Куликовская битва принадлежит... к символическим событиям русской истории. Таким событиям суждено возвращение. Разгадка их еще впереди.". Александр БЛОК.

Я за то, чтобы люди ездили на Куликово поле. И южнее его, в тихие и мудрые русские города Ефремов, Задонск, а особенно - в Елец, ручейково веселый по весне, зеленый и деятельно-пыльный летом, душисто-яблочный золотой осенью: город представляется тихим и кротким, а на деле-то... В критические для отечества дни случалось как-то так, что Елец, словно из-под земли выросши на вражьем пути, вставал во весь рост, ощетинивался оружием, превращался в город-порог, перешагнуть за который оказывалось гибельно. О Елец споткнулись фашисты: взять-то взяли, но владычество их в городе продолжалось ровно четыре дня. Те же фатальные четыре дня провели в Ельце и белые, отчаянные всадники дивизии Мамонтова, а когда-то прежде, совсем прежде, не пятьдесят, а пятьсот пятьдесят лет тому назад...

На холмистой околице города, на горе стоял великий Тамерлан. Стоял и смотрел - завоевателей почему-то частенько тянет постоять, покрасоваться на какой-нибудь горе. Хлебом их, кажется, не корми, но подай ты им хоть какую-нибудь гору, а возле Ельца как раз оказалась гора. Вполне подходящая. И, должно быть, отсюда, с горы, виделась, грезилась Тамерлану Москва, а там, за Москвой, - сказочно богатая, сытая и уже тогда становившаяся умилительно комфортабельной Европа. Елец - это полпути от родного Тамерлану Самарканда до Парижа. До Европы отсюда даже ближе, чем до дома, и быть Ельцу перевалочным пунктом, чем-то вроде путевого столба, обозначающего, сколь обширны и велики его, Тамерлана, помыслы и намерения и сколь неоглядны владения, принадлежащие его царству. Но Тамерлан повернул назад отсюда, от Ельца. Именно отсюда: самою судьбой, видимо, предначертано было Ельцу стать городом, на просторной степной околице которого захватчики чужих земель вдруг, по причинам, отнюдь не от них зависящим, начинали понимать что-то, трезвели и понемножечку прозревали. Говорят - и это до сих пор можно услышать в елецком соборе из уст дряхлых всезнающих бабушек, - что здесь, под Ельцом где-то, вьюжной ночью к нему, к Тамерлану, явилась русская богоматерь и она-то, именно она, каким-то одним ей известным способом усовестив его, понудила повернуть свое войско вспять и уйти домой, по крайней мере на время отказавшись от европейских вожделений. А трезвые историки утверждают, что дело обстояло проще: в тылу захватчика начиналась очередная грызня, а с фронта, объединившись с соседями, его донимали конные и пешие ельчане. Вот и пришлось...

Словом, ехать надо сюда. Ехать на Куликово поле и потом южнее, в маленький и гордый Елец, в заколдованный город, о котором Россия не смеет не помнить. Развлечься, если хочется отдохнуть и развлечься. Поклониться праху и теням людей, которые, как могли, стерегли свой город, свою страну, и не помышляя об этом, быть может; а может быть, и помышляя - обороняли Европу: Париж, которому до них не было дела, высокомерный Лондон и ровный плеск атлантического прибоя.

Поезжайте. Пройдитесь по холмам легендарного поля. Приласкайте, приветьте отважный город Елец: гимназию, где учился русский писатель Иван Бунин, дом Михаила Пришвина и еще один дом, дом, в котором, как об этом упорно твердит молва, проездом на Кавказ останавливался Пушкин. И церкви - русский классицизм, который, перенесшись из столицы в уезд, неожиданно становился каким-то ручным и домашним. И холм Аргамач, на котором топтался конь Тамерлана, Тимура. Долгое время Елец служил для России воротами на восток, и, широко распахнутые для торгового гостя, для друга, они закрывались наглухо, если на горизонте появлялся, показывался враг.

Русская история развивалась, я бы сказал, трагически симметрично: на каждого полководца, офицера или солдата, шедшего на нас с запада, в среднем приходился один солдат, офицер или полководец, рвавшийся в наши пределы с востока. Страна, призванная соединять, соединить Европу и Азию; страна, исторический удел которой - рано или поздно синтезировать их культуры, их искусство, их нравственные понятия и традиции во что-то нерушимое и целое, на протяжении тысячелетия исподволь верша то, что предначертала ей история, одновременно была вынуждена постоянно становиться преградой для захватчиков, устремлявшихся то с запада на восток, то с востока на запад. И все это растянулось на тысячу лет: отбивается русский человек от кого-то с востока, потом - от кого-то с запада, и опять надобно ему тревожно и зорко глядеть на восток... Долго-предолго так жили. Ведь и последняя война кончилась, по сути дела, не в мае, а в сентябре 1945 года, не на западе, а на востоке. И важно восстановить историю, воссоздать ее в нашем сознании: к полноте знаний стремимся, мир познавать хотим всесторонне.

