Паринов Олег Михайлович
Алексеевское военное училище

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками Юристы. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Воспоминания бывших юнкеров - выпускников Алексеевского военного училища мирного и военного времени, справочная информация, архивные фотографии.
  Дисциплина прежде всего.
  Девиз Алексеевского военного училища
  
  

Вступление

  
  Алексеевское военное училище являлось одним из ведущих военно-учебных заведений по подготовке офицерских кадров в царской России. В предлагаемой Вашему вниманию статье собраны выдержки из воспоминаний юнкеров-алексеевцев разных лет обучения. Среди них Вы встретите мемуары выдающихся генералов - полководцев дореволюционного и советского времени, таких как Маршалы Советского Союза Шапошников Б.М. и Василевский А.М., а также записки безвестных офицеров.
  Во многом впечатления бывших юнкеров Алексеевского училища совпадают между собой, а в чем-то иногда расходятся. Но всех их объединяет беззаветная любовь к Отечеству, верность долгу и готовность достойно преодолеть трудности военной службы.
  Мне, как выпускнику советского военного училища, было интересно узнать о том, как учились и служили мои сверстники в то далекое время. Оказалось, что современные курсантские традиции имеют весьма давнюю историю. Структура представленной статьи выполнена в виде разделов, в которых собраны воспоминания юнкеров на определенную тематику. Кому покажется это сложным для прочтения, можно пойти по другому пути: выбрать и прочитать заметки сначала одного из юнкеров. Заранее прошу извинения за невольные повторы в записках. Это происходит, когда юнкера рассказывают об одних и тех же событиях. К примеру, о распорядке дня в училище. Текст статьи дополнен архивными фотографиями и справочной информацией. Приятного прочтения!
  
  
  

Содержание

  
  Вступление
  Глава 1. В училище
  Глава 2. Условия приема и медицинский осмотр
  Глава 3. Лагерь училища
  Глава 4. Первый день юнкером
  Глава 5. Обмундирование
  Глава 6. Начало обучения
  Глава 7. Занятия до присяги
  Глава 8. Начальство
  Глава 9. Учебный процесс
  Глава 10. Преподавательский состав
  Глава 11. Гимнастика
  Глава 12. Стрельба
  Глава 13. Верховая езда
  Глава 14. Распорядок дня
  Глава 15. "Похороны Шпака"
  Глава 16. Присяга
  Глава 17. Лагерная жизнь и занятия
  Глава 18. Съемки
  Глава 19. Зимние квартиры
  Глава 20. Посещение училища высокими гостями
  Глава 21. Старший курс
  Глава 22. Суточный наряд
  Глава 23. Бал училища
  Глава 24. Виноват, господин поручик!
  Глава 25. Разборка вакансий
  Глава 26. Офицерское довольствие
  Глава 27. Производство в офицеры
  Дополнительные материалы
  Историческая справка об училище
  Выдающиеся выпускники Алексеевского военного училища
  Литература
  
  
  

1. В училище

  
  Вспоминает Маршал Советского Союза А. М. Василевский (выпуск конец мая 1915 года, ускоренный курс военного времени):
  В июле - августе 1914 года перед последним классом семинарии я проводил каникулы, как и прежде, у себя дома, работая вместе с другими членами нашей семьи в поле и огороде. Там-то 20 июля (по старому календарю) я узнал о начавшейся накануне мировой войне. Хотя эта война подготавливалась империалистическими государствами длительное время, делалось это в глубокой тайне от народа. Во всяком случае, объявление войны явилось для нас полной неожиданностью. И уж, конечно, никто не предполагал, что она затянется надолго.
  Война опрокинула все мои прежние планы и направила мою жизнь совсем не по тому пути, который намечался ранее. Я мечтал, окончив семинарию, поработать года три учителем в какой-нибудь сельской школе и, скопив небольшую сумму денег, поступить затем либо в агрономическое учебное заведение, либо в Московский межевой институт. Но теперь, после объявления войны, меня обуревали патриотические чувства. Лозунги о защите отечества захватили меня. Поэтому я, неожиданно для себя и для родных, стал военным. Вернувшись в Кострому, мы с несколькими одноклассниками попросили разрешения держать выпускные экзамены экстерном, чтобы затем отправиться в армию.
  Наша просьба была удовлетворена, и в январе 1915 года нас направили в распоряжение костромского воинского начальника, а в феврале мы были уже в Москве, в Алексеевском военном училище.
  В России было более десяти военных училищ. Первым "по чину" считалось Павловское, вторым - Александровское, третьим - Алексеевское. Созданное в 1864 году Алексеевское училище именовалось ранее Московским пехотным юнкерским, а с 1906 года по велению Николая II ему дали название Алексеевского в честь родившегося наследника престола. Оно заметно отличалось от первых двух, которые комплектовались выходцами из дворян или по меньшей мере детьми из богатых семей. В Алексеевское училище набирали преимущественно детей разночинцев. Иной была судьба и его выпускников. Обычно их ожидала "военная лямка" в провинциальном захолустье. Но это не мешало "алексеевцам" гордиться своим военно-учебным заведением. Выпускники имели свой особый значок. 22 октября отмечали день основания училища. Я в праздновании ни разу не участвовал, ибо пробыл там всего четыре месяца.
  
  Воспоминает юнкер П. В. Пашков (выпуск 1 октября 1915 года, ускоренный курс военного времени):
  Небывалый подъем патриотизма, охвативший все слои населения необъятной нашей родины - России в первые месяцы мировой войны 1914 года, проявился с особенной яркостью на русской учащейся молодежи, хлынувшей стихийно в различные военно-учебные заведения и давшей русской армии новые кадры офицеров - прапорщиков военного времени...
  Этот бурный порыв не миновал и меня, тогда двадцатилетнего студента - юриста второкурсника Императорского Харьковского университета, но тяжелая болезнь, брюшной тиф с осложнениями, которым я заболел перед самым Рождеством 1914 года, принудила меня отложить это мое желание до весны следующего 1915 года. Только в конце мая этого года я наконец смог отправиться в Москву для поступления в избранное мною Алексеевское военное училище.
  ...все военные училища перешли на ускоренное четырехмесячное обучение и стали выпускать новых офицеров уже не в чине подпоручика, а прапорщиками. Срок обучения в училищах в разное время войны был неодинаков и колебался, доходя до пяти и даже до шести месяцев, но в конце концов остановились на четырехмесячном курсе, каковой и просуществовал до самого конца войны во всех пехотных военных училищах и во вновь созданных школах прапорщиков.
  В училищах специальных, артиллерийских и инженерных, и, как кажется, в кавалерийских, этот срок был несколько продлен, особенно в артиллерийских училищах, где он от шести месяцев в начале войны дошел к концу ее до одного года.
  
  
  

2. Условия приема и медицинский осмотр

  
  Для поступления в училище требовался аттестат зрелости или свидетельство об окончании семи классов Реального Училища. Это неукоснительно соблюдалось до 1-го мая 1915 года, когда впервые в училище приняли 6-7 человек, окончивших только шесть классов. Кроме того, требовалась подписка о непринадлежности ни к какой политической партии с обязательством и впредь ни в одну из них не вступать.
  Ввиду громадного наплыва молодежи в училище, когда на 200 вакансий являлось 700-800 человек, прием производился по конкурсу аттестатов.
  
  Вспоминает Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников (выпуск 1903 года):
  Рано утром 13 августа 1901 года я приехал в Москву... В тот же день я зашел в училище... Бумаги мои были в порядке, предстояло пройти медицинское освидетельствование. Вопрос о приеме решался медицинской комиссией и конкурсом аттестатов. Средний балл для конкурса в 1900 году был 3.3. В этом году ввиду большого наплыва желающих поступить в училище на 200 имеющихся вакансий, из которых 30 оставлялись для поступающих на одногодичное отделение, ожидалось, по словам адъютанта, повышение конкурсного балла.
  
  Юнкер выпуска 15 июня 1908 года:
  В 1906 году на 200 свободных вакансий явилось 800 желающих, гимназистов, студентов, реалистов, семинаристов и др. Выбор был хороший. В день приема я с моими приятелями, девятью кавказцами, вошли в манеж училища и обалдели. Почти половина манежа была заполнена студентами, лишь изредка можно было видеть фуражку гимназиста или реалиста. В первый момент у нас было впечатление, что мы попали на сходку или на митинг. Мы собрались было уже уходить, но кто-то из знающих нас успокоил.
  
  Юнкер выпуска 12 июля 1914 года:
  Принимали нас по конкурсу аттестатов, и конкурсная отметка была 4 по пятибалльной системе. Со мной поступило 5 с высшим образованием, 42 с золотыми и серебряными медалями, много студентов, а мы, все остальные, с аттестатами зрелости.
  
  В старые времена на одногодичный курс принимали только окончивших высшее учебное заведение.
  В чем же заключался медицинский осмотр? Из массы явившихся нужно было отобрать действительно почти "геркулесов". Браковали за малейший дефект в состоянии здоровья. Особенное внимание обращалось на зрение. Конечно, в мирное время никакие очки в училище не допускались. Не принимали моложе 17 лет, как не принимали и женатых.
  В военное время условия приема, конечно, изменились, и стали принимать с шестиклассным и даже четырехклассным свидетельством. Училище развернулось в пять, а затем и в 8 рот по 150 юнкеров в каждой. Нужно сказать, что очень малый процент не выдерживал режима училища и уходил до принесения присяги.
  
  Вспоминает Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников (выпуск 1903 года):
  18 августа я приехал в училище на медицинскую комиссию. Беспокоился, окажусь ли годным? В те времена полагалось, чтобы объем груди равнялся половине роста, а так как мой рост достигал 175 сантиметров, то несоответствие объема грудной клетки вызывало у меня опасения. Моего старшего брата Александра три года призывали на военную службу, но так и не призвали, потому что объем грудной клетки не соответствовал его росту. Строгий медицинский осмотр прошел для меня вполне благополучно, и в ведомости, вернее в протоколе комиссии, я увидел отметку "годен". Конкурс аттестатов я выдержал успешно. Часов около 11 утра 29 августа я прочел вывешенное в канцелярии училища объявление о приеме в Московское пехотное училище, меня зачислили юнкером во 2-ю роту (по росту).
  Простившись со знакомым, я прибыл в училище. Меня отвели в помещение 2-й роты. Здесь меня принял командир 3-го взвода юнкер той же роты Банков. По его указанию каптенармус роты через полчаса оформил все необходимое, и я преобразился в юнкера. Каптенармусу пришлось сдать на хранение чемодан и штатское платье. Затем меня остригли под машинку наголо, показали мою кровать, вручили правила юнкерского бытия для их изучения и сообщили распорядок дня, установленный до начала занятий. Отныне двери училища закрывались за мной, я был лишен даже возможности побродить по городу...
  Началась моя военная служба: меня зачислили юнкером рядового звания.
  
   []
  Здание училища
  
  

3. Лагерь училища

  
  Воспоминает юнкер П. В. Пашков (выпуск 1 октября 1915 года, ускоренный курс военного времени)
  После благополучно прошедшего медицинского осмотра, на котором я был, по своему росту, назначен в роту Его Высочества (первую), нам было приказано явиться в училище 1-го июня утром. В это время батальон юнкеров находился уже в лагерях на Ходынском поле под Москвой. Бараки нашего училища стояли в конце лагерного расположения, недалеко от Серебряного бора и станции Покровское-Стрешнево Виндаво-Рыбинской железной дороги...
  Лагерь училища был расположен следующим образом: вдоль передней линейки, параллельно ей, стояло в два ряда восемь прекрасных, светлых, длинных бараков, каждый на полуроту; сзади них - восемь меньших бараков-умывалок; на правом же фланге, перпендикулярно передней линейке, - вновь выстроенный барак 5-й роты.
  В середине лагеря, у передней линейки, в особой крытой стойке помещалось знамя, рядом с ним - палатка для караула и большие часы, установленные на деревянной тумбе. Перед этими часами, спиной к бараку дежурного офицера, ежедневно выстраивались стоящие "под винтовкой", число которых часто доходило до хорошего взвода.
  Тут же находился и небольшой барак с балкончиком для дежурного офицера, а позади него помещалась юнкерская чайная-лавочка, представляющая собой деревянный киоск, с трех сторон окруженный крытой верандой со стоящими на ней столиками для чаепития.
  
   []
  
  Сбоку чайной находилась площадка с гимнастическими снарядами: кобылой, турником, кольцами, горкой и т. п. Сооружения для полевой гимнастики, - заборы, ямы, столбы, - находились на краю лагерного расположения, за бараком 5-й роты, и там же были блиндажи для практических занятий по фортификации.
  За ротными бараками, в глубине, был выстроен большой навес без стен, служивший юнкерской столовой, за ним - различные хозяйственные постройки: кухня, цейхгаузы, помещения для прислуги; наконец, еще далее - запретная зона: офицерские дачи и флигеля, в расположение которых юнкерам появляться строжайше воспрещалось.
  
   []
  
  Весь наш лагерь был расположен как бы в лесу, с громадными вековыми деревьями, продолжением которого являлся знаменитый Серебряный бор. Перед передней линейкой открывался вид на нескончаемое поле, прямо находилось стрельбище, а несколько влево были видны мачты искрового телеграфа и тыл гренадерских лагерей.
  Серебряный бор и окрестности станции Покровское-Стрешнево были наводнены дачницами, большею частью семьями офицеров гренадерской дивизии и гренадерской артиллерийской бригады, мужья и отцы которых были на фронте, и как военные дамы они охотно вели знакомство с юнкерами. На этих дачах большинство из нас проводили свои отпускные часы, предпочитая красоты природы и, главное, милое дамское общество пыльной и душной в это время Москве.
  
  
  

4. Первый день юнкером

  
  Итак, рано утром 1 июня 1915 года нестройная толпа самой разношерстной и разнообразно одетой молодежи явилась в училище, чтобы стать с этого дня юнкерами.
  Надо сказать, что в мое время к приему в училище допускались молодые люди исключительно с законченным средним образованием, а потому главный контингент поступающих составляли только что окончившие курс гимназисты и реалисты, много было студентов, а также довольно большой процент лиц с законченным высшим образованием, которые, окончив образование, теряли право на отсрочку по отбыванию воинской повинности и должны были идти в войска. Только в моем взводе таких было шесть или семь человек. По окончании училища все юнкера с высшим техническим образованием (инженеры) брали вакансии вне всякой очереди, и все выходили в артиллерию или в инженерные войска.
  Как исключение попадались кадеты и вольноопределяющиеся, - их было не особенно много и на них мы смотрели с почтительным восторгом, в особенности на вольноопределяющихся - георгиевских кавалеров, уже побывавших на фронте и успевших заработать свой крест...
  Наш первый день военной службы начался с того, что всех нас выстроили и разбили по ротам. Вот тут-то благодаря тому, что в числе поступивших оказалось громадное количество верзил, я, к моему величайшему огорчению, назначенный при медицинском осмотре в шефскую роту Его Высочества, был отправлен во 2-ю роту и даже на левый фланг 3-го взвода, хотя роста я был совсем не маленького.
  Достаточно сказать, что на трех вновь поступивших правофланговых юнкеров роты Его Высочества не смогли подобрать из запасов училища юнкерского обмундирования и им пришлось его "строить" в срочном порядке. Это были какие-то богатыри - гиганты с саженными плечами. Впоследствии я ничуть не жалел, что попал во вторую роту, где очень подружился со многими юнкерами.
  Каждая рота, как и в других училищах, имела свое прозвище: так юнкера роты Его Высочества, то есть - первой, назывались "крокодилами", мы - вторая рота - были "извозчиками", третья носила оскорбительное название "девочки", четвертая, за свой малый рост, имела прозвище совершенно непечатное (прим. "шкалики"), и, наконец, пятая рота называлась "барабанщиками".
  После разбивки нас повели получать казенное обмундирование, затем была стрижка "под машинку", баня, сдача собственных вещей, и мы начали принимать воинский вид.
  
   []
  Рота Его Высочества с полк. Сыртлановым Август 1915 г.
  
  
  

5. Обмундирование

  
  Вспоминает Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников (выпуск 1903 года):
  1-я рота называлась у нас ротой "крокодилов", 2-я - "извозчиков" (очевидно, когда-то много ругались); 3-я - за желтый картон на увольнительных билетах - "девчонками", а 4-я - за малый рост солдат "шкаликами".
  се юнкера были на полном содержании военного ведомства. Никакого жалованья мы не получали. На каждого юнкера полагалось три комплекта обмундирования: первый - для парадов, второй - для отпусков и третий - для повседневной носки в училище. Шинель улучшенного солдатского сукна - двубортная, на крючках; мундир темно зеленого цвета - двубортный, на крючках; брюки - того же цвета; сапоги - юфтовые с длинными голенищами; головной убор - зимой барашковая круглая шапка, а весной, летом и осенью бескозырка, на которую летом надевался белый чехол. Летом вместо мундира носили белую рубаху.
  В зимнее время поверх шинели полагалось носить башлык с заправленными под пояс крест-накрест концами, соответствующим образом подвернутыми, что стоило нам немалых трудов. Белые перчатки для отпуска - замшевые мы обязаны были иметь свои... За чистотой и опрятностью в одежде строго наблюдали как портупей юнкера, так и строевые офицеры, причем за неряшливо одетых юнкеров обычно взыскивали с отделенных и взводных портупей юнкеров, не говоря уже про самого юнкера.
  
