насыпь, потом появлялась снова, пока не исчезла окончательно.
Еще последние четверть мили и они вышли на обрыв Каньона Дьявола.
Свое название каньон получил за древние слухи о том, что якобы здесь в незапамятные времена целиком бесследно пропала целая экспедиция странников и с тех пор никто никогда не смог найти ее следов и даже предложить никаких объяснений причин ее исчезновения.
Каньон был узок и мрачен.
На дне его далеко внизу царила всегда непроглядная темень, из которой не доносилось ни звука. Казалось, сам каньон спускается прямо в ад.
Никто не знал его глубины.
Стены каньона были пепельного и алого цвета, расплавленная когда-то, а теперь застывшая черная лава образовала на его стенах причудливые
очертания разных фигур, разглядывая которые при хорошем воображении можно было увидеть изображения чудовищ, диковинных птиц и животных и даже самого дьявола со злобными, ярко горящими, красными глазами на ухмыляющейся рогатой физиономии.
По обоим краям каньона вились узенькие едва заметные тропки, служившие редким смельчакам дорогой в страну золота и обратно.
А выше по обе стороны этого зловещего каньона высились футов на пятьсот две горные гряды, уходившие параллельными рядами далеко на запад.
От всей этой местности исходила какая-то угроза.
Странное молчание и одиночество царили вокруг.
Не было ни видно, ни слышно ни птиц, ни их пенья, ни насекомых, ни грызунов, ни горных козлов, лисиц или барсов.
Руэль, впервые увидевший этот каньон, невольно почувствовал, как неуютно и тоскливо ему здесь.
Даже Зиру хотелось поскорее убраться из этого места.
Путники проверили узлы на веревке, которой были связаны друг с другом и со своими верными альпенштоками пустились в медленный поход по тропинке, идущей по самому краю темной пропасти.
Часа через четыре они уперлись в сплошную высокую вертикальную каменную стену, преградившую им путь.
Слева от них горная гряда здесь отступила от пропасти сотни на две саженей, но все равно и там им путь преграждала все та же стена.
Вся эта площадка слева от них была усеяна множеством скальных обломков меж кустами все того же терновника, где им надлежало отыскать узкий проход, ведущий к пещере, начинавшейся неприметным лазом на уровне высоты человеческого роста.
Они с трудом отыскали вход в пещеру, помогли друг другу туда взобраться и через пару минут вышли из пещеры по другую сторону горы.
Теперь тропинка, постепенно расширяясь вела далеко вниз, петляя среди валунов, кустов и появившихся деревьев.
Через миль пять за поворотом дороги, сменившей горную тропу, глубоко внизу, с высоты орлиного полета перед ними открылась зеленая долина с обработанным полем, цветущим садом и красивым деревянным домом на берегу ручья с прозрачной водой.
Это и была заимка “золотых” контрабандистов, того семейства, начало которому положила любовь Нэфа и Нерры.
Часть четвертая.
Василий пишет Руэля.
Глава шестая.
Семейная история Бронзов.
Красота долины, лежавшей во впадине, окруженной со всех сторон горными кряжами, ее мирный вид с ухоженными полями, цветущим садом, деревянным домом с верандой и мансардой, из трубы которого вился легкий дымок,нитка голубого ручья, раскидистые липы, обрамлявшие парковую аллею, ведущую к ажурной арке створчатых ворот, за которыми просматривались цветочные клумбы из алых и белых роз – все это захватывало дух, успокаивало сердце и радовало глаз.
Трудно было поверить, что всего 80 лет назад здесь не было ни дома, ни сада, ни парка, ни поля, здесь не было ничего, кроме зеленой долины с дикими кленами, плакучими ивами и горного ручья с прозрачной голубой водой.
Все это великолепие родилось за восемьдесят лет, когда здесь поселилась любящая чета Нэфа и Нерры, обладающая немалым капиталом, чтобы заложить, провести, построить, развести и разбить и дом, и парк, и сад, и поле, и цветочные клумбы, и массу хозяйственных построек и дорогу, ведущую от золотых рудников сюда, к основной резиденции Нэфа и Нерры, положивших начало родовой династии Бронзов, как стали называть всех потомков этого рода за их черные, с бронзовым отливом, вьющиеся волосы и смуглый цвет кожи.
Но одного капитала было мало, требовалось вложить огромный труд четырех поколений Бронзов, чтобы картина увиденного поразила прибывающих путников. Даже Зир, последний раз бывший здесь четыре года назад, был так же восхищен увиденным, как если бы увидел это впервые.
Первое поколение Бронзов, доживших до глубокой старости и покинувших этот мир тихо и безболезненно, в окружении любящих детей и внуков, заложили прочный фундамент этого благополучного мира, несмотря на его несоответствие установленным правилам несправедливого миропорядка, не только в его внешней стороне, но, самое главное в его внутренней, невидимой, основе.
Все Бронзы, хотя и числились нарушителями закона за самовольную добычу золота и его контрабанду, никогда не запачкали свои руки и совесть какими-нибудь грязными махинациями, связанными с обманом, грабежом или убийством. Они в поте лица своего добывали золото, выращивали рожь, яблоки и капусту, охотились на диких животных, строили дом, разбивали парк, сад и цветочные клумбы, пекли хлеб и содержали конюшню.
Лишь в самом начале пути им потребовалась наемная сила на прокладку дороги, строительство дома, который затем перестроили собственными силами, вырубку диких деревьев, чтобы расчистить землю под поле, дом и сад.
За всю эту многомесячную и трудоемкую работу они щедро и справедливо расплатились и слава о них как справедливых, рачительных и трудолюбивых хозяевах распространилась далеко за пределы их местности.
Когда дети родоначальников рода подросли настолько, чтобы работать на одном уровне с Нэфом и Неррой, необходимость в наемной силе отпала сама собой, тем более, что основные виды наиболее трудоемких работ к тому времени были закончены.
Так прочно и с комфортом осели на этой далекой от цивилизации земле эти мало кому понятные и ни на кого не похожие Бронзы.
Родословное дерево Бронзов за прошедшие 80 лет дало новые побеги и в момент появления у порога их родового гнезда выглядело следующим образом:
Нэф и Нерра родили двух сыновей: старшего Данира и младшего Ринта.
Данир женился на Мире.
Данир и Мира родили одного сына Зуара.
Зуар женился на Фиде.
Зуар и Фида родили двух сыновей: старшего Адала и младшего Хеттера.
Ринт женился на Рисане.
Ринт и Рисана родили двух сыновей: старшего Лиаба и младшего Буаза.
Лиаб женился на Рози.
Лиаб и Рози родили трех сыновей: старшего Фиана, среднего Круда и младшего Блонца.
Буаз, Адал, Хеттер, Фиан, Круд и Блонц не женаты и детей у них нет.
После смерти Нэфа и Нерры на семейном совете двух ветвей рода: ветви Данира и ветви Ринта было решено, что добыча золота возлагается на старшую ветвь рода, а переправка его за границу – на младшую
На золотых приисках, или проще, золотом карьере был поставлен добротный дом, где круглый год жила старшая ветвь рода: Данир, его жена Мира, их сын Зуар со своей женой Фидой и их сыновьями Адалом и Хеттером.
За год до описываемых событий Мира умерла от болезни сердца . Данир очень тяжело пережил кончину жены, отошел от дел, передав их своему 44-летнему сыну Зуару и перебрался в более комфортные условия в долину к младшей ветви Бронзов.
Таким образом, сейчас золото добывал Зуар с двумя сыновьями Адалом и Хеттером, а жена Зуара Фида вела домашнее хозяйство.
Все продукты и все необходимое для жизни на золотые прииски в дом Зуара поставлялось из дома Ринта, который, несмотря на солидный 65-летний возраст, еще крепко держал вожжи в своих руках.
Вместе с Ринтом, где теперь жил и его старший 72-летний брат Данир, жили также: его жена Рисана, их сын Лиаб, жена Лиаба Рози и их сыновья Фиан, Круд и Блонц.
Младший 37-летний сын Ринта Буаз с юности связал свою жизнь с морем, и сейчас бороздил моря будучи капитаном одной шхуны под названием “Эола”, причем ни разу не перевозивший за всю свою “капитанскую” жизнь контрабандного груза, но сохранивший очень теплые отношения с обеими ветвями рода Бронзов.
Вот краткая история семейства, чей дом с птичьего полета далеко внизу увидели Зир и Руэль.
Часть четвертая.
Василий пишет Руэля.
Глава седьмая.
Золото открывает двери.
Еще двадцать минут ускоренной ходьбы, и наши путники в наступающих сиреневых сумерках подошли к узорчатым воротам очень красивой сквозной ограды, увитой диким плющом и виноградом.
Прощальные лучи солнца, еще пробивающиеся сквозь редкую золотую листву длинной липовой аллеи, когда Зир и Руэль по мягкому шуршащему ковру из опавших от светло-лимонных до темно-коричневых и багряных листьев только входили в нее, погасли окончательно, как только сентябрьское солнце медленно спряталось за красно-бурые отроги горного хребта.
Ворота были открыты, и сразу за ними у ажурной решетки их встретил сладкий аромат белых и алых роз, ласково кивающих им своими пышными головками.