Во имя полноты знаний на Куликово поле и едут. Начали ехать сюда после многолетнего перерыва - долгих лет, в течение которых стояло оно безлюдным, и только свежий донской ветерок гулял по нему да барабанили дождики по темной колонне столетней давности обелиска и по кровле церкви, построенной здесь накануне первой мировой войны известным русским архитектором. А до милого Ельца волна странствующих и путешествующих не докатилась еще, и живет этот город, пренебрегая собою, не зная себе цены. Устремил в небо колокольни великолепных храмов - полуразрушенных, конечно. В порыве какого-то странного строительного недоумения разворотил мостовые, словно кто-то нарочно постарался сделать улицы и площади понеказистее: сойдет, мол, и так. И, по-моему, город не ждет даже гостей. А гости-то приедут. Непеременно приедут, и через несколько лет Елец осенит такая же благодать, которая наконец осенила Суздаль, - станет он одной из столиц отечественного туризма. Не может не стать, я уверен. А пока хоть бы пришел кто да на братскую могилу русских воинов, погибших в боях с Тамерланом, букетик цветов положил. Или исправил бы жирную грамматическую ошибку, вырезанную на мраморной плите у этой могилы: "...в боях с полчащими Тамерлана". "С полчищами" все-таки...

До Ельца, в общем, не добрались еще. А до Куликова поля уже добираются, и становится оно чем-то по заслугам значительным, важным в жизни современника. Нужным - морально, психологически нужным. От сегодняшнего неотторжимым, неотъемлемым.

И почтительно, очень почтительно ходят по Куликову полю люди, осматривают. Кто они? Студенты, конечно. Пенсионеры - жизнь незаметно выработала удивительный тип странствующего пенсионера. Шестидесяти- или семидесятилетнего скитальца, внутренне беспокойной, хотя и крайне благообразной бабушки. И по весне, а по большей части почему-то осенью эти вездесущие и всепроникающие люди начинают заполнять опустевшие турбазы, кемпинги. Во всеоружии наших худосочных путеводителей, с блокнотами и с какими-то тетрадками эти полные огромного чувства собственного достоинства граждане и гражданки двигаются... Где только не встретишь их! В Астрахани, на высоченной башне белокаменного Астраханского кремля, и в Тиберде, в Молдавии, в Кижах и в среднеазиатском кишлаке - первое, что я увидел в предгорьях Пянджа, в Пенджикенте, было тенистое, уютное и даже отдающее каким-то наспех воздвигнутым модерном сооружение, носившее название "караван-сарай N^o 2". А первое, что я там услышал, была чистейшая московская речь - две пожилые дамы, пенсионерки-учительницы, делились друг с другом впечатлениями и толковали о том, что уж теперь-то, кажется, достопримечательности они осмотрели все и что здесь, в караван-сарае N^o 2, питание, по их мнению, прямо-таки превосходное. На вокзале в Чарджоу путник лет семидесяти на вид углубленно изучал расписание поездов и расспрашивал, не знаю ли я каких-нибудь достопримечательностей не то в Карши, не то в Байрам-Али. Он вышел сюда, на перекресток нескольких дорог, не ведая, где он окажется завтра, но зато твердо зная одно: мир полон достопримечательностей и хорошо бы успеть запечатлеть их в памяти и переписать в тетрадку. Осенью по русским рекам - Оке, Каме, Волге - плывут корабли, по палубам которых, кутаясь в пальто, с рассвета до темноты расхаживают все те же пенсионеры. Это люди, которые, очевидно, хорошо знают цену жизни: желтым листьям, тихо падающим в свободную синеву воды; бесконечным речным перекатам и плесам; остывающему журавлиному небу. Пенсионеры? Над ними принято подтрунивать...

И все-таки не хотелось бы, чтобы склеротический кляузник, донимающий нотациям дворовых ребятишек и доводящий до изнеможения отделы писем десятка редакций, заслонил от нас духовное благородство странствующих мудрецов, искателей нравственной гармонии и полноты знаний.