  Воспоминает юнкер П. В. Пашков (выпуск 1 октября 1915 года, ускоренный курс военного времени):
  Обмундирование юнкера в военное время состояло из гимнастерки защитной легкой материи с золотыми орлеными пуговицами и красными юнкерскими погонами, обшитыми галуном с крашеным вензелем нашего Шефа, Наследника Цесаревича, - славянской литерой "А" под великокняжеской короной, черных суконных шаровар, кожаного лакированного кушака с медной бляхой с государственным гербом, высоких сапог, бескозырки с алым околышем и черной тульей с алой выпушкой и солдатской кокардой и, наконец, шинели солдатского сукна и покроя, с юнкерскими погонами и петлицами (клапанами) красного сукна с черной выпушкой и с одной пуговицей.
  Для скаток, которые мы надевали на все строевые занятия, нам были выданы другие шинели светло-серого сукна с серебряными пуговицами и серебряным галуном на погонах без вензелей, оставшиеся от прежних времен старых сроков. Эти скатки раскатывались только для обучения нас скатыванию, и ни в рукава, ни внакидку мы их никогда не надевали. Для отпуска были выданы защитные фуражки с козырьком, цветные же бескозырки мы носили только в расположении лагеря и на занятиях в поле.
  В смысле обмундирования и белья мы были обставлены прекрасно: постельное белье нам меняли еженедельно, нижнее - два раза в неделю, а носки и носовые платки мы могли получать хоть по десять раз на день, лишь бы было желание; требовалось только тут же сдать старые.
  После присяги нам выдали для отпуска совершенно новые гимнастерки, которые мы могли пригонять по желанию.
  Многие юнкера заказывали себе собственные сапоги, так как они все равно были необходимы для будущей службы. В своих сапогах разрешалось ходить только в отпуск и, Боже упаси, стать в них в строй. Я решил щегольнуть, и один из лучших московских сапожников сшил мне действительно замечательные сапоги с твердыми голенищами. В первый же отпускной день я отправился в них в отпуск, возвращаясь из которого попал под сильный дождь. Сапоги мои намокли, и снять их при всех моих усилиях я не мог. А тут надо было строиться на вечернюю перекличку. "Будь что будет" решил я и стал в них в строй. По счастью, уже смеркалось и никто из начальства не заметил моего преступления. А вернувшись с поверки, уже вся полурота занялась мною, и меня таскали по всему бараку, пытаясь снять злополучные сапоги. Мне чуть не оторвали ноги, но в конце концов все же удалось их снять (хотя и с невероятными трудностями).
  В другой раз из-за этих же сапог я получил первое свое взыскание. Дело было такого рода: как-то в один из первых отпускных дней я решил проехать из Москвы по железной дороге на станцию Покровское-Стрешнево, рассчитывая вернуться оттуда в лагерь вместе с юнкерами, болтающимися всегда в дни отпуска в районе станции и около дач в большом количестве, так как сам я дороги со станции в лагерь не знал.
  Было начало девятого, когда, сойдя с поезда в Покровском, тут же на платформе я познакомился с очаровательным созданием, оказавшимся дочерью одного из офицеров Фанагорийского гренадерского полка. Прелестная дачница, знавшая, пожалуй, лучше меня все наши училищные правила, принимая меня, вероятно по моим сапогам и довольно подтянутому виду, за юнкера старшего курса, предложила мне прогуляться в лес. Ложный стыд помешал мне тотчас же сознаться в том, что я - всего только что испеченный юнкер, имеющий право отпуска только до 9 часов, а не до 10 или 11 часов, как старшие и портупеи, и что я не знаю даже дороги в лагерь и рассчитываю на своих однокурсников.
  Гуляя в лесу, я, к своему ужасу, убеждаюсь, что младшие юнкера начинают постепенно исчезать и вскоре из них не остается ни одного, - значит наступило время возвращаться в лагерь. На мое счастье, моя новая знакомая просит, наконец, меня проводить ее до ее дачи, которая оказалась недалеко. Я прощаюсь, и, как только она скрывается в калитке, поворачиваюсь и развиваю такую скорость, которой, пожалуй, позавидовал бы и хороший рысак. Но беда в том, что я понятия не имею о дороге в лагерь и беру только приблизительное на него направление...
  После довольно утомительного бега я вдруг замечаю среди деревьев спасительную доску с надписью: "Алексеевское военное училище", стоящую на столбе на краю довольно глубокой канавы, окружающей с трех сторон наш лагерь. В мгновение ока я уже на другой стороне канавы и попадаю как раз в запретную зону офицерских флигелей. Как затравленный волк, бросаюсь я от одного куста к другому, чтобы под их прикрытием выбраться к своему бараку.
  Вдруг слышу строгий окрик: "Кто здесь?...", но тут уж я просто вырываюсь из-под куста и выношусь где-то около кухонь... Опаздываю я из отпуска всего лишь на пять или шесть минут и лишаюсь такового на неделю. Больше я никогда не опаздывал, а знакомой своей в следующее же свидание сознался в том, что я - вовсе не старшего курса.
  
  
  

6. Начало обучения

  
  После того как мы были обмундированы, нас повели по баракам, указали наши койки, полки в больших шкафах у стен, где полагалось хранить свои вещи, выдали винтовки (без штыков), кожаные подсумки, вещевые брезентовые мешки и шанцевый инструмент.
  Между прочим, эти вещевые мешки служили нам большую службу: к перевязи мешка прикреплялась особая петля и, когда нас ставили под винтовку и офицер командовал: "На плечо!", нужно было, поднимая винтовку уставным приемом, вставить тыльную часть ложа в эту петлю. Тогда, стоя смирно, можно было винтовку не держать, - она сама держалась в петле, а руку мы сгибали только для вида. Но трюк этот требовал большой практики и долгих предварительных упражнений, да и не всякому он давался. Я быстро и в совершенстве постиг эту премудрость, благодаря чему стояние "под винтом" было совсем не утомительно.
  В первый день никаких занятий с нами не производили, разбили нас по полуротам и на взводы и отделения, объявили нам наши "личные номера" (мой был No 152), показали, как складывать на ночь свою одежду и как ставить сапоги. Нашу полуроту, кроме того, разбили еще и на два учебных отделения (для лекций).
  К завтраку и обеду водили уже строем. Кормили в училище отлично. Утром давали чай со свежей булкой; в 12 часов дня - завтрак из двух блюд, затем - обед и вечером опять чай с булкой. Мясо полагалось ежедневно два раза, и, кроме того, по утрам и вечерам к чаю иногда давались холодные котлеты.
  Вначале, после поступления в училище, большинство юнкеров вовсе лишалось аппетита и не было в состоянии одолеть всего того, что нам полагалось, но очень скоро появлялся какой-то "волчий" аппетит и всего уже казалось мало. К концу курса все входило в норму и полагающийся паек был вполне достаточным.
  К услугам юнкеров была в лагере юнкерская чайная, где в свободное время и за ничтожную плату все желающие могли получить чай, шоколад, пирожные, сладкие булочки, печенье и т. д. Были в чайной, кроме лакомств, еще и папиросы, почтовая бумага и конверты с тисненым знаком училища, которые всегда были нарасхват.
  
   []
  2-я рота под командой кап. Селихова 1913г.
  
  
  

7. Занятия до присяги

  
  В мирное время (до 1914 года) юнкера поступали 1 сентября, а производились в офицеры через два года, 6 августа. В военное время все это изменилось: присяга была в мирное время 5 октября, а в военное время на 13-й или 14-й день со дня поступления.
  
  Вспоминает Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников (выпуск 1903 года):
  Итак, состав юнкеров в училище был далеко не дворянский, большинство происходило из разночинцев. На одногодичное отделение принимались окончившие высшие учебные заведения, также принадлежавшие ко всем сословиям.
  Училище по строевому расчету представляло собой батальон с вооружением того времени, т. е. с одними винтовками. В батальоне было четыре роты, в каждой из них по четыре взвода. 1-й и 2-й взводы составляли первую полуроту, а 3-й и 4-й взводы - вторую. В 1-й полуроте были юнкера старшего класса, а в 3-м и 4-м взводах - юнкера младшего класса.
  Весь младший командный состав в роте комплектовался из юнкеров старшего класса. Они, занимая должности взводных и отделенных, производились сначала в армейские унтер-офицеры, а затем в младшие и старшие портупей юнкера, нося на погонах соответствующее число полосок, как это было и в армии. Если при увольнении в город рядовые юнкера носили на поясе штык в чехле, то портупеи юнкера носили довольно тяжелые и старинные тесаки с медной рукояткой. Фельдфебель, также из юнкеров старшего класса, выбирался командиром роты и носил, как и в армии, шашку и револьвер.
  Обычно в каждой полуроте, состоявшей из юнкеров младшего класса, взводный 3-го взвода старший портупей юнкер объединял строевую подготовку полуроты и носил на основании обычного права название "козерожьего папаши", ибо "козерогами" были юнкера младших классов.
  К чести нашего училища нужно сказать, что различий между отношением к юнкеру старшего или младшего класса не было, и "козерог" был равен с юнкером старшего класса. Не то было в Павловском, Александровском, а особенно Николаевском кавалерийском училищах, где юнкер старшего класса держал себя довольно высокомерно по отношению к "козерогу" и иногда просто измывался над своим товарищем по училищу.
  
  Юнкер выпуска 15 июня 1908 года:
  Весь младший курс состоял из штатских людей. Мы были одеты в юнкерскую форму и нас начали обучать. Первые два-три месяца нас не пускали в отпуск до тех пор, пока мы не научились отдавать честь и вертеть головой на 360 градусов.
  Автор вышенаписанного принадлежит к первому выпуску "чистокровных" Алексеевцев (Шефство было дано Училищу 18 февраля 1906 года).
  
  Юнкер выпуска 12 июля 1914 года:
  Итак, мы были прикомандированные, т.е. могли покинуть училище в любое время, и юнкера старшего курса стали нашими "дядьками". У каждого молодого свой инструктор "господин старший" и, конечно, начальство: фельдфебель, взводные, отделенные и прочие должностные лица. Все эти "господа подпоручики" начали нас муштровать и приучать к военной дисциплине, довольно суровой, дабы удалить нежелательный и непригодный к военной службе элемент. Каждый старший имел право вас "цукать" и говорить: "Доложите вашему взводному, отделенному", что означало получить наряд вне очереди.
  Были выданы винтовки, и нас стали обучать ружейным приемам. Кроме утомительных строевых занятий, была каждый день и утренняя гимнастика. Помимо уставных упражнений (Наставление по гимнастике, Высочайше утвержденное в 1910 году) было втягивание в бег и ходьбу. Словом, включая учебные часы по военным наукам, на первых порах (до присяги) нам не хватало времени, которое стремительно летело и уже после вечерней переклички все засыпали богатырским сном.
  Утром труба горниста или же барабан будили юнкеров ("козерогов", так назывались прикомандированные молодые люди до перевода на старший курс) в 5 часов 45 минут утра. Нужно было быстро вставать, убирать кровать, чистить сапоги, умываться и быть готовым к утреннему осмотру. Сапоги, бляха и пуговицы должны были гореть "на ять" (юнкерское выражение). Малейший недостаток сопровождался взысканием. Затем - молитва, гимнастика, утренний чай и строевые или учебные занятия.
  
  Накануне присяги один юнкер писал своей матери:
  Дорогая мама! Все идет хорошо, не беспокойся за меня. Я чувствую себя великолепно.
  В то же время слезы у него катились градом... но было желание доказать своей матери и друзьям, что человек все может перенести, если пожелает. Испытание кончилось...
  
  
  

8. Начальство

  
  Вспоминает Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников (выпуск 1903 года):
  Начальником училища при мне был Генерального штаба генерал майор Яковлев, только что сменивший генерал майора Лайминга, который был назначен начальником Александровского военного училища. Яковлев был красивый и статный генерал лет под пятьдесят, с большой бородой и бравой выправкой. Как в учебные дела, так и в строевое обучение он не вмешивался, и мы очень редко видели его в ротах. Командир батальона училища полковник Романовский также мало вмешивался в занятия и наше воинское воспитание; он был человеком малоактивным.
  Ближе к юнкерам стоял ротный командир. 2 й ротой при мне командовал капитан Калынин, грубый армейский офицер, большого роста, ходивший вразвалку. Мы называли его "чемоданом". Военное дело он знал плохо, больше следил за внутренним порядком в роте. Как все ротные командиры военных училищ, числился по гвардии.
  Непосредственным нашим начальником и воспитателем являлся полуротный командир, в нашей полуроте - штабс-капитан лейб-гвардии Кексгольмского полка Бауер (полуротные командиры числились прикомандированными к училищу и оставались в списках своих полков). Штабс-капитан Бауер был хорошим строевиком и отличным воспитателем. На юнкеров он смотрел как на будущих офицеров, поэтому старался привить нам качества начальника. Прежде всего он требовал от нас правды. Будущий офицер не имел права лгать или изворачиваться. Каждый юнкер, совершивший какой-либо проступок, прежде всего сам обязан был доложить своему непосредственному начальнику - отделенному портупей юнкеру, - а тот уже докладывал по команде. Обычно в таких случаях Бауер даже не накладывал дисциплинарного взыскания. Но если сам Бауер или начальство выше него узнавали о происшествии, тогда с его стороны пощады виновному уже не было.
  
  Вспоминает Маршал Советского Союза А. М. Василевский (выпуск конец мая 1915 года, ускоренный курс военного времени):
  Начальником училища был генерал Н. А. Хамин, обладавший правами полкового командира.
  
   []
  Хамин Николай Александрович
  Начальник Алексеевского военного училища 1909-1917 гг., генерал-лейтенант, с 1917 г. начальник Главного управления Военно-учебных заведений, добровольно вступил в РККА. Начальник Главного Управления Военно-Учебных Заведений, заведующий Петроградскими курсами Всевобуча, включен в списки Генштаба РККА, умер не ранее 1923 г.
  
  Его помощником по строевой части являлся полковник А. М. Попов - человек крутого нрава.
  Он был убежден, что строгого порядка можно добиться только путем дисциплинарных взысканий. Встречая выпускников, замиравших перед ним "во фронт", он обязательно спрашивал, стояли ли они под ружьем. И если слышал в ответ "нет", тут же отправлял юнкеров под ружье с полной выкладкой, говоря при этом: "Как же вы будете наказывать других, не испытав этого сами?"
  Во время моего пребывания в училище имелось пять рот, каждая состояла из двух полурот - старших юнкеров и младших. Роты и полуроты комплектовались строго по ранжиру. Я, имея рост 178 сантиметров, в первую роту не попал и был зачислен в 5-ю роту со смешанным ранжиром. Роты были сведены в батальон, которым командовал названный выше полковник Попов.
  Командиром нашей роты был капитан Г. Р. Ткачук. Он к тому времени уже побывал на войне, получил ранение и носил Георгиевский крест 3-й степени.
  
  Воспоминает юнкер П. В. Пашков (выпуск 1 октября 1915 года, ускоренный курс военного времени):
  В описываемое мною время начальником училища был генерал-майор Хамин. Он так редко появлялся перед нами и так недолго были мы в стенах училища, что просто не успели составить о нем мнения. Так, например, за все время пребывания в училище юнкером я видел его всего лишь пять-шесть раз, да и то всегда на расстоянии.
  Командиром батальона юнкеров был гвардии полковник Попов. Среди юнкеров говорили про него, что он был командиром той роты Софийского пехотного полка, из строя которой во время императорского смотра вышел солдат, чтобы подать прошение Государю. За эту историю полковник Попов был будто бы разжалован в рядовые, но затем восстановлен в чинах. В училище его терпеть не могли не только мы, юнкера, но и все, кажется, строевые офицеры. Вечно ноющий, вечно недовольный, с каким-то особенно неприятным, тягучим голосом, он только и занимался тем, что делал всем и всюду замечания. К нашему счастью, вначале он не особенно часто бывал на строевых занятиях и только в конце курса зачастил на ротные учения. Это была и для нас, и для наших офицеров сплошная пытка.
  Ротами командовали гвардии капитаны: 1-й - Фриде, 2-й - Васильев, 3-й - Кохановский, 4-й - Дубровольский и 5-й - Ткачук. Младшими офицерами на полуротах были штабс-капитаны и поручики, а на взводах обыкновенно прапорщики из окончивших наше же училище, оставленные при нем в качестве прикомандированных.
  Вообще, все офицеры были чрезвычайно строги и требовательны в отношении службы, спуску нам не давали, и наказания сыпались, как из рога изобилия, но никого мы так не боялись, когда были еще на младшем курсе, как нашего ротного фельдфебеля Шалля, латыша по происхождению, который своей невероятной требовательностью, неумолимостью во взысканиях, не спускавший никогда и никому, нагонял на нас, молодых, священный ужас.
  