На посыпанной желтым песком дорожке их встретило все семейство Ринта: сам Ринт, его жена Рисана, старший брат Ринта Данир, их сын Лиаб, жена Лиаба Рози, и их сыновья Фиан, Круд и Блонц.
Они сердечно приветствовали входящих, смеялись, шутили и обнимали их.
Бронзы хорошо знали Зира, а Руэля помнили еще мальчишкой, когда была жива его мать и им приходилось не раз останавливаться по разным причинам в их доме в Кнае.
Руэль тоже помнил их, но сам ни разу не был у них в этой их резиденции.
Бронзы провели друзей в дом, дали помыться с дороги, накормили сытным и вкусным ужином и при мерцающем свете горящего камина, расположившись в удобных креслах в большом зале с комнатными цветами, широкими диванами, длинным столом и книжными шкафами, завели неспешный обстоятельный разговор.
– Что привело вас в наши края? – спросил, потягивая красное терпкое вино, седой как лунь старый Данир. Его лицо, изборожденное глубокими морщинами, выражало живой и искренний интерес в равной степени к обоим путникам: и к зрелому Зиру, и к молодому Руэлю.
Он тоже хорошо знал и семейную историю Зундов, и семейную историю Дорнов, чью фамилию носил Руэль.Отец Руэля, Даян, был очень дружен с Бронзами, но после смерти жены Коры и женитьбы на Фьюге, эта дружба дала серьезную трещину, а потом и вовсе “заглохла”, хотя и не умерла совсем.
С тех пор как Даян женился на Фьюге Бронзы ни разу больше не были в Кнае у Дорнов, а отношения с Фьюгой у них не сложились с первой же встречи.
Они также ни разу не видели и младшую сводную сестренку Руэля Чикину, хотя и знали о ее рождении.
За широкими окнами сгустилась темнота, от резкого ночного ветра зашумели деревья, а в доме Бронзов все так же уютно потрескивал камин, разливая желанное тепло, раздавался смех, звенели бокалы, и задушевная беседа текла как вересковый мед.
Тихонько речь коснулась и нескольких странных исчезновений путников за на лесном пути из Кная к Большому озеру.
Как выяснилось, все исчезновения оказались мнимыми. По этой дороге изредка стали ходить очень осторожные и опытные курьеры к Бронзам, занимавшиеся получением и передачей золота через границу. Все они благополучно побывали у Бронзов и обратной дорогой возвращались иными маршрутами.
Был только единственный случай, которому не нашлось объяснения, и этот случай заставил Бронзов использовать свое золото для проведения настоящего расследования, хотя его результаты оказались разочаровывающими.
Летом прошлого года на лесной дороге из Кная на Большое озеро бесследно пропал некто Бам-Гран.
Путем наведения справок о личности этого незнакомца Бронзам удалось установить, что этот человек замешан, по крайней мере, в одной таинственной истории.
О нем говорили, что он мудрец, мистик, искуситель, обладает способностями к колдовству, понимает язык растений, птиц и животных, может перемещаться каким-то таинственным образом в другое время или пространство, часто выдает себя за другого, мистифицируя окружающих.
Ходили также непроверенные слухи, что однажды он перенесся в какой-то иной мир, где якобы существовал город под названием Петроград, голодный, замерзший и обезлюдевший, где Бам-Гран выдавал себя за главу и переводчика какой-то иностранной делегации, привезшей в этот самый зимний умирающий Петроград кучу самого разных товаров, начиная от манильских сигар и апельсинового варенья и заканчивая экзотическими тканями и гитарами.
При этом он имел при себе какой-то волшебный конус, помогающий путешествовать во времени и пространстве.
Он даже затем якобы принимал у себя в гостях уже в Зурбагане какого-то своего знакомого по имени Александр Каур, попавшего сюда в жаркий ослепительный май из своего ледяного Петрограда с помощью этого чудодейственного конуса, позволившего ему войти в пространство картины, изображавшей цветущий летний город и точно так же выйти обратно через эту картину, причем полчаса здесь обернулись для Каура двумя годами там.
– Мы не особенно этому верим, – сказал в заключение Зиру и Руэлю энергичный и еще крепкий Ринт, смакуя третий бокал виноградного рубинового вина, – но, как говорится, дыма без огня не бывает.
Его слова совпали с боем настенных часов с маятником.
Они пробили полночь.
Время было укладываться ко сну.
Гостям отвели каждому по комнате на втором этаже и они, утомленные и долгой дорогой и свежими впечатлениями, быстро заснули.
Весь дом тоже погрузился в сон.
Лишь осенний ветер завывал в трубах, раскачивал деревья в саду, и засыпал дорожки разноцветными листьями.
Часть четвертая.
Василий пишет Руэля.
Глава восьмая.
Тайна Хрустального озера
Утро было безветренным и солнечным.
Сентябрьский холод приятно бодрил тело, но поскольку завтрак решено было организовать на увитой плющом и розами веранде все были в теплой одежде:
на мужчинах были плотные брюки, вязаные фуфайки и джемпера, а на женщинах шерстяные платья и кофты, а на ногах теплые чулки и закрытые туфли.
За завтраком снова заговорили о загадочном Бам-Гране. Никто не знал по сути ни подлинной его биографии, ни настоящего места жительства, ни сколько ему лет.
Особенно всех занимало это последнее обстоятельство.
Если на лесной дороге из Кная на Большое озеро пропал именно он, а не какой-нибудь самозванец, присвоивший его имя, то ему, по всем подсчетам, должно было быть не менее ста лет, он должен был быть современником Нэфа и Нерры, родоначальников рода Бронзов.
Если он был столетним стариком, то как он мог путешествовать в таком возрасте?
Или он знал секрет вечной молодости или секрет вечного здоровья?
Эта тема казалась неисчерпаемой.
Потом за крепким кофе со сладким печеньем заговорили о прочих странностях и загадках, о возможности или невозможности путешествия во времени и перенесения в другое пространство, вспомнили, о таинственном Друде, летающем человеке, побывавшем в Сан-Риоле, и его трагической судьбе.
Затем разговор перекинулся на воспоминания жителей Сан-Риоля и театральных критиков, известных Бронзам по книгам о самых знаменитых театральных спектаклях в этом городе.
Слово за слово и вспомнили нашумевший в оно время спектакль “Золотая цепь”, о злосчастной смерти от сердечного приступа Ганнувера, коварной Дигэ,прекрасной Молли, возлюбленной Ганнувера и после его смерти вышедшей замуж за благородного Дюрока, и конечно же, о добром и чистом Санди Пруэле, главном герое, записавшем всю эту потрясающую историю, и женившемся на младшей Молли, дочери Молли и Дюрока.
Не забыли и историю гигантской золотой цепи, найденной на дне моря самим Ганнувером, благодаря которой он разбогател и построил в честь Молли свой сказочный дворец, но счастье это золото ему не принесло.
А затем по ассоциации разговор сразу пошел по двум направлениям.
Старые и мудрые Данир и Ринт вместе с женой Ринта Рисаной глубокомысленно заметили, что золото может приносить и зло, и добро, оно всегда губит незрелых людей и даже крепких душой проверяет на прочность. Испытание золотом перенести куда тяжелее, чем испытание “водой, огнем и медными трубами”. Золото безжалостно калечит и убивает людей, и слабым людям стоит изо всех сил держаться от него подальше.
Сын Ринта Лиаб со своей женой Рози поддержали мнение стариков, но заодно вспомнили и легенду Хрустального озера, чрезвычайно заинтересовавшую Фиана, Круда, Блонца, Зира и Руэля, впервые о ней услышавших.
Легенда Хрустального озера была поведана Нэфу самим Энохом, перед смертью открывшим ему же местонахождение тайной золотой жилы в горах.
В передаче седого патриарха семьи Бронзов Данира, близко друживший с Нэфом и доверявший ему Энох однажды сидя с ним у ночного костра на берегу Хрустального озера сказал буквально следующее (далее дословный рассказ Данира):
– Энох спросил моего отца: “Ты помнишь историю, рассказанную Санди Пруэлем, о том, как Ганнувер нашел в море гигантскую золотую цепь?”
“Конечно, помню”, – ответил Эноху тогда мой отец.
“ А знаешь ли ты, что существует легенда, повествующая про то, что на дне этого очень глубокого озера, на берегу которого мы сейчас сидим, спрятано золотая статуя неизвестного бога, которому поклонялось местное племя коренных жителей, которое было уничтожено, изгнано, рассеяно и ассимилировано три тысячи лет назад, когда этот материк был заселен пришельцами с другого континента, дальними потомками которого мы, все жители этой страны, являемся?”, – спросил моего отца Энох.
Пораженный отец, знающий о существовании древних рассеянных племен на континенте, но никогда не слышавший легенду о спрятанном в Хрустальном озере статуе золотого божка исчезнувшего местного племени, спросил откуда такие сведения почерпнул Энох.
На это Энох ответил, что однажды ему встретился старый индеец ( так , по крайней мере, он его назвал, ведь было известно, что раньше весь этот материк заселяли индейские племена), который умирал от тяжелой болезни, и которого Энох смог вылечить ( тут Данир мимоходом заметил: “ А вот себя он спасти не сумел”) и в благодарность за спасение индеец рассказал об этой легенде, до сих пор бытующей среди старых индейцев.