...Итак, пенсионеры. И студенты, конечно. И множество жизнерадостной, расторопной, полной высокой любознательности публики: колхозные бригадиры, возвращающиеся с совещания в районном селе Куркино; одиночки-автомобилисты, выбравшиеся из близлежащих городов - Тулы, Новомосковска, Липецка. Наивная почтительность к прошлому.Удивительное чувство хронологической близости совершившегося к нам, к нашим дням. Ходят. Смотрят. И спрашивают, спрашивают, спрашивают:

- А наши где стояли?

- А засада там, за холмом, была, да?

- А Дмитрия Донского куда ранили, вы не знаете?

Дмитрий Донской...

Дмитрий Донской был великим человеком, конечно, политическим деятелем, в наследство которому достался груз чужих ошибок, измученный народ и поруганная, оккупированная земля. Был он, очевидно, из тех государственных мужей, которые от рождения владеют искусством быть незаметными: ни ярких речей, ни спеси, ни попыток кокетничать с народом, представляясь перед ним своим братом, милым шалуном в державном сане. Думаю, что это был самый тактичный человек из всех, кто в течение тысячи лет так или иначе правил страною. А может быть, и самый деловитый: Куликовская битва - едва ли не значительнейшая битва в истории, а выиграна она была трезво и просто, без особенных стратегических хитростей и без эффектов, без помпы; план ее не разучивают в военных академиях, потому что все предельно просто: форсировать Дон; в лесу, в засаде приберечь свежий полк воеводы Боброка. Для того, чтобы спланировать такую битву, не надо быть офицером генерального штаба. Так, как поступил Дмитрий Донской, поступил бы, кажется, любой играющий в войну подросток. А битва получилась как симфония - начиная с кровавого ритуала, с поединка инока Пересвета, монаха-ратника, с могучим богатырем Челубеем, до конца, до выхода из засады и полного разгрома противника. Чисто по-русски: какая-то кажущаяся незавершенность, незаконченность, азартность задуманного, но в то же время - изящество и бесхитростная простота логически развитой мысли. А затем... Князь сделал свое дело, князь может уходить: Дмитрий Донской сумел раствориться в истории, остаться незаметным. Он и поныне еще не нашел своего биографа, вернее, своего истолкователя, - Пушкин гениально истолковал нам и Бориса Годунова и Петра Великого; Лев Толстой - Кутузова; Эйзенштейн - Александра Невского. С ними можно спорить. Но бесспорно, что данные ими истолкования гениальны, и мы уже вряд ли сможем представить себе Александра Невского не таким, каким знаем его по кино. А истолкователя Дмитрия Донского у нас нет, и люди, почтительно топчущие сегодня сухую траву поля великой битвы, воссоздают его образ на свой страх и риск, трогательно кустарничая. Но воссоздают, ибо в стремлении своем к полноте знаний человек оказывается неудержимым.

- А Дмитрия Донского куда ранили?

...Какой-то "Москвич", пыля по проселку, мчится к месту слияния Непрядвы и Дона - Дон у Куликова поля маленький, неброский, домашний. На асфальте возле обелиска стоит пегая "Волга". Но больше приезжают на велосипедах, поодиночке, и на грузовиках, компаниями.

- Да-а, значит, вот оно какое, поле-то Куликово... А наши где стояли?.. А Пересвет?..

"Наши" - как будто речь идет о бойцах военного Подмосковья 1941 года. Пересвет - так, будто говорят о Викторе Талалихине. А о ране князя - так, будто князь был ранен вчера, а сейчас он лечится где-нибудь в сверкающем стерильными стенами военном госпитале, но вот-вот поправится: рана же все-таки не смертельная. Все как-то сближены - Пересвет и местные свекловоды, русские воины XIV столетия и студенты пединститута из Ефремова, школьники, жаждущие полноты исторических знаний, инженеры и учителя математики. Великое сражение, Куликовская битва, и жестокие бои с Тамерланом - это было недавно, всего-то лишь в XIV столетии, в 1380-м, в 1395 годах.

А за пределами Куликова поля, за уходящим вдаль горизонтом дымит заводскими трубами, тарахтит тракторами и играет ветвями яблоневых садов земля, бывшая некогда восточной границей России. Здесь пролегала невидимая линия обороны, тянулась незримая стена, отгородившая наш мир от тамерлановых нашествий. Стояли города, каждый из которых был форпостом Европы, относившейся к ним сочувственно, но, быть может, с некоторой долей преждевременного высокомерия. И потянуло сейчас сюда людей потому, должно быть, что их интерес к истории далекого прошлого становится все осмысленнее. Мода проходит, кажется. Проходит мода на стилизации под Древнюю Русь, на жеманство в псевдорусском стиле. Православные свечки на восьмых, десятых, двенадцатых и шестнадцатых этажах модерных домов, в кооперативных квартирах - это, может, и мило, но как-то уже и не нужно. Серьезное время приходит. И Русь, Древнюю Русь, мученицу, воительницу и спасительницу целого континента, хочется любить серьезнее. Без жеманства. Рационально и даже рационалистично - это надежнее. Лирический рационализм, умная сердечность - так определил бы я настроение тех, кто приезжает сюда.