   []
  
  Юнкер В. Федуленко (выпуск 1 декабря 1914 года):
  Наш курсовой офицер гвардии капитан Г. Р. Ткачук, георгиевский кавалер японской вой-ны, старался передать нам весь свой боевой опыт и все последующие достижения в военном деле. Полевой устав не столько теоретически, сколько практически мы проходили под руководством этого выдающегося офицера.
  Он был строг и неумолим в своих требованиях, но мы его ценили за прекрасное преподавание, справедливость и заботу о нас, хотя ругал он нас часто и считал, что за такой короткий срок, как в четыре месяца, трудно из "шпака" сделать офицера.
  Дальнейшее показало, что он немного ошибся в своем мнении, - многие из нашего выпуска сделались георгиевскими кавалерами, еще больше пало смертью храбрых в борьбе с врагами нашей родины, а к концу уже 1915 года, некоторые, оставшиеся в живых, получали в командование даже батальоны.
  
   []
  Ткачук Григорий Романович
  Командир 5-й роты Алексеевского училища, далее командир батальона того же училища. Участник Японской и Первой Мировой войн, имеет ранение, в Царской армии дослужился до подполковника. Исходя из фотографий, участник Белого движения, умер не ранее 1935 г.
  
  
  

9. Учебный процесс

  
  Вся программа военных наук распределялась:
  в мирное время
  - на 3 года, когда училище принимало на общеобразовательный курс;
  - на 2 года имевших среднее образование;
  - на 1 год - лиц, поступавших с оконченным высшим образованием;
  в военное время
  - на 4 месяца с кое-какими сокращениями в курсе.
  Занятия были большей частью утром или же после обеда, в зависимости от расписания.
  Предметы были для штатского человека совершенно незнакомые и очень, иногда, интересные. Все зависело от того, кто их преподавал. Система образования - лекционная, когда нужно было вести записи. Педагогический персонал в большинстве был составлен из офицеров Генерального Штаба, прекрасно знавших свое дело. Никакие пререкания и заявления протеста, конечно, не могли иметь места.
  "Так точно, господин полковник!"
  "Слушаю, господин полковник!"
  Вот были ответы.
  Стоять нужно было по всем правилам строевого устава. Никакие отставления ноги и жестикуляция не допускались и были строго наказуемы, как нарушение дисциплины и неуважение к начальству или же к старшему.
  Книжные пособия были в достаточном количестве. Заведовал ими старичок Кишиневский, бывший барабанщик училища, очень любимый офицерами и юнкерами. Он получил от училища в 1908 году за свою 25-летнюю службу новый костюм, чем был несказанно обрадован. Он никогда ни в чем не отказывал юнкерам. На некоторых книгах были очень полезные пометки карандашом или чернилами, из которых удалось установить, что 120 страниц тактики делились в мирное время, т.е. перед концом 1914 года, на 4 репетиции, тогда как в мое время (май-сентябрь 1915 года) и дальше равнялось одной репетиции.
  Неудивительно, что однокашники мирного времени говорят, что учиться было нетрудно, если только приложить некоторое старание. В военное время для подготовки к репетициям было гораздо меньше времени. Лекции читались так же, как и в мирное время, и "майоры", т.е. юнкера, по какой-либо причине или после болезни возобновлявшие курс, нам объясняли все особенности каждого преподавателя.
  
  Вспоминает Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников (выпуск 1903 года):
  Каждая полурота в учебном отношении разделялась на две классные группы. Метод преподавания был лекционный с зачетами, которые сдавались за полгода, причем в младшем классе не сдавшие зачеты отчислялись из училища в строй в качестве вольноопределяющихся. При переходе из младшего класса в старший держали экзамены, а затем выпускные экзамены при окончании старшего класса. Экзамены заканчивались 10 мая, а 15 мая училище выходило в лагерь, расположенный в большой Всехсвятской роще.
  Отказаться от зачета или просить его отсрочки было очень трудно, для этого приходилось идти к самому инспектору классов, который с большой руганью давал письменное разрешение, носившее у нас название "индульгенция". По сдаче зачета нужно было снова явиться к инспектору классов и доложить о полученной отметке.
  Оценка успеваемости производилась по 12 балльной системе. Предметы, которые нам преподавались, давали не только специальную подготовку для командира взвода, но и способствовали нашему чисто военному и общему развитию. По артиллерии и инженерному делу имелись довольно хорошие кабинеты.
  Учебные занятия шли полным ходом. Учиться было легко. К концу первого года учения я имел переводной средний балл 11,6 и занял первое место по списку юнкеров младшего класса. Неплохо шли у меня дела и по строевой. У Бауера я числился и строевиком, и распорядительным, аккуратным юнкером. Несколько человек из таких строевых юнкеров Бауер иногда приглашал по субботам к себе в гости, и здесь он изучал нас внимательно, но уже в другой, неслужебной обстановке.
  
  Вспоминает Маршал Советского Союза А. М. Василевский (выпуск конец мая 1915 года, ускоренный курс военного времени):
  Обучали нас, почти не учитывая требований шедшей войны, по устаревшим программам. Нас не знакомили даже с военными действиями в условиях полевых заграждений, с новыми типами тяжелой артиллерии, с различными заграничными системами ручных гранат (кроме русской жестяной "бутылочки") и элементарными основами применения на войне автомобилей и авиации. Почти не знакомили и с принципами взаимодействия родов войск. Не только классные, но и полевые занятия носили больше теоретический, чем практический характер. Зато много внимания уделялось строевой муштре.
  После русско-японской войны иностранцы говорили, что "русские умеют умирать, да только... бестолково". От кого же зависело, чтобы в мировой войне русская армия снискала себе репутацию не только храброй и выносливой, но и умеющей хорошо вести боевые действия? Конечно, прежде всего от правящих кругов. Многое зависело и от командных кадров.
  В этом легко было убедиться на примере нашего училища. Нежелание его начальства считаться с требованиями времени отражалось прежде всего на подготовке выпускников. Им пришлось постигать многое на фронте, в боевой обстановке, расплачиваясь порой жизнью за легкомыслие и косность их учителей. Правда, в нашей роте полевое обучение, благодаря капитану Ткачуку, побывавшему на фронте, было поставлено значительно лучше, чем в других. Пособия, которыми мы пользовались, устарели.
  Но и в царской армии были люди, которые понимали необходимость перемен в учебном процессе. Одним из них являлся генерал-лейтенант В.И.Малинко. В 1915 году появилось его "Пособие для подготовки на чин прапорщика пехоты, кавалерии и артиллерии". В нем довольно умело были скомпонованы важнейшие сведения из курсов военной администрации, тактики, артиллерии, стрелкового дела, военно-инженерного дела и топографии. Но пособие вышло в свет уже после того, как я окончил училище.
  
  Воспоминает юнкер П. В. Пашков (выпуск 1 октября 1915 года, ускоренный курс военного времени):
  Во время войны, при ускоренных выпусках, в военных училищах проходились только чисто военные науки, все же остальные, как, например, химия, физика, математика, военная история и др., были упразднены. Таким образом в программу нашего обучения входили только следующие предметы:
   1 - воинские уставы;
   2 - тактика;
   3 - фортификация;
   4 - артиллерия;
   5 - военная администрация;
   6 - гигиена.
  Все преподаватели были с высшим военным образованием и окончили ту или иную академию.
  Метода преподавания была лекционная, а знания юнкеров проверялись на репетициях и оценивались баллами по двенадцатибальной системе. Никаких письменных испытаний не существовало, но юнкера были обязаны вести записи лекций по тактике, артиллерии и администрации и чертежей с пояснительным текстом по фортификации. Тетради с этими записями неоднократно проверялись преподавателями и имели большое значение при выводе балла по данному предмету.
  Лекции в лагере происходили в ротных бараках. Мы располагались на сдвинутых койках, держа на коленях свои тетради для записи лекции, а для преподавателя стоял маленький столик и стул и классная доска. На зимних квартирах имелись специально оборудованные классные комнаты.
  Все предметы, преподаваемые нам, отличались своей новизной: ведь в прежней жизни почти никому из нас не приходилось с ними встречаться, а многие даже и не слышали о существовании таковых. Поэтому они многих заинтересовывали, в особенности предметы тех лекторов, которые читали их мастерски. Кроме того, некоторая часть юнкеров отдавала себе ясный отчет в том, что в самом скором будущем все это понадобится в жизни, и поэтому серьезно относилась к занятиям. Конечно, были и такие, которые во время лекций, главным образом по тактике и гигиене, располагались под койками, заранее приготовив себе там скатку под голову вместо подушки, и предавались сладкому сну, но не у всякого преподавателя это сходило благополучно.
  
   []
  
  
  

10. Преподавательский состав

  
  Самым ужасным предметом была Артиллерия, которую блестяще читал подполковник Каменцев ("Пушка", "Пушечка" - прозвища юнкеров). Нельзя не признать изобретательности юнкеров, которые очень метко давали прозвища тому или другому офицеру. "Палил" он из "пушечки", выражаясь на юнкерском жаргоне, на "ять", и не было непоражаемого пространства (почти все юнкера имели плохие баллы).
  
  Юнкер выпуска 1 декабря 1914 года (4-месячного):
  Старшие юнкера пугали нас преподавателем артиллерии полковником Каменцевым, по прозвищу "Пушка". На лекциях он никого не спрашивал, а только прекрасно нам преподавал артиллерию. Рост он имел маленький, волосы черные, большую бороду, расчесанную на две стороны, всегда был любезен, но то, что мы услышали и увидели на экзамене, превзошло наши ожидания. Это была, действительно, стреляющая "пушка", малейшая ошибка в ответе вызывала бешеный крик и лежащим на столе штыком он колотил по столу из всех своих сил. От такого крика многие юнкера терялись и отвечали еще хуже, а он колотил еще сильнее и крик его переходил в визг. Высшей отметкой была девятка (9 баллов), а худшей - единица. Семерки и восьмерки получали не больше шестидесяти процентов, но начальник училища приказал всем не сдавшим поставить 7 баллов. Это внесло большое успокоение, его крику не стали придавать серьезного значения и лучше стали отвечать на следующих репетициях.
  
  Тактику читал полковник Генерального Штаба Мартынов ("Под-зуб-рить" - прозвище). Читал он живо и увлекал за собой юнкеров. За это юнкера его очень любили. Всякий раз, когда было что-либо важное, он говорил слово "подзубрить" по складам (под-зуб-рить), что означало - знать на память. Тактика преподавалась уже насыщенная опытом Японской войны, на которой был наш начальник училища генерал-лейтенант Хамин. Он сам с большим мастерством читал нам топографию, и нам нужно было не только вести записи, но, когда он приносил сделанные из папье-маше рельефные изображения местности, мы должны были их изображать на бумаге топографическими знаками. На его лекциях и репетициях, конечно, было тихо и спокойно.
  Но зато, какой ужас наводил на нас инспектор классов генерал-майор Свенцицкий, трудно пером описать. Носил он прозвище "Сифон" за свой охрипший голос (по-видимому, у него были повреждены голосовые связки, и он буквально "шипел"). Его любимой и бесконечно повторяемой фразой было: "Абсолютное непонимание!"
  Дисциплина на его лекциях была драконовская. На первых партах он сажал гимназистов и реалистов, а затем шли семинаристы и лица с высшим образованием. Читал он топографию очень сухо, но, конечно, знал дело, как и другие, превосходно. При плохом ответе, он неизменно спрашивал:
  - Вы что окончили?
  - Университет, Ваше Превосходительство
  - А я думал, что городское училище. Вы не знаете простой арифметики! Абсолютное непонимание!
  
  Самыми интересными и увлекательными лекциями, в смысле их чтения, были, как это ни покажется странным, лекции по военной администрации, которую читал нам полковник Мастыко, военный юрист по образованию. Нужно сказать, что читал он свой довольно скучный предмет настолько хорошо, приводя в пояснение массу исторических или бытовых примеров, что юнкера с большим удовольствием ожидали его лекций. Кроме того, он весьма щедро ставил нам баллы на репетициях, что не могло не нравиться юнкерам.
  
  Юнкер выпуска 1 октября 1915 года:
  Самой увлекательной и интересной лекцией в смысле ее чтения была лекция по военной Администрации полковника Мастыко, военного юриста по образованию. Нужно сознаться, что читал он свой довольно скучный предмет настолько хорошо, приводя в пояснение массу исторических и бытовых примеров и анекдотов, что мы, юнкера, всегда с большим удовольствием ожидали его урока. Кроме того, он весьма щедро ставил баллы на репетициях, что также не могло не нравиться юнкерам. Выше, при описании учебных занятий, юнкер говорил, что не было письменных репетиций. Это не совсем точно. По Администрации они были в дополнение к устным. Лекции, как и по другим предметам, иногда происходили в юнкерском парке под соснами, где полковник Мастыко был окружен сидящими на траве юнкерами с тетрадями в руках. На его вопрос:
  - Кто такие два лица, название которых оканчивается на "мус" и без которых не может существовать ни одна в мире армия?
  - Я знаю, господин полковник!
  Поднялся шум и крик... Полковник Мастыко спокойно скомандовал:
  "Встать смирно! Равнение на-середину!"
  Все мы "пулей" встали и, вытянувшись, ждали в полной уверенности, что, наверно, появился начальник училища... Каково же было наше удивление, когда он снова скомандовал:
  "Садитесь!"
  Никого, конечно, не было и он, торжествующе, объяснил, что это - каптенар... мус и генералисси... мус. Хохоту, конечно, не было предела.
  Другой случай был на письменном испытании в юнкерской столовой под навесом. Давалось два вопроса и считалось достаточным, если кто ответит на один вопрос. Если же юнкер вздумает заглянуть к соседу или в книгу, то за "шпионство" получал неудовлетворительный балл. Юнкер, не ответивший на два вопроса, должен был написать "сдаюсь на капитуляцию" и тогда, ответив на третий вопрос, получал хороший балл. Во все время письменной работы полковник Мастыко повторял эти правила, добавляя иногда: "Ворона каркает и, наверно, плохой балл кому-нибудь накаркает!"
  При изучении всевозможных ведомостей о довольствии он, к всеобщему удивлению, объяснил, как получается такая-то графа, а именно, скомандовав: "Продукты стройся влево, шагом марш! Вот вам получится и эта графа".
  
   []
  Мастыко Иван Афиногенович
  Штатный офицер-преподаватель Алексеевского военного училища с 12.05.1912 г. На 01.08.1916 в том же чине и должности. Служил в РККА. На 09.1919 преподаватель Московских пулеметных курсов. Арестован МЧК 18.09.1919. Обвинялся в антисоветской агитации. 22.10.1919 освобожден без принятия решения по делу. Реабилитирован в 09.2004 прокуратурой Москвы.
  
  Нельзя умолчать и о нашем училищном докторе статском советнике Чернявском, маленьком, сухоньком старике с бегающими быстрыми глазками, с растительностью на лице чуть ли не от самых этих глаз, которому еще в незапамятные времена было дано очень меткое прозвище: "макака". Действительно, всем своим обликом и манерами он очень напоминал обезьяну. Говор его был тоже особенный: "юнкаря", "сидитя там!..." и т. д. Будучи статским советником, он не терпел обращения к нему: "Ваше превосходительство!" и юнкера, рискнувшего так к нему обратиться, немедленно и резко обрывал словами: "Сидитя, Ваше сиятельство!"
  Самым замечательным было то, что он не только никогда не смеялся, но и не переносил и нашего смеха или улыбок, причем сам в то же время старался нас рассмешить. Его лекции и репетиции были, собственно, экзаменом на нашу выдержку и самообладание. Вот, например, на лекции, рассказывая о плевре, он прибавляет: "Так вот, плевра... Некоторые юнкаря смешивают ее с бардашным танцем "ойрой"...", и его быстрые глазки подозрительно обегают лица всех юнкеров, и горе тому, кто не удержался и фыркнул: неудовлетворительный балл ему обеспечен. Тем же, кто, не моргнув глазом, слушал его с каменным лицом, он ставил 10, 11 или даже все 12.
  Про него ходила легенда, что несколько лет тому назад (причем точно указывались дата и час) он, придя домой и увидев на окнах новые занавески, улыбнулся... Это была его последняя улыбка, и с тех пор он больше никогда не смеялся и не улыбался.
  В лазарете каждому вновь прибывшему больному он давал хорошую порцию касторки и, благодаря этой системе лечения, больных у нас всегда бывало не так много.
  
  Юнкер выпуска 1910 года:
  Мы как-то задали вопрос доктору Чернявскому на уроке гигиены:
  Правда ли, что свежий хлеб нельзя есть, он, будто бы, вреден?
  Ответ был: "Хиба вреден, что яго много заядают.
  
  Все вышеизложенное является истинной былью, а не фантазией. Гигиену и подачу помощи доктор Чернявский прекрасно преподавал, и я думаю, что у него не было недовольных. Он так же, как и полковник Мастыко, в особо тяжелых случаях увеличивал свою отметку, дабы поддержать юнкера, попавшего в беду.
  