Молодой 23-летний Круд, с горящими глазами слушавший эту историю, спросил двоюродного деда:
– А пытались ли найти это сокровище на дне Хрустального озера?
– Нет, никто не пытался, потому что легенда почти неизвестна и непонятно, насколько она достоверна, да и где искать эту статую? – ответил Данир, насмешливо посмотрев на взбудораженного Круда.
– А мы побываем на Хрустальном озере? – задал вопрос самый молодой участник беседы Руэль.
–Конечно, побываем, – улыбнулся Данир. – Один час на лошадях по горной тропе вверх вон за тем кряжем и оно перед нами. Через пару часов тронемся, – и он легонько похлопал Руэля по плечу.
Часть четвертая.
Глава девятая.
Прецедент Эпиорниса.
В киевской квартире Василия, когда он сидел за “писательским” столом, в девять утра неожиданно раздался прокуренныйшголос Грина.
– Блистательно, Василий!
Ученик превосходит учителя!
– Не понимаю вас, Александр Степанович.
Я что-нибудь не так сделал? И вы решили вмешаться?
– Не волнуйтесь, мой брат по перу.
Я и не собираюсь вмешиваться.
Вы просто делаете то, что с вами делает ваш Руэль: вы полностью отбиваетесь от рук.
И мне это нравится.
– Что же вам понравилось, Александр Степанович?
– Послушайте, вы без моего вмешательства написали уже семь глав, причем, заметьте, там нет ни одного моего слова, ни одной моей идеи, все ваше, Василий. И самое интересное, что я никогда не могу предугадать, что вы сотворите в следующей главе. Вы просто непредсказуемы. Таким же непредсказуемым был и я.
Конечно, ваш язык отличается от моего, но, как ни странно, он не хуже, хотя, – тут Грин хмыкнул в усы – и не лучше.
Но это еще не все.
Я и не подумал бы мешать вашей работе, я ведь знаю, что вы сейчас размышляете над главой о Хрустальном озере, но вчера вы превзошли своего учителя. Я снимаю перед вами шляпу, Василий.
– Что именно вас так удивило во вчерашней главе, Александр Степанович?
– Вы дали моей стране трехтысячелетнюю историю! Я не просто удивлен, я поражен, Василий!
– Вы знаете, Александр Степанович, я ведь никогда раньше не писал книги, хотя вы и назвали меня “человеком-книгой”.
Я понятия не имею как пишут книги профессиональные писатели. Хотя нет, это неправда, я ведь читал об этом, но по сути мой метод идет от наития, от порыва.
Я сам не знаю, что будет дальше, что будет в следующей главе, что будет даже через абзац.
Моя книга и в самом деле пишет себя сама, я лишь ее проводник, технический исполнитель.
Иногда я с ужасом думаю, в какие дебри меня она заведет, и как я оттуда выберусь.
Я сопротивляюсь, но она меня не слушает, как не слушает седока норовистая лошадь.
– Василий, именно так я и писал свои книги. Не отчаивайтесь, вы – на верном пути.
Я сейчас расскажу вам одну историю, если вы ее не знаете.
В сентябре 1920 года в Петербург по приглашению Льва Каменева, друга Ленина приехал знаменитый английский писатель-фантаст Герберт Уэллс, он потом еще встречался с Лениным и написал книгу “Россия во мгле”, которая Владимиру Ульянову очень понравилась, но при Сталине была запрещена и изъята из библиотек, совсем как мои книги.
Обо все этом вы, конечно, знаете.
Но я вам расскажу то, о чем, может быть, вы даже не подозреваете.
Когда я в 1927 году, 70 лет назад, еще живой, но уже нездоровый, писал рассказ “Фанданго” (некоторые называют его повестью), перед моими глазами стояла встреча Уэллса с советскими писателями и интеллигенцией в Доме Искусств 30 сентября 1920 года, на которой был и я.
В известном смысле прототипом героя “Фанданго” Ершова, возмутившегося гитарами, кружевами и океанскими раковинами, был известный писатель Амфитеатров, прямо обвинивший Горького, а за ним и кремлевских властителей, включая и властителей Петрограда, конечно, в замыливании очей, причем, я внутренне был с ним согласен, но публично его на той встрече не поддержал.
Я всеми фибрами души ненавидел советскую власть, именно так, маленькими буквами и напишите потом в своем или нашем романе, когда будете передавать наш, смею надеяться, весьма знаменательный разговор.
Так вот, с удовольствием повторюсь: советскую власть я презирал и ненавидел до глубины своей души. Я мечтал о ее падении. Когда немцы, после убийства Мирбаха, решали, что делать с советами ( пишите тоже с маленькой буквы), я спал и грезил о немецкой оккупации Москвы и бегстве большевиков.
Я единственный из всех советских писателей, хотя я никогда и не был советским, которому удалось напечатать почти все в пику советской власти, я контрабандой провел почти все, что хотел, я обвел эту шушеру вокруг пальца, я запудрил им мозги, моя тихая борьба увенчалась победой, хотя внешне и оказался побежденным, но это только видимость. На самом деле я победил.
Вот почему я не равнодушен к контрабандистам, – Грин опять хмыкнул в усы. –
Но я продолжаю.
Я не собирался выступать.
Смотрел как беснуются советские писатели, как стараются угодить власти и Горькому и меня переворачивало изнутри.
И тогда я взял слово.
Но вы ведь уже хорошо знаете меня.
Я не мог прямо сказать этой власти, что я о ней думал, как не сказал прямо и Амфитеатров, ставший прямым врагом после этого и Горького и этих подлипал: Виктора Шкловского и Корнея Чуковского. Лишь бегство в Финляндию спасло Амфитеатрова от пули в застенке чека ( пишите с маленькой буквы).
Но я умею говорить иносказательно, а умный поймет.
Я встал и обыграл рассказ Уэллса “ Остров Эпиорниса”, один из моих самых любимых.
Вы ведь знаете его.
Там герой на одном острове нашел живое яйцо давно вымершей на планете птицы, самой высокой из всех когда-либо обитавших на Земле. Он за ним ухаживал, чуть ли не высиживал, и из него вылупился птенец, который вырос в пятиметровую птицу и стал охотиться на своего “создателя”, тот от него спасался как мог, и в конце вынужден был, защищая свою жизнь, убить это чудовище.
Так вот я сказал, что творение, если оно набирает невиданную мощь, начинает самостоятельную жизнь и выходит из-под контроля своего творца, может убить своего создателя.
Я говорил об искусстве.
Уэллс был поражен, ему такая интерпретация не приходила в голову.
Были поражены и все присутствующие на встрече.
Но никто из них не понял еще один подтекст сказанного.
В противном случае мне было бы не сносить головы, и не было бы в литературе ни “Бегущей по волнам”, ни “Дороги никуда”, ни ”Золотой цепи”, ни “Блистающего мира”, не было бы даже “Алых парусов”, самой известной моей книги в России.
Я ведь имел в виду не только то, что сказал вслух.
Суть сказанного гораздо глубже.
Например, тот же Горький, этот “буревестник революции” (пишите все с маленькой буквы), который в семнадцатом вдруг разразился “несвоевременными мыслями”, чтобы в двадцатом славословить большевиков, в двадцать первом покинуть Россию, а потом опять вернутся, чтобы восславить террор, разве он своей “ матерью”, “архиполезным” романом, как назвал ее Ульянов не вызвал из ада эти создания дьявола?
А разве другие писатели, журналисты, интеллигенция, одним словом, творцы не виновны в том, что родили и выпестовали этого “апиорниса”, который сейчас пожирает их кровь и убивает?
Каюсь, я и сам приложил к этому руку.
Но я быстро опомнился, отрезвел и раскаялся искренне и бесповоротно, когда увидел изнутри этот адский котел, в котором варилось варево под названием “народная революция”.
Всю оставшуюся жизнь до самых последних дней я “замаливал” свой грех, я писал то, что должно было приблизить крах этого ужаса, этого строя, этой доктрины.
– Вы открыли мне новое, Александр Степанович! Я и не подозревал о подтексте вашего выступления, хотя и знал о нем.
В свою очередь хочу поделиться и своим “эпиорнисом”( не знаю, то ли с маленькой, чтобы не прерывать “преемственность”, то ли с большой).
Я ведь поклонник классической литературы, а современную практически и не знаю, и не читаю.
Скажу больше, я только подбираюсь и к Набокову, и к Борхесу, и к Кафке, и к Джойсу.
Я не увлекался ни магическим реализмом, ни метапрозой, хотя роман Булгакова “Мастер и Маргарита” прошел у меня на “ура”.
Это, как знаете, когда один известный персонаж вдруг признается, что он и не подозревал, что разговаривает “прозой”.
Вот так и я даже не подозревал, что пишу “метапрозу” и моя книга относится к жанру магического реализма. Я даже сам термин “метапроза” никогда раньше не слышал, и его значение расшифровал только недавно, заглянув в словарь. Это как у Уэллса, когда он и не знал, какой смысл он невольно заложил в свой рассказ “Остров Эпиорниса”.