Сейчас освоен и даже, думается, чуть-чуть отчужден от нас своей официальностью Суздаль. Поездка в Кижи - нечто обязательное в жизненном репертуаре культурного человека. Веселая армия патриотов двигается ныне на юг, на юго-восток от Москвы: к Воронежу, к Задонску, к селу с интригующим именем Конь-Колодезь: Петр Великий когда-то, говорят, отдыхал здесь, расседлавши сломавшего ногу коня. К Ельцу...

А в Ельце и не подозревают о том, что ожидает город. И город, которому нет цены, город, в котором каждый камень - легенда, пребывает в небрежении. Ценности его - на самодеятельном попечении местных патриотов, которых тут множество: преподаватели института, журналисты, врачи, инженер-технолог кружевной фабрики. Они что-то куда-то пишут, с кем-то спорят, они пытаются организовать на охрану архитектурных памятников школьников и молодежь, а между тем рушится великолепная колокольня, снегопады и ветры точат церкви: они не такие уж древние, что в них особенного, уж пускай... Кое-как обучились мы наконец беречь XIII, XIV столетия. Но Елец такими древностями похвастать не может: его без конца разрушали и строили наново, и весь он теперь - блистательный классицизм XVIII столетия и умный XIX век, который ведь тоже уже становится стариною. Да, древность уничтожена, но красота-то, она осталась. В том-то и мощь города, что его отстроили на развалинах, на обломках, отстроили так, что английские архитекторы тотчас же после войны приезжали сюда - смотрели, дивились и рассказывали о целом течении в британской архитектуре, которое опирается на зодческие решения елецких церквей. Елец был бы немыслим без Суздаля. Но и Суздаль без Ельца - нечто не имеющее продолжения, остановившееся, такое, чего на Руси от возникновения ее никогда не бывало. Страна росла, архитектурные традиции обновлялись, и век наследовал веку.

Елец чувствовать надо.

Елец не столько, быть может, город-основоположник, сколько город-продолжатель. Город, который вечно стремился, усвоив нечто иногороднее, тотчас же выдумать, сочинить и что-то свое. Недаром же живут в Ельце самые невероятные с точки зрения истории, но необыкновенно поэтические предания, притчи, легенды. Гора Аргамач? А это, оказывается, потому, что, когда Тамерлан, Тимур, поднимался на ее гребень, конь его, аргамак, споткнулся, и великий завоеватель чуть было не оскандалился, не грохнулся вниз, на дно оврага. Сочинили когда-то, а теперь сами верят. И про богородицу сочинили, город вечно выдумывал что-то.

В Ельце - знаменитые кружева. Опять-таки что-то мудро-затейливое, требующее дара сочинять, импровизировать. И Елец то вдруг начинал украшать свои балконы чугунным художественным литьем, ласковые орнаменты местных кружев; то столь же внезапно оказывался чуть ли не во главе русской портретной фотографии; то, уже в ХХ столетии, воздвиг в центре собственную биржу, а поодаль от нее - еще одну церковь, малиново-красную, залихватскую какую-то и отчаянно веселую. Революцию Елец встретил деятельно и единодушно, тут же не замедлив провозгласить себя... республикой с собственным совнаркомом. Республика не состоялась: первый порыв сменила пора деятельности, спокойной и трезвой, и стал Елец просто революционным уездным городом. Но дух творческой выдумки, политической и общественной инициативы живет здесь явственно, хотя и неуловимо.

Елец отдыхает. Он затих. Он всего лишь скромный районный городок Липецкой области. Но, право же, Елец не из тех городов, которые способны к бездеятельности и безделью. Он неугомонен. Если не оборонять Россию, то строить что-то, что-то сочинять, выдумывать, преобразовывать и творить - иначе он, беспокойный город, не может. Он город-фантазер, такова уж его природа. И мы...

Мы любим тебя, Куликово поле...

Мы любим тебя, Елец. Мы всегда поймем тебя: по отношению к Востоку ты был тем же, чем по отношению к Западу были Смоленск и Псков. Мы помним тебя, мы благодарны тебе, и все мы, сколько ни есть нас в стране, рано или поздно придем к тебе в гости. Можно?..

Куликово поле - Елец.