  Можно смело сказать, что учебное начальство, как и строевое, было выше всех похвал и знало свое дело. Были разные методы, характеры и требования лекторов. Никто из нас не мог делать, что хочет, и вольнодумствовать. Нужно было делать точно то, что они требовали, ибо в противном случае мы подвергались взысканиям. Да и неудивительно! Ведь программа по военным предметам не была сокращена... Отсюда вытекает, что лекторы, как и юнкера, были перегружены работой в течение 4-х месяцев. Критиковать их работу мы не имели никаких оснований. Они дали каждому юному офицеру необходимый запас знаний, а на фронте уже каждый должен был считаться с действительной обстановкой на месте и особенностями неприятеля.
  
  Юнкер выпуска 1 сентября 1915 года:
  В училище служили науке не за страх, а за совесть. Наставники старались передать юнкерам в удивительно короткий срок возможно полнее необходимые офицеру знания, и юнкера "грызли гранит науки" не 8-часовым рабочим днем, а 16-часовым. На старшем курсе нам разрешалось вставать за 1-2 часа до побудки и этим разрешением многие пользовались. Наш выпуск был, насколько помню, в 313 юнкеров, из них только 6 окончили по II разряду. Особую любовь и уважение я сохранил к преподавателю Администрации полковнику Мастыко. Он не только увлекательно вел преподавание своего предмета, но в рассказах и беседах давал нам много указаний, как молодой офицер должен вести себя в обществе и на улице, чтобы не ронять своего достоинства и охранять честь мундира...
  
  Вспоминает Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников (выпуск 1903 года):
  Тактику пехоты читал приватный преподаватель начальник штаба одной из гренадерских дивизий Генерального штаба полковник Никитин. Читал нудно по нашему официальному учебнику, говорил плохо, повторялся, очень часто говорил "следовательно", "так сказать", а лекции обычно начинал словами: "Я вам забыл вчера сказать..." В классе у нас оказался один поэт, который в стихах изложил лекцию Никитина. Целиком я уже забыл ее, но начиналась она так:
  
  Я вам забыл вчера сказать,
  что в нашей, так сказать, пехоте
  четыре взвода в каждой роте...
  
  Однажды перед началом лекции Никитина я, как старший по классу, стоял на возвышении и под гомерический хохот класса читал эту 'лекцию' в стихах. Вдруг входит Никитин. Я отрапортовал, но должен был дать объяснение, чем вызван хохот в классе. Пришлось вручить ему написанную "лекцию". Никитин от души рассмеялся, попросил стихи, а на следующей лекции вернул их, нисколько не обижаясь на шутку.
  С полным знанием дела вел занятия преподаватель военный инженер полковник Воганд. Суровый, он не произносил ни одного лишнего слова на лекции, на его лице никогда не было улыбки, а между тем в частной жизни это был общительный и веселый человек. Служа в училище, он брал подряды на постройки. Ему принадлежит строительство Курского вокзала и гостиницы "Метрополь". Училище для него было побочным делом, но отношение к преподаванию у Воганда было самое серьезное.
  
  Согласно сведениям воспитанников, можно сказать, что преподаватели выполнили честно и благородно свой долг.
  
   []
  Юнкера на лекции, фото из жизни Царских военных училищ
  
  
  

11. Гимнастика

  
  Прекрасный манеж имел гимнастический городок, на котором были подвешены и прикреплены: канаты, шесты, лестница, турник; к нему прилегала довольно высокая деревянная горка; нужно было уметь на нее взбегать и с нее сбегать. Для некоторых это было очень и очень тяжело, но все же возможно сначала с помощью двух юнкеров, которые буквально втаскивали не умеющего взбежать.
  Был еще высокий передвижной забор (нет сведений о высоте), на который нужно было влезать с разбега ударом об него правой или левой ноги, одновременно схвативши верхнюю доску забора, а затем, уже подтянувшись на руках перейти в упор на поясе и, перебросив обе ноги и корпус, соскочить на землю (пол манежа был твердый земляной). Этот забор многим и многим не давался легко, за что, конечно, получали "наряды в не очередь".
  Проделывали вольные движения и на снарядах (параллельные брусья, турник и лошадь с ручками). Прыгали в длину и в высоту.
  
  Юнкер выпуска 1 сентября 1915 года:
  Наша полурота, имея во главе своих офицеров, брала этот забор без всяких затруднений... нелегко было с прыжками в длину через лошадь. Нужно было перескочить, ибо в противном случае ожидало наказание "под винтовку" (или, как говорили солдаты, "мушку сушить").
  
  
  

12. Стрельба

  
  Обучение стрельбе из винтовок было поставлено настолько образцово, что стрельба мирного времени всегда почти превосходила стрельбу Александровского и Тверского военных училищ.
  
  Юнкер выпуска 1 октября 1914 года:
  Муштровка была поставлена отлично. Шли соревнования с "Александронами", и мы их били, как по строю, так и по стрельбе. С состязательных стрельб училище ряд лет возвращалось к себе в лагерь с их оркестром. Из нас получились хорошие стрелки.
  
  Юнкер выпуска 1908 года:
  В мое время стрельба у нас была лучше, чем у Александровцев.
  
  Юнкер выпуска 1909 года:
  На стрельбу водили довольно далеко по Ходынке, где я любил сидеть в блиндаже "махальщиком" (показывал промахи и попадания); мне очень нравилось, когда пули "жужжали" над головой.
  
  Юнкер В. Федуленко (выпуск 1 декабря 1914 года):
  В первый день мы стреляли стоя, с колена и лежа по неподвижным мишеням, конечно, разных размеров и на различные дистанции; второй день - лежа по движущимся мишеням и третий день - по внезапно появляющимся мишеням, изображающим пехоту и атакующую кавалерию. Как всегда, рота Цесаревича шла по стрельбе впереди, редко кто из наших юнкеров попадал не все пять пуль. Полезные и похвальные традиции крепко держались и при нас, пробывших еще только два месяца в училище.
  
   []
  Юнкера на занятиях с винтовками, фото из жизни Царских военных училищ
  
  Было обучение и стрельбе из револьверов системы "Наган" в большие круглые призовые мишени. Начиналась стрельба по сигналу горниста "Заряди, наведи, попади!". Лучшим стрелком, без всякого преувеличения, был капитан Ткачук, бывший юнкер нашего училища, попадавший из нагана на 25 шагов в спичечную коробку.
  Никаких призов и соревнований с другими частями в военное время не было. Во время двухсторонних маневров юнкера получали холостые патроны, из которых палили, особенно ночью, во всю, и прекратить огонь представляло большое затруднение для начальства. Страсти доходили до крайнего предела. Каждая сторона считала себя победительницей.
  
  
  

13. Верховая езда

  
  В военное время в училище было от 16 до 18 верховых лошадей для обучения юнкеров верховой езде. Занятия производились на мягком грунте, так что падения не имели особых последствий. Лошади были прекрасно откормлены и с радостью, гарцуя на месте, поджидали нас, большинство из которых никогда не ездило верхом. Лошадь это сразу же чувствовала, давая себе полную свободу.
  
  Юнкер выпуска 1 декабря 1914 года:
  Нас рассчитали на первый и второй и, по команде поручика Кузьмина "Садись!", первые (уже не помню точно) или вторые номера должны были под-уздцы выводить свою лошадь вперед, на определенную дистанцию и затем уже садиться. Вот тут-то лошади и делали, что хотели. Мало кто сел в седло, а если и сел, то был немилосердно сброшен избалованными лошадьми, прекрасно чувствовавшими своих седоков. Повсюду слышалось "тпру!" и "ну!", но в то же время был и грозный оклик поручика Кузьмина:
  - Здесь вам не кучерская езда, а верховая! Здесь нет ни "тпру" ни "ну"!
  Время от времени его длинный хлыст (длинная, тонкая гибкая палка, на которой был прикреплен длинный шнурок) издавал как бы выстрелы, от чего лошади летели еще быстрее. Иногда, весьма редко, попадало и по спине юнкера, но это ничуть не сердило, но, наоборот, вызывало смех. Поймать лошадь, которая носилась галопом и бросала задом, было делом нелегким, и конюха часто выводили нас из тяжелого положения.
  Всего давалось от 10 до 12 уроков за 4 месяца. Мы должны были ознакомиться с самым главным, что было необходимо пехотному офицеру, а, конечно, не офицеру кавалерии. Во время уроков верховой езды поручик Кузьмин всем падающим кричал, что не нужно делать "вращения на пупе".
  Как было поставлено дело и сколько уроков всего было в мирное время, нам не суждено знать за отсутствием сведений от юнкеров мирного времени. Падали мы, главным образом, не только из-за избалованных лошадей, но и от своей неосторожности, забывая держаться "шлюзами" при исполнении на рыси вольных движений. Стременами не разрешалось пользоваться, равно, как и держаться за луку. Нет ничего удивительного, что мы часто копали "редьку", как говорят кавалеристы.
  Все же от этой езды осталось хорошее воспоминание и, будучи уже на фронте, в пулеметной команде, сев на маленькую серенькую сибирскую лошадку, я совершенно свободно ехал рысью. Учение не пропало даром. Не кавалерист, но все же мог ездить, не уставая и не портя, лошади спину и бока. Для езды выдавались кавалерийские рейтузы, которые очень нравились юнкерам.
  
  
  

14. Распорядок дня

  
  Вспоминает Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников (выпуск 1903 года):
  Распорядок дня был следующий: подъем в 6.30 утра под барабан или по специальному рожку, до 7 часов утра туалет и заправка постелей, в 7.30 взводы выстраивались на утренний осмотр, производимый взводными командирами, после чего по полуротно шли в столовую на утренний чай (давалась кружка чаю, хороший кусок белого хлеба и два куска сахару).
  После утреннего чая юнкера самостоятельно расходились по классам. Занятия начинались в 8.30 и продолжались до 2 часов дня с большой переменой в 11 часов, во время которой давался горячий завтрак - обычно котлета с черным хлебом, кружка чаю и два куска сахару.
  С 2 часов до 4 проводились строевые занятия в манеже или в примыкающем к училищу небольшом дворе. В 4 часа роты возвращались в свои помещения, снимали скатки, патронташи, ставили винтовки в пирамиды, мыли руки и строем шли на обед. Обед состоял из тарелки щей с мясом, второго блюда - котлеты или форшмака и т. д.; по праздничным дням и один раз среди недели давалось сладкое. Каждая рога имела свои столы, и каждый юнкер сидел на своем постоянном месте. Портупей-юнкера занимали концы столов. Они были раздатчиками пищи.
  Обед кончался к 5 часам дня, после чего разрешалось полежать в течение полутора часов. С 18.30 до 20.00 каждый самостоятельно занимался в классе подготовкой уроков на следующий день. В 8 часов вечера роты выстраивались и шли на вечерний чай (кружка чаю с белым хлебом), а затем по полуротно в своих помещениях выстраивались на вечернюю перекличку и молитву. Зачитывались приказы, отдавались распоряжения, объявлялся наряд на следующий день. С 21.00 до 22.30 юнкера находились в своих помещениях или в читальне. В это время разрешалось заниматься и в классах подготовкой уроков. Без четверти одиннадцать все ложились спать.
  
  Вспоминает Маршал Советского Союза А. М. Василевский (выпуск конец мая 1915 года, ускоренный курс военного времени):
  При поступлении в училище нас зачислили юнкерами рядового звания. Через два месяца некоторых произвели в унтер-офицеры (портупей-юнкеры), а через четыре, в конце мая 1915 года, состоялся выпуск по ускоренному курсу обучения военного времени. Царская армия несла большие потери. Остро не хватало командных кадров, и военно-учебное ведомство торопилось. Однако спешка - спешкой, а служба -службой, так что давно заведенный в училище порядок почти не изменился и в военное время.
  Распорядок дня у нас был такой. В 5.45 повестка, далее подъем, утренний осмотр, молитва, гимн, чай, занятия. В 12.30 полагался завтрак, потом опять занятия. В 17.45 мы обедали, затем отдыхали и пили вечерний чай. В 21 час в ротном строю мы прослушивали вечернюю зорю, после чего проводились перекличка и осмотр, в 23 часа тушили огни. К этому времени все юнкера, за исключением находившихся в суточном наряде, обязаны были лежать и постели.
  
  Воспоминает юнкер П. В. Пашков (выпуск 1 октября 1915 года, ускоренный курс военного времени):
  Со 2 июня, то есть со второго дня нашего поступления в училище, начались усиленные и регулярные занятия строем и науками, - ведь за какие-нибудь четыре месяца из нас надо было сделать офицеров, и время не ждало.
  В шесть часов без четверти барабан забил повестку, ровно в шесть часов - подъем, по которому юнкера молниеносно вскакивали со своих коек, одевались, мылись, чистились и выстраивались на утренний осмотр, после которого нас вели строем на утренний чай.
  Осматривали нас весьма тщательно: хорошо ли начищены пуговицы и бляха кушака, под который, чтобы проверить, как он затянут, просовывали палец. Палец должен был еле-еле проходить, и некоторые надували в это время живот, но трюк этот никогда не помогал и не мог ввести в заблуждение наше опытное начальство. Обращали внимание, блестят ли сапоги.
  После чая мы возвращались строем в бараки для того, чтобы, надев снаряжение и взяв винтовки, вновь выстроиться для строевых занятий, которые продолжались до завтрака.
  Ровно в 12 часов подавался завтрак. После него - лекции до обеда и, наконец, полуторачасовый отдых, когда разрешалось лежать на койках, обязательно сняв сапоги. В течении этих же полутора часов нужно было готовиться к репетициям, зубрить уставы, а угодившие "под винтовку" должны были отстаивать свой час.
  После отдыха - опять строевые занятия до вечера, вечерний час, вечерняя перекличка, и в 10 часов вечера гасились огни и все, кроме дежурных, должны были спать. Проведя целый день на воздухе в физических упражнениях, гимнастике и маршировке, мы засыпали, конечно, как убитые, и, по всей вероятности, редко, кто видел какие-либо сны.
  Иногда по вечерам, перед вечерним чаем, нас собирали у барака, подавалась команда: "На месте, шагом марш!", и мы разучивали солдатские песни. Замечательно, что никаких оправданий в неумении петь, в отсутствии голоса или слуха, не принималось, - петь должны были решительно все и, в результате, все роты пели превосходно и соперничали между собой, разучивая все новые и новые песни. В мое время вне конкуренции была 3-я рота, командир которой, гвардии капитан Кохановский, - большой любитель ротного пения, сумел подобрать в свою роту лучшие голоса и организовать пре-красный хор.
  
  Юнкер выпуска 1 сентября 1915 года:
  Полурота младшего курса (пробыли в училище всего около месяца) 5-й роты возвращалась в лагерь с занятий, и командир роты капитан Ткачук Григорий Романович приказал начать песню. Не преувеличу, если скажу откровенно, что, наверно, не было ни одной роты в Русской императорской армии, которая не пела бы песен. Пение являлось частью физического воспитания.
  И вот, наша полурота затянула песню. Но нашему командиру не понравилось, и он приказал снова начать. Должен сказать, что наш командир знал ноты и имел хороший слух, а посему и был недоволен нашим неправильным пением.
  Несколько раз мы начинали и прекращали до тех пор, пока терпение его лопнуло, и он сказал:
  - Не могу допустить, чтобы 80 юнкеров не могли хорошо петь. Этого безобразия не допущу. Вы не все поете и не весело. Вы похожи на людей, у которых на душе что-то печальное и печальные лица.
  Затем он подошел к одному юнкеру и спросил его: "Почему вы не поете и почему у вас печальный вид?"
  Юнкер до того перепугался, что не мог сказать ни слова. Тогда капитан Ткачук приказал ему рассмеяться, на что вся наша полурота ответила дружным хохотом. Только один юнкер не смеялся. Капитан Ткачук сказал, что первый раз в жизни видит человека, который не может засмеяться, тогда, как вся полурота продолжала хохотать. После этого наша полурота опять запела и получила благодарность за хорошее исполнение.
  
  Воспоминает юнкер П. В. Пашков (выпуск 1 октября 1915 года, ускоренный курс военного времени):
  Через две недели после нашего поступления в училище, то есть 14 июня, должна была состояться церемония приведения нас к присяге. Все, кто по каким-либо причинам не желали оставаться в училище, имели право и возможность в течение этого двухнедельного срока до принятия присяги "отчислиться" и уйти в "первобытное состояние". Разумеется, это было доступно всем, кроме военнообязанных, для которых была только одна дорога: рядовым в полк.
  В описываемое мною время большинство поступивших юнкеров были добровольцами или еще не призывного возраста, или пользовались отсрочками до окончания образования (студенты) и, несмотря на строжайшую дисциплину и суровые требования юнкерской службы и жизни, о которых нам сразу же дали понять с первых же дней, отчислялись очень и очень немногие. О них никто и не жалел, были, наоборот, рады, что освобождаемся от излишнего балласта.
  Наступил, наконец, канун присяги, и наш фельдфебель Шалля во время вечерней поверки, на которой как бы случайно отсутствовали офицеры, после чтения приказа и наряда прочел особый приказ ("по курилке"), где объявлялось об обязательном участии всех молодых "козерогов" в предстоящей в эту ночь церемонии "похорон Шпака". Тут необходимо пояснить, что наше училище в мирное время принимало много юнкеров "со стороны", то есть штатских, и вот поэтому в нем появилась особая традиция "похорон Шпака". В ночь накануне присяги происходила особая церемония, символизирующая как бы отрешение от всего прошлого "статского" и указывающая на то, что со следующего дня все станут настоящими военными, которым нет уже возврата в прежнее положение "шпака", то есть статского. Об этой традиции все мы знали заранее, с нетерпением ее ждали и тщательно к ней готовились, придумывая и приготовляя каждый для себя со-ответствующий костюм.
  