– Вот это мне и нравится в вас: чистая незамутненность, я бы сказал, даже “девственность” с поразительной искренностью. Продолжайте сами писать книгу. Я не вмешиваюсь.
Грин отключился, а я снова остался наедине со своими героями.
Часть четвертая.
Василий пишет Руэля.
Глава десятая.
Неудавшаяся поездка на Остров Туманный.
Через два часа при отличной погоде кавалькада из тепло одетых всадников верхом на вороных и гнедых лошадях не спеша двинулась на восток по широкой тропе, петлявшей меж больших валунов и диких кустов шиповника.
Тропа забирала влево, постепенно поднимаясь и втягиваясь в густую дубовую рощу, росшую на склонах рыжего скалистого гребня.
Всадников было семь:
первым ехал Лиаб, далее Данир, Руэль, Зир, Блонц, Круд, замыкал шествие Фиан.
Женщины остались дома вместе с Ринтом.
По мере приближения к озеру погода начала портиться.
На горном перевале, где тропа поворачивала вправо и уходила вниз к уже видневшемуся меж деревьев большому озеру, подул холодный ветер, а небо стало быстро затягиваться темными облаками.
Вскоре всадники спешились на небольшой, окруженной со всех сторон кустами, поляне, привязали лошадей и по очень крутой тропке осторожно спустились к самому озеру.
Оно действительно было великолепным. Вода в нем была голубого цвета, но из-за потемневшего неба стала сначала темносиней, а потом превратилась в черную. На озере появилась рябь, а потом оно заволновалось как море перед бурей и все покрылось барашками.
Со всех сторон озеро окружали горы, поросшие лесом.
Посередине его лежал большой остров, тоже покрытый растительностью.
Однако в центре острова возвышался каменистый холм с какими-то вертикальными столбами с гладкой поверхностью, стоявшими по окружности.
Это было довольно странное сооружение, и как сказал Данир, никто не знал кто, когда и с какой целью его построил.
Высказывались догадки о сакральном характере этих столбов, но никаких археологических раскопок на острове никто не проводил.
И была еще одна странность у этого острова.
Стоило кому-то появиться на берегу озера, как всякий раз начинала портиться погода, а сам остров затягивался туманом.
Вот и сейчас его вершина с каменными столбами по окружности погрузилась сначала в белесую дымку, а потом полностью утонула в сплошном тумане.
Последний раз Бронзы были на острове лет семь назад.
Тогда погода позволила им высадиться на остров, побродить по его лесу и подняться на вершину холма и даже посмотреть на загадочные надписи на неизвестном языке, покрывающие стены каменных столбов, но погода вдруг внезапно резко испортилась, подул страшный ветер, а на обратном пути поднялось такое волнение, что их парусная лодка чудом не пошла ко дну.
С тех пор никто из Бронзов не рисковал снова переправляться на остров.
По древним поверьям, его охраняло божество, то самое, чей золотой облик лежал сейчас якобы на его дне.
Начинал моросить мелкий дождь, а температура упало почти до нулевой отметки.
Пришлось срочно возвращаться к поляне, садиться на лошадей и возвращаться домой.
На Руэля и Зира, эту историю с островом слышавшим впервые, такое окончание поездки произвело глубочайшее впечатление.
Интересно, что местное название острова пережило название озера.
Если озеро получило свое название “Хрустальное” от Эноха, то название острова на нем много лет было безымянным, пока Бронзы не назвали его “Туманным” за его необычную способность погружаться в туман при приближении к озеру людей.
А примерно через час, когда всадники были уже дома, дождь перешел в ливень, но особенно грустить не приходилось: Бронзы были люди привычные ко всяким погодным неурядицам и прекрасно ладили со всеми уловками дикой природы вдали от цивилизации.
Дома всех путников, побывавших у озера и порядком замерзших, ждал вкусный ужин, грог и горящий камин.
Ужин прошел весело и оживленно.
А уже ближе к полуночи в доме погасли огни и все погрузилось в сон.
Часть пятая.
Тайна моей Дэзи.
Глава первая.
Дэзи возвращается.
Утро началось как обычно.
Я сидел за столом, заваленном листами исписанной рукописи, и ломал голову почему Руэль отбился от рук и что он еще вытворит, не ставя в известность своего автора.
А был ли вообще я его автором?
Или его писала сама Книга?
Или его писало Неопределяемое?
Иногда мне казалось, что я просто излагаю события, которые уже случились на самом деле в этой стране, существующей по ту сторону реальности, а я всего лишь добросовестный хроникер, записывающий для потомков подлинную, а не выдуманную кем-то или чем-то, историю.
И чем больше я писал эту удивительную для меня книгу, тем чаще мне так казалось.
Вот и сейчас я прислушивался к тому, что реально произошло по ту сторону зеркала, но эхо зазеркальной реальности не очень сегодня хотело проявиться в моей голове.
Что-то мешало этому проявлению.
Я чувствовал какие-то помехи для своей работы.
“Руэль подождет”, казалось, витало в воздухе.
Но ведь Грин ждать не мог!
Или случилось нечто, что внесло изменения в планы Грина и теперь роман о Руэле можно было на время отложить в сторону, оставив его на развилке дальнейших событий в семействе Бронзов?
Появились более важные задачи?
Но какие?
Чего хочет от меня Грин?
Если я не продолжу роман о Руэле, то, что тогда мне придется делать.
И я сидел и ломал голову.
Неожиданно в прихожей раздался звонок.
Я никого не ждал.
Уже несколько месяцев я жил отшельником, почти не выходя из квартиры, проедая последние сбережения, но, как ни странно, меня это не беспокоило. Меня вел мой роман. Он превратился для меня в идею-фикс, и я еще никогда не был уверен в смысле своего существования как в последнее время.
Я вышел в прихожую и открыл дверь.
На пороге стояла Дэзи, моя Дэзи.
Она была в джинсах и белой блузке, которая так шла к ее стройной фигуре.
Она засмеялась и кинулась мне на шею.
Ее объятия были сладки и сказочны.
Она сама была сказочным персонажем, хотя выглядела девушкой из плоти и крови.
Я задохнулся в страстном поцелуе, дверь захлопнулась и я оказался полностью во власти ее колдовских чар.
Я так и не успел произнести ни одного слова.
Это была Дэзи, и этим было все сказано.
Теперь я узнавал ее прежнюю, форосскую.
Бесшабашную, раскованную, незакомплексованную, веселую, непредсказуемую, живую, страстную, не скрывающую своих чувств, не обращающую внимания на условности.
Это была Дэзи, моя Дэзи!
Часть пятая.
Тайна моей Дэзи.
Глава вторая.
Пристанище для потерянных душ.
Мы блаженно лежали в объятиях друг друга.
За окном опускалась ночь.
Из открытой двери балкона вторгалось свежее дыхание осени.
Тихо играл блюз.
На прикроватном столике в огне свечей мерцало недопитое белое вино.
Голова Дэзи покоилась на моем плече.
Я вдыхал аромат ее волос и был счастлив.
Мы молчали и слушали Криса Ри.
Его “Пристанище для потерянных душ” наполняло комнату и наши сердца неизбывной тоской по Несбывшемуся и жаждой вечной дороги.
Это песня была обо мне, и, возможно, о Дэзи.
Дэзи было вовсе не обязательно быть мной, ей достаточно было быть со мной на одной волне.
Не думаю, что ее жизнь была разбитой и оеа оказалась на обочине дороги.
Главное, что я ее нашел.
Дело ведь не в ее внешности, молодости, свежести, раскованности и веселости.
Дело в другом.
Она меня ПОНИМАЛА.
Это было самое большое чудо, которое только может случиться с человеком в его жизни.
И я был счастлив.
Я лежал, обнимая Дэзи, и думал, что завтра опять потеряю ее.
Хриплый голос певца проникал мне в душу и вызывал слезы.
“Мой мир – это мили бесконечных дорог, за которыми тянется след разбитых мечтаний”, – пел он в унисон моему сердцу.
“Где ты был?”, – вопрошал он. – Куда ты теперь идешь? Я хочу пойти с тобой”.
Оставь все позади, попрощайся с минувшим и начни все заново.
Цена ошибки высока, твой опыт или невинность ничего не значат.
В этом кафе обнуляется все, что было.
– Ты плачешь?, – тихонько спросила Дэзи?
– Это песня обо мне, – прошептал я.
Дэзи прижалась ко мне, поцеловала и так же тихонько ответила:
– Я знаю, милый.
Песня закончилась и началась сначала.
Мы специально ее оставили на повтор, и нам она не надоедала.
Так мы и лежали в слабо мерцающей комнате и думали о песне, о бесконечной дороге, зовущей вдаль, о разбитых мечтах, о неприкаянных душах, тянущихся друг к другу и о нас с Дэзи.
А потом мысли мои куда-то уплыли, и я незаметно погрузился в полный покой.
Я лежал вдвоем с Дэзи, и мир перестал существовать для меня.
Это было подобно переходу в другое измерение…
Проснулся я среди ночи и посмотрел на Дэзи.
Ее глаза светились любовью, губы призывно манили к себе, и она жарко, как днем, обняла меня снова.
– О, Дэзи! – вновь зажженный ее огнем, простонал я, с головой пориная в ее медно-рыжий омут.
Наша любовь была ненасытной.