  
  

15. "Похороны Шпака"

  
  Итак, в ночь накануне присяги, к десяти часам вечера, казалось, что лагерь, как обычно, крепко спит. На самом же деле не спал никто и, лежа под одеялом на своей койке, каждый ждал сигнала для начала парада.
  Наконец сигнал был дан, и бараки закипели лихорадочной жизнью: юнкера быстро вскакивали и поспешно надевали заранее приготовленные и тщательно каждым продуманные костюмы и быстро строились перед бараками своих рот.
  Фантазии и изобретательности каждого юнкера предоставлялось придумать себе соответствующий событию костюм, причем приходилось, конечно, довольствоваться тем, что было под рукой: некоторые воспользовались своим штатским платьем, в котором они прибыли в училище, многие обратились за помощью к нашим ротным каптенармусам, снабдившим нас киверами и мундирами мирного времени. Большинство было в одних кальсонах, в мундирах и киверах, некоторые - в шляпах или в статских фуражках, в кепках и в мундирах, в студенческих тужурках или пиджаках, одним словом - в различных комбинациях статского с военным, в бескозырках, надетых задом наперед, но все, без исключения, - без штанов. Винтовки несли на правом плече и прикладом вверх.
  Из подвижных, на колесах, стоек для колки чучел была сооружена погребальная колесница, которую везли десять совершенно голых юнкеров. На колеснице покоилось чучело шпака.
  Эта колесница, окруженная голыми юнкерами с факелами в руках, дико скакавшими и кривлявшимися под звуки идущего впереди импровизированного оркестра из самых необычайных инструментов, вроде медных тазов, чайников и сковород, открывала шествие, которое проследовало сначала почти по всему лагерю, а затем направилось на небольшой плац, к саперному городку, за бараками 5-й роты, где и произошла символическая церемония похорон, говорились надгробные речи на тему о забвении всего статского, и все это - под дикий вой, визг и плач присутствующих.
  Затем состоялся церемониальный марш, которым командовал фельдфебель нашей роты, а принимал парад фельдфебель роты Его Высочества (в мундире и кивере, но без штанов, увешанный массой различных орденов и лент). После церемониального марша роты были разведены по баракам и буквально через две минуты казалось, что ничего решительно и не происходило и лагерь давно уже спит крепким сном... Появился дежурный офицер, как будто в воду канувший во время церемонии, появились и другие офицеры. Найдя все в порядке, они спокойно удалились.
  Как мы узнали впоследствии, не только наши офицеры и их семьи наблюдали издали "похороны", но на эту церемонию собралась масса дачников и дачниц из окрестностей, которые и любовались нами из ближайшего к лагерю леса. В темноте ночи они не были заметны, мы же, освещенные со всех сторон горящими факелами, представляли, вероятно, несколько необычное зрелище.
  Когда я был на старшем курсе, наше участие в этой церемонии не было уже обязательным. Мы находились тогда на зимних квартирах, и "похороны Шпака" были лишены той красоты и размаха, как это происходило в лагере, потому что совершались в училищном манеже. Вся церемония происходила так же как и у нас, помню только, что одна рота, кажется 3-я, была одета однообразно: совершенно голые, но в бескозырках, кушаках с подсумками, в сапогах и с винтовками.
  
  
  

16. Присяга

  
  Знаменательный день юнкерской жизни, 14 июня, когда мы должны были быть приведены к присяге, наступил. С утра мы наводили на себя лоск и блеск, занятий в этот день никаких не производилось и, наконец, батальон юнкеров был построен на плацу перед передней линейкой, в форме "покоя".
  Торжественно было вынесено знамя, знаменщиком был юнкер моей 2-й роты 4-го взвода, георгиевский кавалер Михальченко.
  Началась церковная служба, затем - чтение и повторение нами слов присяги и, в заключение, церемониальный марш. Все наши офицеры были в парадной форме военного времени, при орденах.
  В этот день нас в первый раз отпустили в отпуск, но далеко не всех, а только тех, кто в достаточной степени постиг премудрость отдания чести. Веселые и подтянутые, появились мы на улицах Москвы, гордые своим мундиром и честью называться юнкерами славного Алексеевского военного училища.
  Со следующего дня начались усиленные занятия строем, становившиеся подчас крайне утомительными, но все это было пустяками в сравнении с тем грозным потоком различных взысканий за самое малейшее упущение или проступок, который полился на нас в изобилии.
  Мы были взяты в такой "оборот" нашими курсовыми офицерами и портупей-юнкерами, что дни до присяги начали казаться нам каким-то райским блаженством, о котором можно было только мечтать. Ежедневно перед бараком дежурного офицера выстраивалась целая колонна стоящих под винтовкой, карцера не пустовали, и находились такие юнкера, которые успели уже "заработать" по месяцу "без отпуска", и это - при четырехмесячном обучении!... Во время занятий часто слышались грозные оклики: "Возьмите себе два часа под винтовку!", "неделю без отпуска!", "два наряда не в очередь!", а за что-либо более серьезное получали и "пять - тридцать!", то есть пять суток под арест и тридцать дней без отпуска.
  
  
  

17. Лагерная жизнь и занятия

  
  Постепенно нас втягивали таким образом в занятия строем и гимнастикой, и они начали казаться уже не такими утомительными и трудными. Винтовка, прежде угнетавшая нас своей тяжестью, стала легкой, как перышко, мы поздоровели, окрепли и совершенно свободно и легко переносили все тяготы юнкерской службы.
  В конце августа мы совершили переход из лагерей в Москву, на зимние квартиры, в полном боевом снаряжении, с винтовками "на плечо", имея всего только две остановки минут по десять, чтобы оправиться и покурить стоя "вольно" и не выходя из рядов.
  Было забавно то, что во время остановки на одной из московских улиц бабы-торговки и еще какие-то женщины в платках, думая, что нас, таких молодых, гонят на фронт, начали совать нам в руки булки, колбасу, папиросы, яблоки и другую снедь, а мы благодарили и принимали все это, не желая обидеть их, их порыва от чистого сердца, своим отказом.
  Справедливость требует отметить, что глубоко и всесторонне продуманная программа нашего обучения и воспитания, блестяще проведенная в жизнь, превращала нас в такой короткий срок, всего лишь в четыре месяца, из большей частью совершенно невоенных людей не только по виду, но и по духу, - в молодых офицеров, далеких, конечно, от идеала, но подтянутых и вымуштрованных физически и снабженных самым необходимым комплексом тех элементарных военных знаний, которые были нам необходимы на первых шагах нашей самостоятельной службы.
  Знаний этих и обучения было, конечно, недостаточно, но ведь и молодые офицеры, оканчивавшие училища в мирное время, чувствовали себя, прибывая в полк, далеко не уверенными и на первых порах во многом даже зависели от своих унтер-офицеров и особенно от фельдфебеля. Доучиваться и совершенствоваться нам предоставлялось прямо на фронте, для которого нас, собственно, и готовили, и можно с уверенностью сказать, что прапорщики военного времени блестяще оправдали себя и с честью выдержали "экзамен".
  Постепенно, день за днем мы втягивались все более и более в службу, начав с одиночного обучения стойке, ружейным приемам, отданию чести и так далее, а к концу лагеря проходили уже ротные и батальонные ученья.
  30 июля, в день рождения нашего шефа, Наследника Цесаревича, батальон юнкеров принял участие в состоявшемся на Ходынском поле параде всех частей лагерного сбора.
  Скоро начались стрельбы, на результат которых начальство обращало сугубое внимание: роты соперничали друг с другом, что, конечно негласно, поощрялось. Стреляли и из револьверов, но мало. На стрельбу нас выводили еще затемно, с таким расчетом, чтобы прибыть на стрельбище к самому рассвету. Отстрелявшие юнкера могли уходить в лагерь небольшими группами и до завтрака, то есть до 12 часов, могли отдыхать, вычистив только тотчас же по приходе в барак свою винтовку. Такими счастливцами были те, которые стреляли первыми, и как завидовали им стрелявшие последними, для которых не оставалось никакого времени для отдыха. Из винтовок мы стреляли довольно хорошо, чего нельзя сказать про стрельбу из револьверов. Эта стрельба, насколько помню, не давала блестящих результатов, да и начальство к ним, по-видимому, не стремилось, обращая главное внимание на винтовку.
  В конце лагерного сбора состоялся ночной двухсторонний маневр: роты Его Высочества и наша, вторая, оборонялись, 3-я, 4-я и 5-я - наступали. Маневр происходил на Ходынском поле, почти что на знакомых нам местах, и прошел довольно удачно. Я помню, что, вызвавшись в дозор, я захватил в плен конного разведчика противника, которого и отправил в тыл с одним из дозорных, сам же, как старший дозора, пользовался его лошадью всю ночь, разъезжая на ней по полю, благо было темно и начальство не могло меня заметить. Когда же, по сигналу "отбой", мы собрались к своим ротам, и мой ротный командир спросил, почему я, послав пленного, не послал вместе с ним и его лошадь, я доложил, что полагал необходимым оставить эту лошадь в дозоре, в своем распоряжении, где она принесла большую пользу, так как на ней доставлялись донесения на заставы... Ответ мой вполне его удовлетворил.
  
   []
  2-я рота под командой капитана Синькова. 1913 г.
  
  Вспоминает Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников (выпуск 1903 года):
  Летний период заканчивался участием в окружных или же больших маневрах. Наше училище располагалось в большой Всехсвятской роще, которая теперь в черте города. Тогда же она была густым и малопроходимым лесом. Главные дороги в роще охранялись караульными и патрулями.
  Выходя в 7 часов утра на съемку, мы получали на руки так называемого "мертвеца", т. е. средней величины французскую булку с вложенной в нее котлетой или сыром. Этот "мертвец" поддерживал наше существование до возвращения в лагерь на обед к часу дня. Преподаватели проверяли на месте производимую нами работу.
  Лагерь состоял из бараков по два на каждую роту. В тылу лагеря находились навес столовая, кухня, карцер, склад боеприпасов и квартиры - дачи для начальствующего состава. В лагерях караульная служба возлагалась для практики на юнкеров. Караульными начальниками были портупей юнкера, а часовыми - юнкера младшего и старшего классов. Я не говорю о дежурных и дневальных по ротам, которые несли свою службу так же, как и зимой.
  Распорядок дня в лагерях немногим отличался от зимнего. Подъем был в 6 часов утра, затем туалет и утренний осмотр. В 7 часов давался чай с хлебом. После этого мы выходили или на съемки, или на строевые занятия. В 1.30 дня хороший сытный обед, после чего предоставлялся отдых. В 4 часа дня полдник: какое-нибудь горячее блюдо - молодой картофель, творог с молоком или котлета и чай. С 4.30 до 7 часов вечера продолжались строевые занятия. В 8 часов вечера ужин - также с мясным блюдом и чаем. Затем в 9 часов вечера перекличка на передней линейке и дальше в 10.30 все ложились спать.
  Иногда у нас возникали жалобы на довольствие, но, помню, наш полуротный Бауер говаривал: подождите, будете офицерами, вспомните еще про этот стол. Впоследствии не раз приходилось вспоминать предсказания Бауера, так как на офицерское жалованье приходилось сдерживать свой аппетит.
  Была одна обязанность, которая не возлагалась на всех юнкеров, но на мои плечи ложилась два раза. Довольствием юнкеров командиры рот ведали по очереди. В помощь им на месяц привлекались по два юнкера - для выполнения обязанностей счетчика и продовольственного каптенармуса. На первом лежало составление раскладки, меню и ведение всей отчетности, на втором - хранение и выдача продуктов. Оба отвечали за хорошее качество пищи. В обеих этих должностях я побывал, а это значило по месяцу безвыходно сидеть на кухне, там же спать. На занятия мы на это время уже не ходили, потом приходилось наверстывать упущенное. На себя же приходилось принимать все неудовольствия юнкеров за качество пищи, но зато, когда мне впоследствии пришлось командовать ротой, я уже не был новичком в ведении хозяйства...
  
  
  

18. Съемки

  
  В мирное время юнкера обучались полуинструментальной съемке, им давались все необходимые инструменты для ее выполнения: треноги для установления мензулы, дальномер Сушье, цепи, вехи с пучками, доски-планшеты, компасы, линейки и т. д.
  В военное же время все было упрощено и для нанесения на бумагу местности условными знаками топографии никаких специальных инструментов не было. Все делалось на-глаз, но с промером данного участка. Особенно хорошо нужно было чертить топографические знаки при нанесении местности на бумагу (на зимних квартирах съемки производились в окрестностях Москвы).
  
  Воспоминает юнкер П. В. Пашков (выпуск 1 октября 1915 года, ускоренный курс военного времени):
  Последняя неделя перед уходом из лагеря была посвящена съемкам, для чего мы были разбиты на партии, нам были выданы необходимые инструменты, - доски-планшеты с привинчивающейся ножкой, - и даны соответствующие задания. Это были одни из самых лучших дней нашего пребывания в лагере. С раннего утра, забрав все необходимое, мы отправлялись небольшими группами на свои участки для производства съемки. Те, кто работал быстро, имели полную возможность прекрасно выспаться где-нибудь в кустах. Некоторые, совершенно неспособные или ленивые, просто-напросто "сдирали" у своих товарищей. Многим попадались участки, в которые входили какие-ни-будь подмосковные села или деревни. Им было полное раздолье, - забирались в любую избу, пили вволю молока и, конечно, спали, выставив, обыкновенно, дозорного на случай внезапного появления кого-либо из офицеров. Одной группе моей роты достался участок, в который входило историческое село Тушино.
  Кончились съемки, сданы планшеты, и мы готовимся к уходу на зимние квартиры, где через какой-нибудь месяц будем произведены в офицеры. Переход совершаем походным порядком и получаем редкую благодарность батальонного командира, гвардии полковника Попова, поблагодарившего нас за "блестящий переход".
  
  
  

19. Зимние квартиры

  
   []
  Парадный вход в Алексеевское военное училище
  
  Вспоминает Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников (выпуск 1903 года):
  По штату в училище было 400 юнкеров (переменный состав) и, кроме того, офицеры (постоянный состав) по штату батальона. Затем была учебная часть во главе с инспектором классов, его помощником, частью штатных преподавателей по разным предметам и канцелярией учебной части. Наконец, имелась канцелярия училища, находившаяся в подчинении адъютанта училища, которая ведала приемом, выпуском, ведением личных дел на весь состав училища.
  Если так можно выразиться, в училище существовало два мира: на втором этаже размещались юнкера поротно, это мир строевой, и здесь начальником являлся командир батальона; на первом этаже находились классы - мир учебный, и здесь власть безраздельно принадлежала инспектору классов. Училище размещалось в Лефортове, в Красных казармах - старинном двухэтажном здании с толстыми стенами, мрачными, пропускавшими мало света окнами, с большим коридором посредине, с асфальтовыми полами. По красоте и удобству оно далеко уступало расположенному на Знаменке зданию Александровского военного училища.
  Напротив здания училища находился двухэтажный корпус, занятый под квартиры начальствующего состава училища.
  Кухни, пекарня размещались в полуподвальном этаже, выходившем во двор, с другой стороны которого в особом здании были обмундировальная и сапожная мастерские. Рядом с нами, дальше от Яузы, размещены были два кадетских корпуса, и, наконец, первый кадетский корпус занимал находившийся поблизости дворец времен Елизаветы. Даже кадетские корпуса были в более благоустроенных зданиях, чем наше училище. Но зато это имело и обратную сторону. Мы до некоторой степени гордились тем, что живем в "казармах", не так как изнеженные дворянчики, что, по существу, приучило нас к будущей обстановке, когда пришлось уже быть в настоящей казарме.
  Каждый юнкер имел железную койку с матрацем, двумя подушками, одеяло и две простыни. Заправлять постель юнкер обязан был сам. Начальство строго следило, правильно ли заправлены постели. Под подушками и матрацем никаких посторонних вещей не разрешалось класть. На каждого юнкера полагалась тумбочка, в которой, согласно правилам, располагались книги, предметы туалета и другие вещи. У кровати в ногах стояла табуретка, на которой в определенном порядке складывались одежда и белье. Одним словом, никаких уборщиков и чистильщиков сапог не было, полы натирали и убирали полотеры под наблюдением дневальных.
  Юнкерам разрешалось носить усы; бороду носили только с разрешения своего ротного командира, но тот, кто уже начал носить бороду, сбрить ее мог только с разрешения начальства. Волосы на голове должны быть коротко острижены, никаких причесок носить не полагалось. Маленькие "ежики" устраивались только при поездке на каникулы.
  Существовала приемная для посетителей, куда могли явиться родственники и знакомые для свидания с юнкерами вне отпускных дней. Приемная открывалась ежедневно от 6 часов вечера до 8 часов вечера, и для вызова юнкеров назначался особый дежурный, который, кроме того, вел и журнал посетителей. Приемная была прилично обставлена.
  
  Воспоминает юнкер П. В. Пашков (выпуск 1 октября 1915 года, ускоренный курс военного времени):
  Здание Алексеевского военного училища находилось в Лефортово, сейчас же за мостом через реку Яузу, с правой стороны улицы. Толстые кирпичные стены, окружающие его двор и хозяйственные постройки, выходили на берег этой реки. Рядом с училищем помещался 3-й кадетский корпус, с которым мы имели общую баню, а напротив, на другой стороне улицы, в казарменного вида постройке были квартиры начальника училища, офицеров и персонала.
  Широкий, величественный подъезд вел в обширную швейцарскую, откуда лестница в два марша вела во второй этаж.
  
   []
  Столовая
  
  В первом этаже находились наши классные комнаты, учебные кабинеты по химии и физике, канцелярия, комната преподавателей и другие хозяйственные помещения. Тотчас же около швейцарской, с правой стороны, окнами на улицу, помещалась приемная-гостиная для посетителей - большая комната, очень уютно обставленная мягкой мебелью, с картинами по стенам и с маленьким столиком у дверей для дежурного по приемной портупей-юнкера. В этой приемной нас навещали наши родные и знакомые.
  Помещения рот, так называемые "роты", находились во втором этаже: влево от верхней площадки лестницы - вторая и Его Высочества, а вправо - 3-я, 4-я и 5-я роты, церковь и чайная юнкеров.
  Прямо против площадки лестницы была комната дежурного офицера. Из помещения 2-й роты шел коридор, в середине которого была дверь в специально оборудованные карцеры и, наконец, громадный, торжественный зал с всегда изумительно навощенным паркетом, с портретами Императоров по стенами и белыми мраморными досками с фамилиями юнкеров, окончивших училище первыми. Из зала вела дверь в манеж, куда нужно было спускаться по широкой лестнице. В передней части манежа была устроена юнкерская столовая, в другом же конце стояли приборы для гимнастики. Манеж этот был, собственно говоря, отдельным одноэтажным, с громадными окнами зданием, только соединяющимся крытым ходом со зданием училища. Во втором этаже помещался также и лазарет.
  
   []
  
  Помещения рот были большие, прямоугольные, не особенно высокие залы в два света, разделенные арками и уставленные такими же, как и в лагере, железными койками. Только здесь у каждого юнкера был собственный небольшой шкафик, стоявший в головах койки и запиравшийся на замок. Тут же находились умывалки и уборные (они же и "курилки". В ротах курить воспрещалось).
  После привольного лагерного житья нам, привыкшим быть все время на воздухе, здесь, в здании, показалось спервоначала тесно и неуютно, и только мысль, что пробыть в нем придется очень недолго, утешала и радовала наши сердца.
  Начались опять занятия строем и в классах. Для строевых занятий нас выводили на Кадетский плац, к Анненгофской роще и к госпиталю Императора Петра Великого.
  
   []
  Церковь
  
  
  

20. Посещение училища высокими гостями

  
   []
  Великий князь Константин Константинович (1858-1915)
  Внук императора Николая I, второй сын Великого князя Константина Николаевича и Великой княгини Александры Иосифовны, член Российского Императорского дома, генерал-адъютант, генерал от инфантерии, генерал-инспектор военно-учебных заведений, президент Императорской Санкт-Петербургской академии наук, поэт, переводчик и драматург.
  
  Великий князь Константин Константинович в мирное время часто посещал военные училища и кадетские корпуса.
  
  Юнкер выпуска 1 октября 1914 года:
  Великий князь спросил:
  - Откуда ты?
  - Из Смоленска.
  - А знаешь ли ты, что такое Смоленские рожки?
  Я не знал и смутился.
  - Это тот бугор, на котором стоит Собор, объяснял он.
  - Кто твой отец?
  - Зауряд-прапорщик 2-го пехотного Софийского полка.
  - А-а! Продолжай карьеру своего отца.
  
  Воспоминает юнкер П. В. Пашков (выпуск 1 октября 1915 года, ускоренный курс военного времени):
  Как-то приехал в училище французский генерал Домад, прибывший в Россию с какой-то миссией. На юнкеров он произвел самое убогое впечатление своим видом, мундиром и глубоко статскими манерами. Войдя в манеж, это было во время обеда, в сопровождении училищного начальства, он поздоровался с нами: "Бонжур, месье!". Мы дружно ответили ему: "Здравия желаем, Ваше Превосходительство!". Затем были вызваны юнкера, владеющие французским языком, с которыми генерал разговаривал. Мы как-то даже и не поинтересовались, о чем он с ними говорил, и по его отъезде из училища тотчас же его забыли и никогда не вспоминали впоследствии.
  
   []
  Альбер Амад (1856-1941)
  Французский дивизионный генерал в 1915 г. назначен в состав военной миссии в России.
  
  Вспоминает Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников (выпуск 1903 года):
  За зимний период наше училище посетили два высоких лица. Первым из них был командующий Московским округом великий князь Сергей Александрович, впоследствии убитый. Генерал обошел ротные помещения, в столовой во время нашего завтрака попробовал пищу и, никому из юнкеров не сказав ни слова, покинул училище, оставив о себе отвратительное впечатление. Второй персоной был начальник главного управления военно-учебных заведений великий князь Константин Константинович. Недавно вступивший в эту должность, он вызывал своим обращением энтузиазм у кадетов, да и у юнкеров тех училищ, которые комплектовались из кадетских корпусов. Он имел претензию на большую память на лица. Константин Константинович сочинял стихи, написал в стихах пьесу "Царь иудейский", поставленную в Эрмитажном театре при его участии в главной роли.
  Так вот этот "поэт" был принесен к нам на руках кадетами соседнего корпуса. Однако он не рассчитал, в какую среду попал. Обходя ротные помещения, в которых мы находились, он встретил уважаемого нами адъютанта училища и обратился к нему с вопросом: "А, армяшка, ты еще в училище?" Такое обращение сразу нас поразило. Затем мы были построены в роты, и он начал обходить юнкеров, расспрашивая, кто и откуда поступил в училище. Дошел до нашей полуроты и обратился, в частности, ко мне с вопросом, кто мои родители, сколько мне присылают денег на карманные расходы и сколько отец получает жалованья. Когда я ответил, что отец получает 100 рублей в месяц, великий князь заявил, что это большая сумма. По цивильному листу я узнал, что сам он получает 120 тысяч рублей в год, не считая доходов с удельных имений. Я внутренне вскипел и хотя сдержанно, но твердо ответил, что "ныне рубль дешевле стал". Начальство мое раскрыло глаза от удивления, а великий князь кончил со мной разговор и быстро пошел дальше. К чести моего начальства, я не имел никаких намеков неудовольствия на мой ответ.
  Когда кончился обход, то приказано было идти на первый этаж провожать начальника главного управления. Неохотно потянулись мы для этой процедуры. Сойдя в вестибюль, Константин Константинович, смотря поверху, сказал: "Где-то тут была моя шинель". Очевидно, он рассчитывал, что кто-нибудь из офицеров или юнкеров бросится ему подавать шинель. Воцарилось молчание... Начальник училища не растерялся. Он приказал швейцару подать шинель.
  Начальник главного управления прибыл в училище на руках малышей кадетов. Ему удалось уйти от нас на собственных ногах.
  Непривычное для нас обращение на "ты", боязнь подать кому-либо руку, высокомерие и дутый либерализм великого князя Константина Константиновича вызывали у нас если не озлобление, то, во всяком случае, скептическое к нему отношение.
  
  
  

21. Старший курс

  
  Вспоминает Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников (выпуск 1903 года):
  Возвратившись в Москву, наш класс, ставший уже старшим классом, разъехался до 1 октября на осенние каникулы. Предстояли новые назначения из юнкеров старшего класса взводными и отделенными командирами. Я был назначен командиром 3-го взвода...
  Будучи юнкером младшего класса, я отвечал только сам за себя, а теперь должен был нести ответственность за 50 человек. По заведенному порядку в роте, о чем я уже говорил выше, отделенный и взводный несли взыскания за провинившихся подчиненных. Раза два-три в месяц ротный утром делал обход помещения и смотрел, правильно ли заправлены постели, соблюдается ли установленный порядок, и вот за нарушение его полагалось провинившемуся юнкеру месяц без отпуска, отделенному две недели без отпуска, а взводному - неделю. Не имея за младший класс ни одного взыскания, я, как взводный, на старшем курсе просидел 2 месяца без отпуска за проступки своих подчиненных...
  Как ни осматриваешь сам кровати, тумбочки, курительную комнату, ротный командир что-нибудь да найдет, в особенности пока молодые юнкера не привыкли к соблюдению внутреннего порядка. Был у меня во взводе юнкер Владинский, типичный маменькин сынок и большой неряха. Бывало, пойдешь осматривать его постель, отвернешь подушку, а под ней лежат ржавая лопата, недоеденный кусок хлеба, в тумбочке рядом с полотенцем сапожная щетка и тут же зубная щетка. Приходилось мне, как взводному, и его отделенному каждый день убирать за ним постель и наводить порядок в тумбочке. Никакие дисциплинарные взыскания на него не действовали.
  Однако я не терял энергии и переламывал тех, кто проявлял расхлябанность и распущенность.
  20 октября 1902 года приказом по училищу я был произведен в армейские унтер-офицеры, а на следующий день - в младшие портупей-юнкера.
  В январе 1903 года между нами, юнкерами старшего класса, уже начинались разговоры, кто и куда хотел бы выйти служить. Прежде всего, каждый купил себе "Краткое расписание сухопутных сил", где были указаны все части бывшей царской армии с их дислокацией и фамилиями командиров корпусов, дивизий, полков и отдельных батальонов (стрелковых и резервных). Шли разговоры и о боевой характеристике полков, их боевой славе, а также черпались с разных сторон сведения и о современной репутации части.
  В гвардию могли выходить только потомственные дворяне, а так как у нас в училище их были единицы, то о ней не было речи. Все остальные ориентировались на армию.
  С февраля нам разрешалось уже заказывать у частных портных офицерское обмундирование. Составлялись списки, кто и у какого портного хочет себе шить, и затем само училище сообщало этим портным списки юнкеров, желающих обмундироваться у них. Мы же шли к этим портным, выбирали сукно, с нас снимали мерку и постепенно приступали к выполнению заказа. Каждому юнкеру на обмундирование отпускалось из казны 300 рублей. На эти деньги обычно шили мундир с шароварами, сюртук с двумя парами длинных брюк, шинель, два летних кителя, фуражку, барашковую шапку, две пары сапог, пару штиблет. Из этой же суммы заказывались эполеты, погоны и докупалось оружие - шашка и револьвер. Белье также входило в этот расчет. Кроме того, заказывался так называемый офицерский сундук для перевозки обмундирования.
  
  Воспоминает юнкер П. В. Пашков (выпуск 1 октября 1915 года, ускоренный курс военного времени):
  Во время пребывания на старшем курсе на зимних квартирах, нас обучали еще верховой езде, шашечным приемам и рубке. Обучение верховой езде даже для будущего пехотного офицера было совершенно недостаточным: всего лишь несколько уроков в училищном манеже. Выучили, можно сказать, только как разбирать поводья и с какой стороны подходить и садиться на лошадь.
  Замечательно было отношение юнкеров к этой верховой езде: часть их ждала этого урока с нетерпением и радостью, часть же старалась всеми силами от него уклониться. На уроки верховой езды мы надевали особые серо-синие кавалерийские рейтузы, стараясь подольше не снимать их и пощеголять ими.
  Что касается шашечных приемов и рубки, то и здесь нам показали только самое необходимое: не хватало времени. Рубили глину.
  
   []
  Юнкера Алексеевского военного училища, взявшие призы на состязаниях по фехтованию. Сидят, слева направо: портупей-юнкер Шадский, портупей-юнкер Соедов, юнкер Мдзинаров. Стоят: юнкер Сутаринен, фельдфебель Бибиков.
  Фото из журнала Русский спорт No26, самый авторитетный и один из самых популярных журналов Царской России, издавался в 1909-1919 гг.
  
  Мне хочется еще сказать о прекрасном духе, который укоренился в нашем училище, по-видимому, с давних пор и так благотворно влиял на питомцев этого поистине образцового во всех отношениях военно-учебного заведения. Знаменитого "цука", процветающего в других училищах, у нас не было и в помине, и отношение старших к младшим если и было чрезвычайно строгим и требовательным, то оставалось одновременно с тем крайне простым и доброжелательным. Младшим сразу же давалось понять, что они - младшие, "козероги", и проводилось это настойчиво и строго, хотя и деликатно.
  
  Таковым же было и отношение к нам курсовых офицеров, - корректное, вежливое и в то же время, в том, что касалось внутреннего распорядка или требований службы, очень суровое, без каких-либо поблажек.
  Взаимоотношения юнкеров строились на прекрасном духе товарищества и взаимной выручки. Мы совершенно не терпели в своей среде "мыловаров" (подлиз) и доносчиков. Таких у нас как будто и не было. Было подозрение на одного из юнкеров, бывшего артиста, но за недоказанностью никаких карательных мер с нашей стороны принято не было. Не пользовались у нас почему-то любовью и расположением юнкера - бывшие семинаристы, которые поэтому держались отдельно, обособленной группой, хотя среди них и попадались прекрасные товарищи и неплохие строевики.
  Ни курсовым офицерам, ни преподавателям никаких прозвищ и кличек не давали, бенефисов им не устраивали. Объяснялось это, быть может, кратковременностью нашего пребывания в стенах училища.
  Кроме офицеров, в училище состоял целый штат низших служащих: каптенармусов, поваров, портных и других нижних чинов, носящих форму училища, и так называемых "дядек", - служителей, уборщиков помещений и бараков, которые за особую плату охотно брались чистить нашу одежду и сапоги. Ежедневно во время нашего сна они производили эту операцию и, нужно отдать им справедливость, - все сверкало и горело, а мы были совершенно спокойны, зная, что на утреннем осмотре все будет в полном порядке.
  Состав юнкеров был, как я уже говорил выше, чрезвычайно пестр и разнообразен. Со всех концов необъятной нашей родины молодежь съехалась в наше училище. Из всех юнкеров, поступивших в училище вместе со мной, не были произведены только двое: Якимов и Захаров. Производство юнкера Якимова было задержано из-за непорядка в его документах, представленных при поступлении в училище. Не было к ним приложено свидетельство, кажется, о политической благонадежности, и он получил производство позже.
  Юнкера Захарова не произвели в офицеры по иной причине: он оказался заикой. Во время медицинского осмотра при приеме, комиссия проглядела этот его недостаток по той простой причине, что никто из членов комиссии не вступал при этом с нами ни в какие разговоры, удовлетворяясь всего лишь наружным осмотром, измерением роста, веса и т. д. Таким образом Захаров был принят в училище, принес присягу, с грехом пополам справился с репетициями, но, когда пришло ему время командовать, он начинал волноваться, нервничать и, заикаясь, не мог произнести ни слова. После окончания курса он был отправлен в какой-то госпиталь, где должен был пройти курс специального лечения. Вылечился ли он или нет и был ли произведен в офицеры, так и осталось мне неизвестно.
  