Мы, как изголодавшиеся путники, набрасывающиеся на хлеб, как умирающие от жажды странники в пустыне, кидающиеся на воду в источнике, жадно тянулись один к одному и никак не могли насладиться друг другом.
За окном забрезжило утро, и мы оба провалились в сон.
Часть пятая.
Тайна моей Дэзи.
Глава третья.
Ты пойдешь со мной?
Дэзи открыла глаза и погладила грудь Василия:
– Как же я по тебе соскучилась, Вася.
Василий обнял ее и поцеловал в губы.
– А я без тебя себе место не находил.
Только романом и спасался.
Она села на кровати, не закрываясь простыней, посмотрела ему прямо в глаза и спросила:
– Хочешь поехать вместе со мной?
– С тобой хоть на край света, – искренне сказал Василий.
– Ты не шутишь?
– Нисколько.
– А как же Киев, квартира, ребенок?
– Ребенок – это самое болезненное, но я же не бросаю его, не порываю с ним связи. А все остальное не имеет значения.
– Ты, правда, готов?
– Хоть сегодня.
– Вот так сейчас встанешь с постели в чем мать родила и пойдешь со мной на край света, ни о чем не спрашивая, полностью доверившись мне? – она засмеялась и потрепала его волосы.
– Дом человека там, где ему хорошо.
А мне хорошо с тобой.
Значит, ты – мой дом.
Какие еще вопросы.
– А на что мы будем жить?
– Продам квартиру.
– И станешь бомжем?
– Меня не волнует мой статус.
– Ну а потом, когда закончатся деньги?
– Положу деньги в банк, будем жить на проценты.
– А если банк обанкротится?
– Положу в несколько банков.
– А если все обанкротятся?
– Все не обанкротятся.
– Ну а все же?
– Пойду работать.
– Кем?
– Кем угодно. Хоть дворником.
– А что ты умеешь, еще кроме того, как подметать улицы?
– Я столяр-сборщик первого разряда. Буду собирать мебель.
– Вот как! Этот момент твоей биографии я как-то пропустила. А что еще ты умеешь?
– Могу быть репетитором, готовить детей к институту.
А не найду такую работу, пойду куда-нибудь ночным сторожем.
– А если не выйдет, вдруг мест не окажется?
– Буду мыть посуду в ресторанах и забегаловках.
– И это с твоим-то высшим экономическим образованием, с опытом работы в банках?
– Я не хочу быть больше офисным работником.
– Все это несерьезно, Василий. Как ты собираешься прокормить семью, если мы поженимся?
– Скажи, ты веришь в меня?
– Я люблю тебя, Василий.
Но не могу понять, на что мы с тобой будем жить.
– Я всю жизнь хотел писать книги. А еще стать литературным критиком, литературоведом, книжным обозревателем. Вот мое настоящее призвание. И скажу тебе откровенно: еще никогда в жизни я не был уверен в том, что нашел свое настоящее место, как сейчас.
– Мда, Василий, это серьезное заявление.
Она помолчала, что-то обдумывая.
Спустя пару минут, она сказала:
– Грин тебя хвалит. Он говорит, что не ошибся в тебе. Он решил повременить пока с написанием книги о Руэле, потому что хочет, чтобы ты переключился на другую работу, а к Руэлю вернешься позже.
– Что же это работа такая новая? В чем она заключается?
– Мы поедем пока с тобой в Крым, а дальше ты сам увидишь, – сказала загадочно Дэзи, обняла меня, поцеловала, и мы снова, как ночью, отключились от мира реальности.
Часть пятая.
Тайна моей Дэзи.
Глава четвертая.
Мы с Дэзи покидаем Киев
– Когда мы поедем? – спросил я Дэзи за завтраком.
– Как только ты соберешь вещи, – ответила она, попивая кофе.
– К чему такая спешка?
– Грин хочет тебя кое с кем познакомить.
– Не понимаю. Как это он может меня с кем-то познакомить?
– Он хочет, чтобы ты расширил роман, сделал его более панорамным. Для него это очень важно.
Он ведь многое не успел написать. И потом, прошло столько времени, многое изменилось, а люди остались все те же. Советской власти уже нет, а жить по большому счету лучше не стало. Он хочет написать самый горький роман и это должен за него сделать именно ты.
Он долго присматривался к людям, но остановился на тебе. И в этом, не скрою, помогла ему я.
Прошло столько времени, но я тебя не забыла.
Я искала тебя, Василий.
Теперь ты мой, и я тебя никому не отдам.
Она прижалась ко мне, поцеловала, и у меня закружилась голова.
Я ждал эту девушку всю свою жизнь.
– Тебе налить еще кофе? – спросила она, поглаживая мне спину.
– Дэзи, ты сводишь меня с ума, – сказал я, покачивая головой. – Ты необыкновенная девушка.
Она тряхнула рыжими волосами и засмеялась;
– Ты слишком долго был один, милый. Не говори глупости.
Она снова обняла меня и окружающий мир растворился в ее зеленых глазах.
А потом мы опять с ней сидели на кухне и я опять сходил от нее с ума.
Это было какое-то наваждение.
За обедом она сказала, посмеиваясь:
– Ты действуешь на меня как наркотик, Василий.
Ты помнишь Форос?
– Помню, но смутно.
– Это хорошо, что смутно.
Так пока и должно быть.
Придет время, ты вспомнишь все.
– А чем мы поедем, поездом, автобусом или полетим самолетом?
– Нет, мой хороший, мы поедем на моей машине.
– У тебя есть машина? – я воззрился на нее.
– А почему бы ей и не быть у меня?
– Но ты никогда не говорила мне о ней.
– А ты и не спрашивал.
– Это твоя машина?
– Да, милый.
– И ты умеешь ее водить?
– Не умела бы – не ездила.
– Как же ты ее купила?
– Тебе не кажется, – улыбнулась она, – что ты задаешь слишком много вопросов?
Она слегка потрепала мои волосы и кокетливо улыбнулась:
– Я девушка обеспеченная.
– Вот как! – поразился я.– Кем же ты работаешь?
– Я никем не работаю, во всяком случае, в том смысле, какой ты вкладываешь в это слово.
– Откуда же ты берешь деньги?
– Ниоткуда, дурачок, – и она шаловливо поцеловала меня в губы. – Всему свое время.
Я обалдело смотрел на нее.
Она засмеялась, соскочила у меня с колен и побежала в ванну в своем коротком распахнутом халатике, которого еще вчера на ней не было.
Эта девушка, положительно, умела удивлять и очаровывать.
Непредсказуемость и обаяние были у нее в крови.
Через полчаса она выпорхнула из ванны, пахнущая лавандой, розовощекая, с сияющими глазами, закружилась по комнате и запела какую-то песенку.
С ее внезапным появлением в моей жизни все во мне перевернулось, я уже не мог себе представить как жил без нее все эти годы.
– Ты упаковал вещи, которые берешь с собой?
– Да, красавица, – улыбнулся я.
– Тогда вперед! Дорога нас ждет!
Мы быстро оделись, взяли сумки и чемоданы, закрыли на замки двери и на лифте спустились вниз.
Во дворе на автомобильной стоянке красовалась вишневая БМВ.
К ней и направилась уверенным шагом Дэзи, я удивленно шествовал сзади.
Мы закинули поклажи в багажник, сели в машину, Дэзи включила зажигание и мой дом остался позади.
Впереди была дорога на Крым.
Часть пятая.
Тайна моей Дэзи.
Глава пятая.
Мы въезжаем в Крым
Стоило нашей бмвэшке вырваться за пределы Киева на трассу, ведущую к Крыму через Белую Церковь, Умань и далее, как Дэзи как профессиональный и опытный водитель, хорошо ориентирующийся на трассах, и знающий все их “подводные” камни, лихо повела свою машину, не боясь обгона, но не нарушая правил.
Я все время открывал в этой девушке неизвестные для меня грани.
Нам предстояло проехать до Южного берега Крыма, куда по словам Дэзи мы направлялись пока без уточнения окончательного места остановки по справочнику около 860 километров, Грин бы сказал и я тоже, около 530 миль, но сейчас мы не в Зурбагане, а в Украине сентября 1998 года.
Мое многонедельное отрешение от окружающего мира и происходящих в нем событий (я ведь из-за написания романа не смотрел даже новости) преподнесло мне сюрприз.
Включенное радио, или вернее, радиомагнитола, донесло неприятную новость: эхо августовского дефолта в России докатилось до Украины и ударило по гривне, валютной бирже, ценным бумагам, банкам и ценам.
Дэзи от всей души чертыхнулась не совсем литературными выражениями.
Это было не “Черт побери”, а нечто гораздо выразительнее.
Но поскольку в далеком или недалеком будущем, когда я закончу свои мемуары, где будет и Грин, и Дэзи, и эта поездка к морю, и моя удивительная полифоническая книга будет напечатана и переведена на десятки языков мира и ее будут читать на всех континентах реального и нереального мира, ее могут запретить для детского чтения из-за этого выражения Дэзи, а мне бы этого не хотелось, дети должны познавать мир разными способами, в том
числе и через мою книгу.
Итак, Дэзи чертыхнулась.
Как ни странно, она стала еще привлекательней внешне, и еще ближе внутренне.