  
  

22. Суточный наряд

  
  Вспоминает Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников (выпуск 1903 года):
  В числе прочих частей гарнизона училище должно было нести караул во дворце, а затем участвовать в большом параде гарнизона. Началась подготовка к тому и другому. Пошли занятия караульной службы и тренировки к церемониальному маршу во дворе училища.
  В самом дворце помещались два караула: внутренний, который был расположен в первом этаже дворца и имел посты в разных коридорах, и внешний, в составе роты, расставлявший посты при воротах, при главном подъезде снаружи.
  Кроме этих двух караулов назначался особый почетный унтер-офицерский караул из парных часовых, имевший посты в Георгиевском зале и других залах Кремля.
  В этом карауле часовыми стояли унтер-офицеры (для училища портупей-юнкера) парами, сменялись сами без разводящего, караульного начальника не имели. Честь отдавали ружьем "по-ефрейторски'", т. е. держа винтовку у ноги, уклонением ее в сторону на 30 см.
  Нам, портупей юнкерам, нужно было подобрать часовых, пригнать им обмундирование, проверить знание обязанностей часового вообще и данного поста, на который он предназначен, в особенности. Работа немалая, и хлопот было также много.
  Сам я попал в почетный унтер-офицерский караул на пост в Георгиевском зале. В пару мне был назначен старший портупей юнкер 1-й роты Бирюков, лицом немного похожий на меня, но повыше ростом... Накануне нам всем раздали одеколон, чтобы уничтожить запах нафталина от наших первосрочных мундиров, и разрешили надеть в почетном карауле свои лаковые сапоги. В 9 часов утра в понедельник мы сменили караул от 1-го гренадерского Екатеринославского полка, и началась наша караульная служба.
  В 10.55, когда мы с Бирюковым, пройдя Владимирский зал, вошли в Георгиевский зал, чтобы сменить стоявших в первую смену наших товарищей, мы были поражены. Весь зал был наполнен женщинами всех возрастов, с кокошниками на головах, в русских костюмах, с большим декольте.
  Зевать и думать было некогда. Мы быстро промаршировали к своему посту, сменили товарищей, встали смирно и тогда только немного огляделись. Конечно, о том, чтобы согнуть ногу, говорить не приходилось, нужно было стоять навытяжку и все время отдавать честь проходящим через дверь генералам и полковникам.
  Оказывается, как потом выяснилось, мы попали на обряд "христосования" царицы со своими придворными дамами, преимущественно московскими.
  Не знаю, сколько минут мы пробыли на постах, как через дверь из Александро-Невского зала прошел с тростью в расшитом золотом мундире церемониймейстер и ударил три раза тростью об пол. Тогда все дамы начали выстраиваться в затылок одна другой, впереди старые, а затем помоложе. Тут же сновали какие-то монашки в своих черных платьях. Каждая позади идущая дама держала в руках шлейф впереди следовавшей дамы, а шлейф последней нес камер лакей.
  В таком порядке это шествие потянулось в Екатерининский зал, где и происходило 'христосование', которого нам уже не было видно.
  Через несколько минут мимо нас начали возвращаться представившиеся дамы, сначала важно выступали старухи, между ними семенили монашки, затем пошли уже молодые. Каждая из дам несла по фарфоровому большому яйцу.
  Мы с Бирюковым, казалось, бесстрастно взирали на проходящих, но вот в его глазах, да, наверное, и моих, блеснули веселые огоньки. В сопровождении старой дамы быстро шли две молоденькие девушки и расспрашивали ее, как они делали реверанс (поклон). Причем, по-видимому, они первый раз были при дворе, потому что тут же перед нами, не считая нас за живых людей, начали низко приседать, показывая старой даме, как они делали реверанс. Ну что же, часовой есть часовой и на все должен взирать бесстрастно.
  Когда мы с Бирюковым в 5 часов дня снова встали на пост, зал был пустым и только в уголке на диване сидел дежурный камер лакей. Изредка из Владимирского зала заходили 4-5 камер-лакея группой, останавливались, внимательно смотрели на нас и... уходили.
  Сменившись через 2 часа и придя в свое временное караульное помещение, мы получили приказание нигде не задерживать "скороходов" (так называли разгуливавших по дворцу нескольких абиссинцев, одетых в расшитые кафтаны, короткие брюки, чулки и туфли. На головах их были какие-то разноцветные перья).
  Ночная смена утомляла. Во дворце было душно, где-то мерно тикали часы, при полной тишине клонило ко сну. Вдруг перед нами с Бирюковым выросла фигура комендантского адъютанта, капитана, который спросил меня: "Не холодно ли стоять?" А так как по уставу не положено отвечать на вопросы, то я решил, что он проверяет знание обязанностей часового, и ничего ему не ответил. Тогда он с тем же вопросом обратился к моему товарищу, тот последовал моему примеру. Капитан разгорячился, начал нам доказывать, что мы должны ему отвечать, но так как по уставу "часовой - лицо неприкосновенное", то, не сменив нас, он ничего не мог сделать. Капитан побежал, а затем привел нам смену. Когда нас сменили, начались объяснения. Я показал капитану устав и доказал, что он не значится в числе лиц, могущих задавать вопросы часовым. Повел он нас к офицеру, начальнику внутреннего караула, который подтвердил мою правоту.
  
  Воспоминает юнкер П. В. Пашков (выпуск 1 октября 1915 года, ускоренный курс военного времени):
  Описывая по возможности подробно свое пребывание в училище, его быт и нравы, я должен еще сказать о суточном наряде, или дежурстве, которое несли мы, юнкера. Кроме обычных дежурных и дневальных по роте, дежурных по лазарету, кухне и приемной, мы несли еще и караулы, правда - только во время пребывания в лагере.
  Ежедневно назначались два унтер-офицерских караула: один - к знамени (передний) и другой к пороховому погребу и карцерам (задний). Караул у знамени, на передней линейке, был особенно почетен. По традиции, юнкер - часовой стоял свой час "смирно" не только в течение дня, но и ночью. Караульное помещение находилось тут же, в небольшой палатке; в нем круглые сутки происходило чаепитие: и чай и булки отпускались в караул в неограниченном количестве. Зимой, в Москве, знамя находилось на квартире начальника училища, куда никакой караул, конечно, не наряжался.
  В караул назначались 3 юнкера часовыми и младший портупей-юнкер караульным начальником и разводящим (ефрейторский караул). Тот же состав и для заднего караула, но там караул не вызывался "вон", как на переднем. При приближении начальника училища или дежурного офицера по училищу, часовой кричал:
  "Караул, вон!"
  Караул "пулей" строился перед знаменем развернутым фронтом 4 часовых и своего караульного начальника, брал "на-караул", а затем караульный начальник брал "к ноге", шел навстречу начальнику и в двух шагах перед ним останавливался, брал "на-караул" и рапортовал:
  "Ваше Превосходительство! В карауле Его Императорского Величества при лагере Алексеевского военного училища на посту состоит: юнкеров - 3, портупей-юнкеров - один. В карауле и на посту до сего времени происшествий никаких не случилось".
  Затем шаг в сторону для пропуска начальника, который громко говорил:
  - Здравствуйте, господа!
  - Здравия желаем, Ваше Превосходительство!
  - Спасибо за службу, господа!
  - Рады стараться, Ваше Превосходительство!
  Затем Начальник училища расписывался в постовой ведомости, что нашел все в порядке. После 9 часов никаких команд не подавалось.
  
  Кроме того, от довольствующей роты (каждая рота довольствовала весь батальон в течение месяца, по очереди) назначался артельщик, на обязанности которого было следить за правильным поступлением продуктов и за отпуском таковых на кухню. Эту обязанность приходилось нести назначенному на нее юнкеру в продолжение целого месяца.
  
  Юнкер выпуска 1908 года:
  Для практики мы занимали городские караулы. Наша рота была в карауле Государственного Банка и, в случае тревоги, я должен был бежать к наружному входу и никого через него ни впускать, ни выпускать. Стоял я часовым у банковской кассы...
  Как-то мы были приглашены на вечер в собрание Несвижского 4-го гренадерского полка, которым прежде командовал наш начальник училища генерал Горбатовский. Было нас 8 юнкеров, и под утро полк отправил нас домой на своих лошадях. Последствия были самые неожиданные - через несколько дней роту выстроили в отпускных мундирах. Оказывается, начальник училища, бывший тогда у несвижцев, заметил, что полы мундиров некоторых юнкеров были короче положенных по форме. Таковые были измерены и приказано всем "укоротившим" их - снова удлинить. Наш портной, их "укорачивавший", дважды заработал. Наказания на нас никакого наложено не было.
  
  
  

23. Бал училища

  
  Учителем танцев был штатский человек, фамилию которого до сих пор не удалось установить. Занятие было обязательным в мирное время: три урока в неделю говорят одни и один - другие. В военное время не было никаких уроков. Самое главное то, что каждый был обязан уметь танцевать. Показать это умение предоставлялось в день училищного праздника 22 октября или 5 октября, в день именин нашего Шефа Цесаревича.
  
  Юнкер выпуска 15 июня 1908 года:
  В день Тезоименитства Наследника-Цесаревича-Шефа училища был молебен в церкви училища и парад. Манеж украшался зеленью елок, так что превращался в зимний сад. Устраивалась большая сцена, ставились отрывки из опер. Были очень хорошие артисты из юнкеров. Руководил этим Капитан Горовой (преподаватель химии). Он очень хорошо исполнял арии из разных опер. Фельдфебель 3-й роты старший портупей-юнкер А. Тиминский был прекрасный художник, писал все декорации и сам принимал участие в спектаклях; столовая, сборный зал и все помещения рот были украшены тропическими растениями и всюду били фонтаны из духов и одеколона (парфюмерные фабрики давали их бесплатно для рекламы).
  На вечерний бал приглашались институтки старших классов из двух Московских институтов, все в белых передниках. Их приводили классные дамы. В стенах же училища им предоставлялась полная свобода - танцевали далеко за полночь. Было, конечно, и обильное угощение. Играл военный оркестр какого-то полка. Манеж представлял зимний сад, аллеи имели скамейки, диванчики... По окончании спектакля и концерта, манеж и ротные помещения служили местом гулянья юнкеров с институтками. По скончании торжества институтки под командой своих классных дам уезжали домой. Видно было, как не хотелось им уезжать.
  
  Вспоминает Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников (выпуск 1903 года):
  Я хочу теперь рассказать, как использовалось свободное время в период учения.
  С зачислением в училище нас, юнкеров младшего класса, около месяца держали в училище без отпуска, обучая правилам отдания чести, поведения на улице, в театрах, умению подходить с рапортом к дежурному офицеру, соблюдению формы одежды и т. д. После испытания в искусстве поведения вне стен училища оставалось еще одно испытание - в умении танцевать. Два раза в неделю по получасу в каждой полуроте происходили уроки танцев, которые вел пожилой артист Большого театра Ершов. Он учил нас, как нужно раскланиваться на балах, а затем проходили вальс и мазурку. Без умения танцевать вальс в отпуск не пускали.
  В обязательном порядке командами под руководством портупей юнкеров мы осматривали в Москве дворцы, соборы, памятники и картинные галереи. Такие экскурсии обыкновенно проводились по воскресеньям с 12 часов дня.
  Начальство устраивало для нас ежегодный бал в училище, куда мы могли пригласить своих знакомых с предварительным просмотром начальством списка приглашенных. Юнкера командировались на балы в офицерские собрания расположенных в Москве полков по наряду с каждой роты и в женские институты. Предпочитали мы, конечно, ездить в офицерские собрания, где накормят ужином, в институтах же приходилось ограничиваться чаем с бутербродами.
  
  
  

24. Виноват, господин поручик!

  
  Вспоминает Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников (выпуск 1903 года):
  Отпускные дни были: среда, суббота, воскресенье, причем в среду и субботу отпуска начинались с 17.30 до 20.00 для младшего класса, а для старшего - до 24.00. В воскресенье в отпуск разрешалось уходить с 12 часов дня. Для посещения театров увольнение разрешалось до 24.00.
  Юнкера младшего класса должны были представить дежурному по училищу офицеру особую записку от полуротного командира, разрешающего посещение театра. По заявлению своих родственников, живших в Москве, юнкерам обоих классов разрешалось уходить в субботу в увольнение с ночевкой дома. Из тех, кто пользовался этим преимуществом, не все имели родственников, кое у кого были и подставные.
  При увольнении в город каждый юнкер, одетый в выходную форму, являлся к дежурному по училищу и просил разрешения отпустить его. Если оказывалось все в порядке в отношении рапорта и формы, то юнкер получал от дежурного особый картонный увольнительный билет, и в книге отмечалось время его ухода.
  Прежде чем пойти к дежурному офицеру, юнкера являлись с докладом к своим отделенным и взводным и только после их осмотра могли идти к дежурному офицеру. Такой же порядок должен был соблюдаться при возвращении из увольнения. За опаздывание накладывалось строгое взыскание. Поэтому каждый, кто получал увольнительную, стремился точно рассчитывать свое время.
  
  Вспоминает Маршал Советского Союза А. М. Василевский (выпуск конец мая 1915 года, ускоренный курс военного времени):
  В город нас отпускали редко. Целый кодекс правил существовал для тех, кто был в увольнении. Запрещалось посещать платные места гулянья, клубы, трактиры, рестораны, народные столовые, биллиардные, бега, торговые ряды на Красной площади и т. д. В театрах и на концертах нам не разрешалось сидеть ближе седьмого ряда партера и ниже второго яруса лож.
  
  Воспоминает юнкер П. В. Пашков (выпуск 1 октября 1915 года, ускоренный курс военного времени):
  Во всех ротах на взводах стояли прапорщики, и только одним из взводов 4-й роты командовал окончивший наше же училище ускоренным выпуском, но из юнкеров еще мирного времени, подпоручик Летчер.
  Как-то раз, вскоре после поступления в училище, то есть совсем еще "молодым", я, возвратившись из отпуска, должен был явиться с рапортом дежурному офицеру. Надо заметить, что дежурным офицером обыкновенно назначались командиры полурот, капитаны и штабс-капитаны, а их помощниками всегда прапорщики, взводные командиры. В этот день помощником дежурного офицера был подпоручик Летчер, который, развалившись в кресле на балкончике и всем своим видом показывая какое-то свое превосходство, небрежно принимал рапорты являющихся из отпуска юнкеров. Юнкера подходили к ограде этого балкончика со стоящим за ней специальным ящиком для личных знаков, рапортовали и клали свой личный знак в этот ящик.
  Явился и я и, рапортуя о прибытии, ошибся и машинально назвал Летчера "прапорщиком" От такой неслыханной дерзости он как-то даже позеленел, его передернуло, и он прошипел: "А ну-ка поднимитесь повыше, - я что-то плохо слышу!..." Поднявшись по ступенькам на балкончик и приблизившись к нему, я уже сообразил о своей оплошности и, рапортуя, назвал его на этот раз "поручиком". "Так что же Вы, на крышу заберетесь - в генералы меня произведете?!" - заорал он на меня... "Виноват, господин поручик!". "Марш в роту!..."
  К счастью, этим все и окончилось, и никакому взысканию, как это ни было необычайно, я подвергнут не был, чему немало дивилась вся рота, где я тотчас же все и рассказал.
  
  
  

25. Разборка вакансий

  
  В мирное время давались печатные листы, на которых были указаны номера полков, в которых были вакансии. Это были части гвардейские, артиллерийские, инженерные и пехотные. В первую очередь выбирали юнкера с высшим баллом (фельдфебеля и портупей-юнкера). Для получения вакансий в гвардию нужно было согласие офицеров полка (общество офицеров), ввиду чего задолго до производства приезжали в училище гвардейские офицеры и разговаривали с желающими выйти в гвардию.
  Так было и в военное время. Командир роты капитан Ткачук часто, не стесняясь, возмущался этими разговорами с юнкерами: "Это лошадиный смотр! Что же я, командир роты, не могу выбрать, кого можно послать в гвардию? Это возмутительно!"
  Все с высшим баллом быстро брали вакансии в специальные войска и затем уже оставалась пехота. В военное время то же самое, но когда брали в пехоту, то в запасные батальоны, ибо кадровые полки были на фронте. Никто не знал, какой полк пополняет запасный батальон. Вакансии были можно сказать, по всем углам России. Были и именные вакансии, а также, иногда, с оставлением при училище, но заранее никто не знал и поэтому нормально выбирал.
  Были вакансии и прямо в Действующую армию, но очень редко. Юнкера-казаки, независимо от балла, выходили в свои казачьи полки и одевали форму своего войска.
  
  Вспоминает Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников (выпуск 1903 года):
  В конце пасхальной недели состоялся большой парад войск Московского гарнизона. После парада нам разрешили десятидневный отпуск, а затем начались выпускные экзамены - самая горячая пора. Я закончил училище со средним баллом, насколько помню, 11,78. Как окончившего училище первым, мое имя заносилось на мраморную доску училища, и, кроме того, мне присуждалась премия 100 рублей бывшего инспектора классов Прудникова...
  С каждым днем лета наша предвыпускная горячка усиливалась. Необходимо было ездить то к портному, то к сапожнику, то в магазин офицерских вещей, заканчивая хлопоты по обмундированию.
  После 20 июня нам, выпускным юнкерам, были выданы на руки два документа: 1) список юнкеров, окончивших училище по старшинству баллов, в порядке которых и должны были разбираться вакансии; четыре фельдфебеля выбирали из этого списка, а за ними, пятым, должен был выбирать вакансию я; 2) список предлагаемых из Главного штаба вакансий. Каждый юнкер должен был в соответствии со своим номером старшинства составить себе список вакансий, которые он хотел бы взять. При разборке вакансий те из них, которые выбраны до него, вычеркивались из списка, и таким образом у нею получался естественный отбор. Теперь уже реально можно было думать, куда и в какой полк выйти служить. В гвардию у нас вышло только два человека. Предварительно они должны были съездить в полки, побыть там среди офицеров, и только тогда давалось окончательное решение на их прием.
  В конце мая сам начальник училища с комиссией из батальонного и ротных командиров, собрав нас в столовой, приступил к распределению вакансий.
  Так в порядке старшинства разбирали юнкера вакансии.
  Юнкера-одногодичника, взявшего вакансию в Березу Картусскую, мы приветствовали аплодисментами, начальство начало его отговаривать, чтобы он не губил свою молодость, но он тотчас же всех успокоил, заявив, что по окончании училища выходит в запас, на что имел законное право.
  Другой юнкер, старательно вычеркивавший много взятых перед ним вакансий, смешался, и, когда его вызвали и спросили, в какой полк он желает выйти, он назвал один из полков, который уже был взят. Узнав об этом, он долго молчал. Когда все же от него потребовали сказать, какой же полк он берет, то юнкер заявил: "Безразлично какой, лишь бы фуражка была с белым околышем!" Под дружный хохот аудитории, наконец, в списке нашли ему такой полк, и на вопрос начальника училища, почему именно ему захотелось идти в этот полк, юнкер ответил: "Фуражку уже такую заказал!" Раздался еще более громкий хохот.
  Теперь можно было заканчивать дела с обмундированием, к чему мы и приступили. В конце июля у каждого выпускника уже стоял сундук с новой формой одежды. Ротный командир все это тщательно осмотрел.
  