Вот такой парадокс, понимайте, как хотите.
Меня эта новость тоже не порадовала.
Я подумал, что мои сбережения теперь закончатся еще раньше, чем я предполагал, продавать квартиру стало еще стремней, с банками и депозитами лучше теперь не связываться, но жить ведь на что-то надо, и от этих мыслей я погрустнел.
Мы мчались пока по четырехполосной трассе и спидометр БМВ за редким исключением (перед постами ГАИ и специальными знаками) не показывал меньше 100 километров, а иногда и больше.
За Жашковом дорога стала двухполосной и качество полотна ухудшилось.
Скорость пришлось сбросить до 90 километров, но Дэзи не унывала.
Ей не терпелось увидеть море.
Я и сам горел таким же желанием.
Теплый ветер в лицо (боковые стекла были опущены, а день был еще по-летнему жарким), бешеная скорость на прямой как стрела дороге, красивая и очаровательная девушка рядом за рулем автомобиля, стремительно мелькающий пейзаж из зеленых деревьев за окном и хватающие за сердце блюзы Криса Ри – что может быть прекраснее?
Грусть моя унеслась с дуновением ветра и я снова был счастлив.
Кто-то сказал, что вечное счастье не существует, но жизнь человека уже можно назвать счастливой, если в конце ее он может найти в своих воспоминаниях
хоть несколько счастливых мгновений.
Мы приближались к Умани, а поток транспорта не уменьшался, одни люди возвращались с отдыха, другие стремились застать бархатный сезон.
На редких заправках и “у бензовозов” творилось что-то невероятное. Колоссальные очереди из сотен машин стояли по несколько часов, чтобы заправить по талонам десяток литров горючего или не получить вообще ничего.Цена на бензин взлетела в пять раз.
Дэзи еще накануне запаслась несколькими полными канистрами АИ-95, но зрелище нервных людей, крики, ссоры и даже драки было не для слабонервных.
За Уманью мы свернули с одесской трассы на Первомайск и наша скорость резко упала до 20- 30 километров.Старая еще с брежневских времен советская дорога от Умани до Николаева представляла собой жалкое зрелище и была символом настоящей разрухи, живым воплощением глобальной катастрофы, разразившейся в эпоху крушения крушения “самого передового государственного строя” и наступающую эру “ первоначального накопления капитала”, которая взяла от “дикого капитализма” и “развитого социализма” все самое худшее, оставив за бортом все самое лучшее обеих социальных систем.
Дорога, местами бетонная, местами асфальтовая, на всем своем протяжении до Николаева была разбита вщент. От огромных выбоин, колей от фур, разрушенных стыков бетонных плит, высоких многослойных “наплывов асфальта” и разбитых обочин у машин летели подвески, лопались шины, горели тормоза.
А ремонтом дороги по сути никто не занимался. Властям было наплевать.
Мы плелись с черепашьей скоростью, нам было уже не до музыки и не до красот природы.
Дэзи еще больше обогатила мои знания о ее прекрасным владении богатым русским языком.
Она не стеснялась меня, я ведь уже говорил, что закомплексованность была не ее чертой.
За Николаевом до Херсона дорога стала получше, если одну аварийную дорогу сравнивать с такой же другой. Но и здесь асфальтовое покрытие серьезно страдало от колес тяжелых зерновозов и испепеляющей жары, а разметка, как и на предыдущем участке от Умани до Николаева, практически отсутствовала.
После Херсона через Каланчак на Армянск дорога немного улучшилась, но и здесь, на этом участке, были свои проблемы. Колеи от фур, волнистость асфальта и сильная,шероховатость покрытия приводили к быстрому “облысению” шин и разбиванию все тех же подвесок.
Мы торопились въехать в Крым до наступления темноты.
Передвигаться в темное время суток по разбитым дорогам, полностью лишенным дорожного освещения вне населенных пунктов и стертой разметки, было опасно для жизни.
Не проходило и недели, чтобы какой-нибудь смельчак поздним вечером не свернул себе шею вместе со всеми сидящими с ним в салоне автомобиля.
А еще некоторые фуры застывали на обочинах на всю ночь при выключенных габаритных огнях.
Вся 480-километровая дорога в Крым от Умани до Каланчака была дорогой в ад.
Не она ли вдохновила Криса Ри в 1989 году написать его потрясающий мрачный шедевр “The Road to Hell”, одну из самых любимых моих песен, подумал я.
И неожиданно Дэзи,словно прочитав мои мысли и ощутив мое желание, поставила кассету с эти блюзом.
Мы будто бросали вызов судьбе, мы ее дразнили, мы ей кричали “ попробуй возьми нас!”, “накось, выкуси”, “мы еще поборемся, злая тетка”, хотя она, эта судьба, была никакая не тетка, но то, что злая – это уж точно.
Был уже поздний вечер, когда мы миновали Каланчак, проскочили Перекопский перешеек и Армянк и въехали а Джанкой.
Дэзи провела за рулем автомобиля почти 12 часов, ей требовался отдых, да и мне тоже.
Нужно было остановиться и переночевать.
Но главное было уже сделано: мы были в Крыму!
Часть пятая.
Тайна моей Дэзи.
Глава шестая.
Отель, откуда не возвращаются
Город был продолжением ада.
Плохо освещенные улицы, раздолбанные
дороги, полное отсутствие сервиса, заплеванные тротуары, пустые бутылки на обочинах, горластые пьяные у переполненного вокзала, повсеместные мусор и грязь, темные личности в подворотнях и ни одного кемпинга или отеля, где бы можно было переночевать.
Лишь темная и унылая гостиница “Карпаты” на центральной улице с разбитыми фонарями и поломанными телефонными будками, у порога которой толпились качки с массивными перстнями на пальцах и такими же золотыми цепями на груди – это все, что нам мог предложить совковый обшарпанный город.
Не замедляя хода, мы промчались мимо тошнотворного места и постарались как можно скорей вырваться за пределы этой чудовищной фантасмагории.
– Здесь нам ловить нечего, Василек, – взмахнула рыжей копной Дэзи, – уходим на Симферопольскую трассу, – и она круто повернула руль.
Мы броском вырвались из тисков Джанкоя и вырвались на нужную нам дорогу.
Минут через двадцать мы затормозили у обочины недалеко от придорожного работающего шалмана, где уже стояли на приколе четыре огромных фургона дальнобойщиков.
Крис Ри допел своим бесподобным волнующим голосом свой легендарный магический блюз “Looking For The Summer” и Дэзи с сожалением переключилась на радио, чтобы узнать новости о погоде на горных перевалах, пробках и ремонтах дороги.
Она искала нужную частоту, но стоило шкале замереть на найденном, как случилось странное.
Голос, передававший сводку погоды, исчез, фары машины мигнули, и в салон вдруг ворвались первые аккорды знаменитой мистической песни “Hotel California” группы “Eagles”.
Написанная на стыке разных стилей (примерно как пишется мой роман самодовольно отметил про себя я) песня моментально захватила нас.
Как потом объяснила Дэзи, прекрасно разбирающася в музыке и ее влиянии на человеческое восприятие на глубинном уровне, эта музыкальная композиция является классическим образцом софт-рока и кантри-рока с элементами поп-рока, регги и хард-рока.
Она профессионально объяснила ( правда, я, слабо разбирающийся в музыкальных терминах, не все понял), что в этой песне кантри-рок заметен в общей мягкости звучания, акустическом вступлении и мелодизме, сильные мотивы мексиканского регги звучат в гитарном ритме, а финал гитарного дуэта уходит в хард-рок.
Помимо этого мощного, прямо таки фантастического воздействия музыки, не менее могучее воздействие на восприятие человека оказывает и звучание слов, их повторяющийся ритм, причем знание английского тут не обязательно.
Но если человек еще знает и английский достаточно хорошо, чтобы понимать смысл слов и того, что стоит за ними, то песня просто творит невероятное.
Тут Дэзи проговорилась, что эта песня по уровню воздействия не уступает музыке фанданго, впрочем, как не уступают фанданго и композиции многих песен Криса Ри.
Я невольно обратил внимание на эту случайную оговорку Дэзи и подумал, что это неспроста.
Но Дэзи продолжала развивать свои глубокие мысли, а я всегда по жизни увлекаюсь такой глубиной, и я опять был всецело в ее власти.
Дэзи говорила о до сих пор продолжающихся дискуссиях, что именно скрывается за мистическим сюжетом песни, что такое этот отель, символом чего он является, почему алкоголь не продается в нем с 1969 года, может это совсем не алкоголь или не только алкоголь, ведь “spirit” по-английски это и “дух” тоже.
В декабре 1969 закончилась романтическая эпоха хиппи ( после трагедии в Альтамонте и убийств банды Мэнсона).
Она много еще чего мне рассказывала, а я смотрел на нее и думал, что эта девушка никогда не перестанет меня удивлять.
А еще я подумал, что все последние песни, как она вернулась ко мне, о нас, о нашей судьбе, о нашей дороге, с которой уже никогда не свернешь и не повернешь назад.
И как эти песни магическим образом появляются сами собой и в нужное время.
Будто кто-то ведет нас, и наш путь предопределен свыше.
Мы с ней уже в этом самом “Отеле “Калифорния”, куда можно войти, но откуда нет выхода.
А Дэзи все говорила.
Она объясняла, что эти музыкальные структуры работают с человеческим подсознанием через циклический завораживающий автоматизм, через бесконечный зацикленный по кругу аккордовый перебор, который цепляет человеческий мозг и заставляет человека впадать в транс, меняя его восприятие окружающего мира и расширяя его ментальные возможности.
Человек, впадающий в транс, перешагивает грань между реальным и нереальным, он уходит в Зазеркалье.
Я слушал ее как откровение.
Откуда она все почерпнула это?
Из какого источника?
Кто был ее учителем?
Какие книги она читала?
Какие препятствия прошла?
У меня не было ответов.
Я только молчал, слушал и смотрел на Дэзи.
Дэзи остановилась.
Она посмотрела на меня и улыбнулась своей милой, доброй и шаловливой улыбкой.
С нее слетела вся серьезность и мудрость веков.
Она потрепала мои волосы, прижалась ко мне, обняла и поцеловала.
– А теперь спать, Василек.
Давай укладываться.
Мы раскинули сиденья, укрылись одеждой и заснули сном праведников.
Часть пятая.
Тайна моей Дэзи.
Глава седьмая.
Что же сказала Дэзи?
Вымотанные долгой дорогой за предыдущий день и поздно уснувшие мы открыли глаза, когда солнце уже стояло высоко в небе и начинало по-летнему припекать.
Наскоро приведя себя в порядок, мы основательно подкрепились в татарском шалмане, недалеко от которого стояли, встретив водителей тех самых фургонов, которые послужили нам своеобразным прикрытием, где поели еще дымящегося бараньего плова, принесенного на громадном блюде с обязательным к плову “чир-чиром” (салатом из тонко нарезанных помидоров и лука), затем от души напились очень вкусного сборного травяного чаю с легким лимонным ароматом, настоянного в большом фаянсовом чайнике, к которому мы выбрали три варенья: одно – из инжира, другое – из лепестков роз, а третье – из кизила. А на десерт мы наслаждались мускатным зелено-желтым виноградом и крымскими сахарными дынями.
Все это священнодействие для желудка происходило на мягких подушках и коврах под звуки старенькой автомагнитолы хозяина шалмана, пожилого татарина. Татарская грустная “Эй, гузель Къырым” сменялась то татарской шуточной “Арабаджи”, то турецкой зажигательной “Шимарик” в исполнении сверхпопулярного Таркана, то разухабистой русской, набравшей бешеную популярность, песней Натали “Ветер с моря дул”.
Мы уплетали нашу дыню, когда за окном притормозила черная девятка.
Тройка дальнобойщиков, неплохих крепких ребят, видимо, отставших от своих напарников, только что покинувших нашу стоянку, доедали шурпу и лагман.
Из девятки выскочили четверо парней и направились к нам.
Я заволновался, как и наши соседи.
Но Дэзи сохраняла поразительное хладнокровие.
Она как ни в чем не бывало, была вся сосредоточена на поедании дыни.
Четверка отморозков в кожаных куртках нагло вошла в дверь и остановилась, оглядываясь вокруг.
Их целью, предположительно, была наша бмвэшка.
“Чья “вишня”?”, – спросил один из них, наверное, вожак стаи, молодчик с насупленным взглядом.
Дальнобойщики вскочили на ноги и напряглись
Я не на шутку растерялся.
Хозяин шалмана и два его помощника встревоженно смотрели на вошедших.
В этот момент раздался уверенный и одновременно умиротворяющий голос Дэзи:
– Спокойно, ребята.
Не шумите. “Вишня” моя.
Пойдем выйдем.
Я тоже, как и дальнобойщики, вскочил с побелевшим лицом, но Дэзи мягко, но властно, положила мне на плечо свою руку и сказала:
– Не волнуйся. Все будет хорошо.
А затем, обернувшись к трем дальнобойщикам, уже стоявшим с монтировками, повторила:
– И вы не волнуйтесь. Оставайтесь на месте.
Затем прошествовала мимо опешивших всех присутствующих в шалмане мужчин вышла наружу и направилась к своей машине.
За ней удивленно двинулась вся четверка качков.
Я вышел из шалмана и увидел нечто странное.
Дэзи негромко сказала всего несколько слов, которые я за расстоянием не расслышал, и вся четвёрка послушно вернулась к своей девятке, села в нее и убралась в сторону Джанкоя.
Дальнобойщики, стоявшие со мной рядом, были поражены не меньше меня.
Дэзи, улыбаясь, подошла ко мне и сказала:
– Что у нас еще на десерт? Я очень хочу медовую пахлаву, чурчхелу и рахат-лукум.
Я ошеломленно спросил Дэзи:
– А что ты им сказала?
Ответ на этот вопрос очень интересовал и наших дальнобойщиков.
Дэзи, продолжая улыбаться и возвращаясь к дыньке, очень мило произнесла, копируя кота Леопольда:
– Ребята, давайте жить дружно!
Дальнобойщики вернулись к своей трапезе, иногда поглядывая на Дэзи.
Вид у них был все еще изумленный, но вопросы они не задавали.
Я с Дэзи ел восточные сладости и снова пил травяной чай, но в голове у меня все время крутилась одна мысль:
“Что же сказала Дэзи?”
Потом мы купили целую упаковку бутылок с минеральной водой, потому что начиналась страшная жара, а путь предстоял еще долгий, тепло попрощались с дальнобойщиками , сели в машину и покатили на Симферополь, приближаясь к Черному морю.
Часть пятая.
Тайна моей Дэзи.
Глава восьмая.
Новая загадка Дэзи.
Было около девяти, когда наша бмвэшка покинула гостеприимный шалман и рванула по Симферопольскому шоссе.
За окном расстилалась сухая выжженная степь.
Жара только усиливалась.
Знойный ветер врывался в открытые окна, не принося никакого облегчения горячему изнемогающему телу.
Все время хотелось пить, хотя прошло не более часа, как мы от души напились знаменитого травяного чая.
Может быть, увлечение чурчхелой и прочими сладостями было излишним и его стоило перенести на потом?
Так или иначе, мы хлестали тепловатую минеральную воду “Крымская”, потому что нас терзала страшная жажда.
Как оказалось потом, 5 сентября 1998 года в Крыму стало самым жарким днем за всю историю наблюдений: температура воздуха поднялась почти до 31 градуса.
Еще этот день сохранился в памяти всех футбольных болельщиков России и Украины, потому что в рамках какого-то там чемпионата сборная Украины выиграла у сборной России матч со счетом 3:2, но я не был футбольным болельщиком и не имел тогда никакого понятия ни о состоявшемся матче, ни о его результатах.
Мы мчались к морю, но на нашем пути лежал Симферополь, где случилось еще одно странное происшествие.
За пару десятков километров до въезда в город, в засаде стояла машина автоинспекции.
Увидя шикарную вишневую бмвэшку, эти стервятники автотрассы решили поживиться беззащитной, как они считали, жертвой, тем более, что за рулем сидела молодая красивая
женщина, а рядом с ней довольно пожилой очкарик интеллигентного вида. Самодовольный инспектор с лоснящейся от жира физиономией, сальными глазами навыкате и выпирающим брюхом небрежно поднял жезл, затормозив нашу машину, и вальяжно подошел к ней.
Еще предвидя это, Дэзи полностью закрыла боковое стекло со своей стороны и спокойно дождалась пока это чмо не приблизилось виляющей задом походкой к нашей машине.
Затем она ровно на дюйм опустила стекло и посмотрела прямо в глаза этому шакалу.
Шакал поднял вялую руку к фуражке, невнятно представился и потребовал документы.
Дэзи не спеша, как в замедленной съемке, достала из бардачка талон и показала его через стекло прямо в физиономию этого урода.
При этом она не отводила от нее своего пристального взгляда.
Физиономия покрылась багровыми пятнами, по ней побежали струйки пота, рот у нее полуоткрылся, а глазки часто заморгали.
Шакал вытянулся в струнку, отдал честь и отрапортовал:
– Проезжайте!
Дэзи, не глядя на эту статую, уверенно включила зажигание, отпустила сцепление и наша машина буквально рванулась с места, окатив глотающий воздух памятник облаком пыли.
Как и пару часов назад, у меня пересохло во рту, и я только смотрел на Дэзи, ничего не понимая.
Наконец, я спросил:
– Что это было, Дэзи?
Дэзи мне улыбнулась снисходительной улыбкой, как взрослые разговаривают с маленькими детьми:
– Ничего, милый. Он просто ошибся адресом.
Через несколько минут мы въехали в Симферополь.
Окружной еще не было, и нам пришлось сбросить скорость и непрерывно лавировать в бесконечном потоке транспорта.
Город задыхался от жары, машин и людей.
Раскаленный асфальт стал мягким и липким.
Вокруг тащились переполненные троллейбусы, в которых изнывающие от жары пассажиры висели друг на друге и проклинали свою судьбу.
У рынков, на улицах и площадях людская толчея создавала неистовые водовороты, которые засасывали и выплевывали обратно измятые человеческие фигуры.
Отовсюду из всех ларьков, кафе и легковых автомобилей звучали блатные песни, но всех перекрывали песни группы “Лесоповал” “Воруй, Россия!” и “Я куплю тебе дом” и песни Михаила Круга “Владимирский централ”, “Девочка-пай”и неумирающие хиты Кая Метова начала девяностых “Position N 2” и “Вспомни меня”.
Но стоило нам проскочить забитый автовокзал с его кишащей толпой и пропитанной бензином и выхлопными газами атмосферой и выйти на Ялтинское шоссе, как впереди у самого горизонта замаячили первые отроги далеких гор.
Часть пятая.
Тайна моей Дэзи.
Глава девятая.
Я нахожу книгу.
До Ангарского перевала, где мы планировали немного перекусить и отдохнуть, по подсчетам Дэзи ехать было минут сорок.
Постоянно приходилось обгонять старые троллейбусы, идущие из Симферополя на Алушту и Ялту, и неповоротливые фуры с разными грузами, а еще и поток легковушек только увеличивался, ведь бархатный сезон в Крыму любили многие.
Выжженная степь сменилась предгорьями.
На горизонте справа медленно появлялся горный массив Чатыр-Даг, а слева первые отроги Долгоруковской яйлы и горы Демерджи.
Воздух становился чище и прохладнее.
Мелькали одноэтажные домики, начинающие уже желтеть поля, кусты и деревья, иногда прямо у дороги располагались фруктовые развалы, где продавались дыни, арбузы, виноград, сливы, персики, яблоки, груши, финики, курага, урюк и изюм.
За Перевальным дорога круто пошла вверх, постепенно углубляясь в шатер из дубовых, буковых и грабовых деревьев, и стала сильно петлять.
Мотор натужно ревел, машина карабкалась к перевалу.
Еще тройка крутых поворотов и мы въехали в его плоскую седловину, замыкавшуюся с запада скалистыми обрывами Чатыр-Дага, а с востока – лесистыми склонами Демерджи.
На этой площадке рядом с постом ГАИ и троллейбусной остановкой было многолюдно. Кто проходил контроль, кто ждал троллейбус, кто покупал домашнее вино и вязаные шапочки на импровизированных рынках, здесь же стояли ларечки и будочки, где можно было поесть шашлык или купить чебурек.
Мы с Дэзи ограничились несколькими чебуреками с мясом и сыром и парой чашек татарского чая.
Затем мы перегнали машину поближе к турбазе “Ангарский перевал”, где прямо под дубами и буками находились массивные смотровые беседки из потемневших от времени бревен с тяжелыми столами. Из беседок открывался прекрасный обзор на Алуштинскую долину, гору Демерджи и синеющее вдали море.
Таких беседок было много. Мы выбрали самую дальнюю от дороги, нам хотелось тишины и покоя. Мы очень устали от людского гама и блатной
музыки.
Мы шли по тропинке, одетые в теплые куртки, потому что ветер был очень холодным.
Выбранная нами беседка была очаровательной, а еще в ней и никого не было.
Нас это устраивало.
Мы сели за стол, обнялись и стали смотреть на долину, горы и такое долгожданное море.
Я поцеловал Дэзи и вдруг увидел на дальнем конце стола тонкую лежавшую книгу в мягком переплете с серой обложкой, на которой было что-то изображено.
Я сказал Дэзи:
– Там какая-то книга, наверное, кто-то забыл, давай посмотрим.
Я вышел из-за стола, обошел Дэзи, смотревшую на книгу и подошел к дальнему краю стола.
На обложке в ее верхней половине большими черными буквами было написано название книги:
“ГДЕ РОЖДАЮТСЯ ЦИКЛОНЫ”, над названием тоже черными, но поменьше:
“ЛЬЮИС ШАДУРН”, ниже названия были изображены гнущиеся под сильным ветром почти до земли терракотовые пальмы, а ниже рисунка сначала два слова: “Ленинград” (слева) и “Москва” ( справа), а еще ниже, опять большими:
“19-КНИГА-24”.
Это была та самая книга, которую я нигде не мог найти уже два месяца.
Мгновение спустя ко мне подошла Дэзи, взглянула на обложку, улыбнулась, взяла ее в руки и сказала:
– Вот видишь, Василек, в жизни нет ничего невозможного”.
Часть пятая.
Тайна Дэзи.
Глава десятая.
Амбивалентность цели.
Теперь нас было трое: я, Дэзи и книга Люиса Шадурна “Где рождаются циклоны”.
В один миг изменилось все.
Хотя внешне не изменилось ничего или почти ничего.
Появилась только книга.
А все остальное осталось прежним.
Я взглянул на Дэзи и спросил, обнимая ее, все еще державшую книгу и смотревшую на гнувшиеся до земли от сильного ветра терракотовые пальмы:
– Ты ничего не чувствуешь?
– Чувствую, Василий. Все изменилось. И мне холодно.
Резкий холодный ветер бил нам в лицо.
Мы замерзали, и это была правда.
Но холодно было не только снаружи.
Холодно было ВНУТРИ.
И мы должны были понять это.
– Давай уйдем отсюда, Дэзи. Сядем в машину и поедем дальше. И возьмем эту книгу.
Мы покинули беседку, подошли к машине, сели, завели мотор и поехали к морю.
Но холод, внутренний холод, не отпускал нас.
Этот холод исходил от книги.
В ней было что-то такое, чего мы с Дэзи еще не понимали.
Не понимала ни она с ее загадочными возможностями, не понимал ни я, человек-книга, человек, закончивший институт, где изучал не просто бухгалтерский учет и теорию вероятности, а еще и философию, правда она была материалистической, но тем не менее, все же философией.
Мы спускались по дорожному серпантину под дубами и буками, Дэзи внимательно следила за дорогой, но я видел, что она размышляет о книге.
Я тоже думал о книге.
Почему она нашлась?
Почему именно сейчас?
Почему все изменилось?
Почему мы изнутри продолжали мерзнуть?
Если холод исходил от книги, то почему она его излучала?
Отчего Грин использовал ее для своего эпиграфа к роману “Бегущая по волнам”?
И что именно не поняли люди, читавшие эту книгу Грина.
Надо было сделать остановку, чтобы разобраться, может тогда мы с Дэзи перестанем мерзнуть.
Через некоторое время мы увидели подходящий “карман”, въехали в него, выключили мотор и открыли книгу.
Мы не собирались читать ее всю от первого до последнего слова, мы хотели найти главу, где были строки, которые Грин использовал для эпиграфа, а именно:
“О, Дезирада, как мало мы обрадовались тебе, когда из моря выросли твои поросшие манцениловыми деревьями склоны.”
Мы нашли эту главу.
Она была совсем короткая и так и называлась “Дезирада”.
Как я уже выяснил еще в Киеве два месяца назад, когда начинал бесплодные поиски этой редкой книги, выпущенной единственный раз в 1924 году тиражом всего в полторы тысячи экземпляров и по чистой случайности приобретенной Грином в Феодосии у букиниста в 1925 году, это название карибскому острову дали моряки Христофора Колумба, истосковавшиеся за многие месяцы плавания по твердой земле, и затем горько обманутые в своих надеждах.
Но название “Дезирада”, что означает “желанный”, “желанная”, так навсегда и закрепилось за островом.
И вот теперь перед нами был целиком весь текст этой маленькой главы.
И мы с Дэзи, склонив наши головы над страницами книги, читаем одновременно:
“Дезирада
Двенадцать дней морского пути оканчиваются. Двенадцать дней под широким сводом неба. Ясные дни на палубе; мечтания в полудремоте среди лазури. Мелькает золотистая спина летучей рыбы на гребне волны.
На пакетботе создается особый мир, который перемещается вместе с вечной линией горизонта. Время и пространство упразднены.
Пакетбот это царство иллюзий. Переход по морю подобен волшебнику. Рождаются миражи. Их мнимые образы озарены светом вечности.
Зачем оканчивается переход? Разве нельзя всю жизнь плыть в этой безбрежной лазури?
Но всему бывает конец.
Длинная серая полоска показывается на горизонте; зеленоватый пар поднимается над водою.
Это земля!
Это Дезирада!
Когда-то мореплаватели окрестили этим красивым именем так долго жданный остров. А мы теперь мечтали о желании, которому нет конца, о корабле, не находящем пристанища, о путешествии без срока. О, Дезирада, как мало мы обрадовались тебе, когда из моря выросли твои поросшие манцениловыми деревьями склоны.”
Потом мы снова, не сговариваясь перечитываем эту главу снова, уже не глотая слова залпом, а вдумываясь в каждое слово, каждое предложение, стараясь понять скрытый, неуловимый, ускользающий смысл, стоящий за этими буквами.
Затем мы поднимаем головы и смотрим друг на друга.
Наши лица бледны.
В наших глазах слезы.
Теперь мы понимаем и книгу Грина “Бегущая по волнам”, и книгу Шадурна “Где рождаются циклоны”, и новую книгу, которую хочет моими руками написать Грин, и почему именно сейчас, когда мы у самой цели, у синего долгожданного моря, плещущегося фигурально в двух-трех шагах от нас, эта книга нашлась.
Но холод уходит.
Мы вытираем слезы, обнимаемся и молчим.
А затем Дэзи включает мотор и мы мужественно едем вперед.