  Воспоминает юнкер П. В. Пашков (выпуск 1 октября 1915 года, ускоренный курс военного времени):
  Наступил день разборки вакансий. Нас всех собрали в столовой, где начальник училища прочел список предложенных вакансий и начал вызывать юнкеров по старшинству баллов, а юнкер громко произносил название той части, куда желал выйти...
  Я мечтал о своем родном Харькове, но так как южнее Брянска вакансий не было, то, сговорившись со своими четырьмя товарищами по роте, мы, все пятеро, решили взять Омск, что нам и удалось. В Омске у меня были тогда родственники, - семья моего дяди, бывшего там управляющим акцизными сборами, который, кстати сказать, был немало поражен, когда в один прекрасный зимний день конца октября 1915 года я позвонил у его подъезда и явился неожиданно к нему из далекой России.
  
  
  

26. Офицерское довольствие

  
  Каждому оканчивающему училище по 1-му разряду юнкеру, произведенному в прапорщики (второй разряд - в унтер-офицеры), полагалось от казны, кроме различных прогонных, подъемных денег, 300 рублей на обмундирование и 100 рублей на снаряжение, которое всегда выдавалось натурой: шашка Златоустовского завода, не уступавшая знаменитым немецким "Золинген", револьвер семизарядный (барабан) системы Наган, бинокль (Цейса призматический) и светящийся компас капитана Адрианова).
  Что касается обмундирования и снаряжения, то полагалось иметь известный установленный комплект обязательных вещей:
  - суконную фуражку с козырьком защитного цвета;
  - папаху серого каракуля;
  - шинель солдатского сукна и образца (вместо пуговиц - 4 крючка, Государь Император имел такую же шинель);
  - непромокаемый плащ;
  - защитный суконный китель-мундир;
  - темно-зеленые диагоналевые шаровары с красным кантом;
  - защитную суконную гимнастерку и такие же к ней шаровары;
  - две пары галунных погон;
  - две пары суконных погон;
  - двубортную кожаную куртку;
  - шерстяной свитер;
  - две пары сапог (походных и выходных);
  - походное ременное снаряжение;
  - кожаные перчатки;
  - три пары нижнего белья;
  - носки;
  - несколько полотенец;
  - носовые платки и т.п.;
  - походный чемодан-кровать.
  
  Поставщики всего этого, приглашенные училищем, устраивали целую выставку своих товаров-образцов в манеже, и мы сами могли выбирать тот или иной материал за ту или иную цену. Если получался недохват к 300 рублям, мы должны были доплатить, в противном же случае, если получался остаток от этой суммы, он выдавался на руки юнкеру при производстве. Обыкновенно денег всегда хватало, и образовывался излишек, который многими расходовался обычно на покупку хороших часов-браслета, нагрудного знака, портсигара и еще чего-нибудь.
  Знаки были золотые, серебряные и бронзовые:
  - золотой стоил 50 рублей;
  - бронзовый - 5 рублей 60 копеек;
  серебряный - не помню сколько.
  Золотые и серебряные знаки были без номеров, а бронзовые все были с номерами, и по ним можно приблизительно определить минимальную цифру бывших юнкеров. Так у юнкера выпуска 1 сентября 1915 года был номер 3.357.П.Н.
  Можно себе представить, с каким восторгом мы осматривали и выбирали себе все, что полагалось! Все отпускные дни теперь посвящались примеркам у портных и у сапожников, беготне по магазинам, и разговоры только и касались будущего производства. Необходимо заметить, что все поставляемые нашими поставщиками товары оказались действительно первоклассными, в чем пришлось убедиться впоследствии, уже на фронте, сравнивая полученное в нашем училище с тем же у офицеров, выпущенных из других училищ. Особенно хороши оказались наши шинели и сапоги, которым, казалось, и сноса не было. Только в Галлиполи, после двух войн, в 1920 году, шинель пришла в негодность.
  
  
  

27. Производство в офицеры

  
  "И друг друга мы больше не увидим,
  не придется нам встретиться вновь!"
  Отрывок из юнкерской песни при прощании после производства в офицеры
  
  Вспоминает Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников (выпуск 1903 года):
  Производство в офицеры начиналось с Красносельского лагерного сбора, где после заключительных маневров юнкера, производившиеся в офицеры, вызывались вперед и царь поздравлял их с этим новым чином. После этого немедленно посылались телеграммы в Москву и Киев о состоявшемся производстве. Юнкерские училища выпускали подпрапорщиков в другой срок.
  Мы, москвичи, ждали с нетерпением этой телеграммы. Из года в год ее привозил на велосипеде почтальон, размахивавший при проезде по лагерю телеграммой, для сдачи ее дежурному по батальону офицеру.
  Около 5 часов дня 10 августа этот долгожданный почтальон показался в лагере, и в ротах тотчас же начался сбор денег для него. Дежурный офицер, получив телеграмму, отправился с докладом к начальнику училища, потом, вернувшись к себе, крикнул: "Горнист, труби сбор!" По заведенному также обычаю горнист, хотя и садился за это под арест, вместо обычного трубил офицерский сбор.
  Мы быстро в юнкерском обмундировании собрались на переднюю линейку, где нам и была прочитана поздравительная телеграмма Николая II о производстве в офицеры. Прокричав "ура", мы разошлись по ротам, и через полчаса в лагере появилось 200 новых офицеров.
  Пока читалась телеграмма и пока мы переодевались в новую форму, около лагеря собралось уже много извозчиков, предлагавших довезти до города.
  С производством в офицеры мы делались "полноправными гражданами": юнкерами нас не пускали ни в один ресторан, а теперь все двери их были открыты перед нами. Еще до производства было обсуждено, кто и как будет его праздновать. Я попал в компанию шестерых товарищей, и мы решили сначала скромно в отдельном кабинете большой Московской гостиницы пообедать, а затем закончить вечер в известном кафешантане "Яр".
  По традициям, после производства в офицеры разрешалось три дня развлекаться.
  Программа нашей небольшой компании была выполнена полностью, и в четвертом часу утра мы с тяжелыми головами на извозчике возвратились в свой юнкерский лагерь. Хотя и с болью в голове, но приятно было проснуться на следующий день около десяти часов утра и не слышать уже никакого барабана или сигнального рожка для обязательного подъема.
  Выпив черного кофе, мы пошли делать визиты начальнику училища, командиру батальона, ротному и своему полуротному командиру, прощаясь с ним, причем кое к кому и не заходили, если он не заслуживал нашего внимания в училище...
  Затем нужно было закончить все расчеты с хозяйственной частью, получить полагающиеся подъемные деньги, а у адъютанта - предписание в полк. Послужной список высылался канцелярией училища непосредственно в часть.
  
  Вспоминает Маршал Советского Союза А. М. Василевский (выпуск конец мая 1915 года, ускоренный курс военного времени):
  По окончании училища нас произвели в прапорщики с перспективой производства в подпоручики через восемь месяцев службы, а за боевые отличия - в любое время. Каждый из нас получил по 300 рублей на обмундирование (существовал обязательный перечень обмундирования. Его приобретало училище под контролем командира роты) и 100 рублей сверх того. Выдали также револьвер, шашку, полевой бинокль, компас и действующие военные уставы. И вот я - 20-летний прапорщик с одной звездочкой на просвете погона. Мне полагалось уметь обучать, воспитывать и вести за собой солдат, многие из которых уже побывали в боях, были значительно старше меня.
  Что же я вынес из стен училища? Каким был багаж моих знаний?
  Мы получили самые общие знания и навыки, необходимые офицеру лишь на первых порах. Не задумываясь о социальном назначении армии и ее командиров, я считал тогда непременным качеством хорошего командира умение руководить подчиненными, воспитывать и обучать их, обеспечивать высокую дисциплину и исполнительность.
  Нельзя сказать, что четырехмесячное воинское обучение прошло для меня даром. Полезно было понять и сам контраст между той обстановкой, в которой я жил до поступления на военную службу, и той, которая окружила меня в училище. Я жадно впитывал все увиденное и услышанное, старался постичь военную премудрость, меня охватывало сомнение, получится ли из меня офицер? Приходилось ломать себя, вырабатывая командирские навыки. Кое-что дали мне устные наставления моих преподавателей. Много получил я в результате чтения трудов видных русских военачальников и организаторов военного дела, знакомства с их биографиями. Я серьезно изучал сочинения А. В. Суворова, М. И. Кутузова, Д. А. Милютина, М. Д.Скобелева.
  Я твердо усвоил некоторые истины, вычитанные в трудах, названных выше авторов. "Не рассказ, а показ, дополняемый рассказом". "Сообщи сначала только одну мысль, потребуй повторить ее и помоги понять, потом сообщай следующую". "На первых порах обучай только самому необходимому". "Не столько приказывай, сколько поручай". "Наше назначение -губить врага; воевать так, чтобы губить и не гибнуть, невозможно; воевать так, чтобы гибнуть и не губить, глупо". Так советовал герой русско-турецкой войны 1877-1878 годов профессор Михаил Иванович Драгомиров. Кое-какие тезисы я решил сделать твердым правилом на все время военной службы: "Поклоняться знамени". "Служить Отечеству". "Блюсти честь мундира". "Близко общаться с подчиненными". "Ставить службу выше личных дел". "Не бояться самостоятельности". "Действовать целеустремленно". Естественно, что эти тезисы не в полной мере соответствуют нашему пониманию принципов взаимоотношений командира с подчиненным. Да я и не мог тогда в силу своей идейной неподготовленности задумываться над такой проблемой. Для меня было важно стать хорошим командиром, и любые советы на сей счет я принимал как откровение. Могут сказать, что все в них довольно азбучно. Да, здесь нет великих открытий. Но ведь мне предстояло все делать сначала. У меня не было никакого опыта. Мне дала его сама жизнь. Мировая война, Великий Октябрь, гражданская война и служба в Советских Вооруженных Силах - вот мои университеты.
  
   []
  
   []
  
  
  Воспоминает юнкер П. В. Пашков (выпуск 1 октября 1915 года, ускоренный курс военного времени):
  Незаметно подошел и день 1 октября, желанный и долгожданный день. С утра все мы, юнкера старшего курса, были одеты уже во все свое собственное, офицерское: защитные гимнастерки и шаровары, только с юнкерскими еще погонами на плечах. Все казенное обмундирование сдаем нашим ротным каптенармусам. Наконец, приказ строиться, и нас в последний раз "строем юнкеров" ведут в церковь на молебен. После краткой церковной службы нас вновь выстраивают перед церковью, появляется начальник училища генерал-майор Хамин с Высочайшей телеграммою в руках. После небольшого напутственного слова он оглашает текст телеграммы и поздравляет нас с производством в прапорщики. Радостное, несмолкаемое "ура" служит ему ответом, подается команда, и мы уже не строем, перегоняя друг друга, весело мчимся в свои роты, чтобы как можно скорее переменить погоны и надеть шашки.
  Итак, мы - офицеры российской Императорской армии!...
  Как раз 12 часов дня, время завтрака, и нам любезно предлагают позавтракать в последний раз вместе с юнкерами. Охотно принимаем предложение, чинно спускаемся в манеж и занимаем свои места. Вот тут только и начинаешь чувствовать, как дороги нам стены нашей славной школы и как грустно с нею расставаться...
  После завтрака следует процедура выдачи ротными командирами причитающихся нам денег, получение предписаний и послужных списков, прощание с нашими курсовыми офицерами и, наконец, мы свободны и покидаем стены училища.
  По традиции, первому солдату, который отдаст честь новоиспеченному офицеру нашего училища вне его стен, полагалось давать денег. И, выйдя из училища, нас было человек пять, мы тут же, на мосту через Яузу, встретили первого солдата, лихо нам козырнувшего. Подозвав его, мы начали совать ему деньги, к неописуемому его удивлению, конечно... Получив что-то около тридцати рублей, сумму по тем временам немалую, совершенно не зная, за что, он был, вероятно, очень поражен и долго оглядывался нам вслед...
  
   []
  Выпускник ускоренных курсов Алексеевского училища,
  прапорщик Царской армии
  
   []
  Шубин Николай Михайлович, фото 1915 г.
  Юнкер Московского Алексеевского училища выпуска 1 февраля 1916 г. с присвоением первого обер-офицерского чина - прапорщик, личный дворянин (дворянский титул не передается по наследству).
  
   []
  Юнкер Алексеевского пехотного училища 1917 г.
  У военнослужащего знак училища уже без короны.
  
  

Дополнительные материалы

  
  

Историческая справка

  
  Алексеевское военное училище - это российское пехотное военно-учебное заведение, которое готовило офицерские кадры для Русской императорской армии. Оно было основано в 1864 году как Московское пехотное юнкерское училище, а свое название получило в 1906 году в честь наследника цесаревича Алексея Николаевича, назначенного шефом училища. В Российской империи считалось третьим по престижности пехотным училищем после Павловского и Александровского.
  Девиз: "Дисциплина - прежде всего!"
  Дата формирования: старшинство с 20 сентября 1864 г.
  Праздник: 22 октября
  Расположение: г. Москва, Красные казармы.
  Лагерь: Ходынка, Серебряный Бор.
  
  1864 г. - основано Московское пехотное юнкерское училище.
  1886 г. - разделено на 2-а отделения: с одногодичным курсом для молодых людей с высшим образованием и двухгодичным для лиц, окончивших среднюю школу.
  1897 г. - училище подчинено главному начальнику военно-учебных заведений
  1897 г. - переименовано в Московское военное училище.
  19.02.1906 г. - Московское военное училище переименовано в Алексеевское военное училище в честь Е.И.В. наследника цесаревича В.К. Алексея Николаевича, назначенного шефом училища.
  12.12.1914 г. - Император Николай II посетил училище.
  Ноябрь 1917 г. - расформировано.
  
  Количество выпускников по годам:
  
  1864 - 1913 гг. - около 8150
  12 июля 1914 г. - 200
  1 октября 1914 г. - 200
  1 декабря 1914 г. - 200
  1 февраля 1915 г. - 300
  май, июнь, сентябрь и октябрь 1915 г. - 1200
  шесть выпусков 1916 г. - 3600
  Всего за 52 года своего существования в училище было подготовлено около 13 850 офицеров
  
  Структурно училище представляло пять рот по две полуроты - старших и младших юнкеров - в каждой. Роты и полуроты комплектовались строго по ранжиру. Роты были сведены в батальон под командованием помощника командира училища по строевой части. В дисциплинарном отношении начальник училища имел права командира полка. До начала Первой мировой войны штат училища насчитывал 500 юнкеров, которые распределялись по 4-м ротам. С началом Первой мировой войны штат училища был увеличен на 700 человек и составил 1200 юнкеров. Училище развернулось в 2-х батальонный состав.
  Всего за 52 года своего существования в училище было подготовлено около 13 850 офицеров. Выпуски военного времени (прапорщики) - 7390 офицеров.
  
   []
  Нагрудный знак Алексеевского военного училища. Утвержден 8 октября 1913 г.
  
  
  Юбилейный знак в память назначения Цесаревича Алексея шефом Алексеевского военного училища 1906.
  
  Жетон Алексеевского военного училища. Утвержден 11 ноября 1907 г.
  
   []
  Погон юнкера Алексеевского военного училища
  
  
  

Выдающиеся выпускники Алексеевского военного училища

  
  - Алексеев Михаил Васильевич (выпуск 1876 года)
  Русский военачальник. Участник русско-турецкой (1877-1878) и русско-японской (1904-1905) войн, в годы Первой мировой войны - начальник штаба армий Юго-Западного фронта, главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта, начальник штаба Верховного главнокомандующего. Генерального штаба генерал от инфантерии (1914), генерал-адъютант (1916);
  
  - Бонч-Бруевич Михаил Дмитриевич (выпуск 1892 года)
  Русский и советский геодезист, военный теоретик, участник Первой мировой и гражданской войн. Генерал-майор (1914) Российской императорской армии и генерал-лейтенант (1944) Красной армии. Доктор военных и технических наук. Имел дворянское происхождение. Брат российского революционера, большевика, советского партийного и государственного деятеля Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича;
  
  - Леонид Витальевич Собинов (выпуск 1895 года)
  Русский оперный певец (лирический тенор). Народный артист Республики (1923), один из крупнейших представителей русской классической вокальной школы.
  
  - Шапошников Борис Михайлович (выпуск 1903 года)
  Русский и советский военачальник, военный и государственный деятель, военный теоретик. Маршал Советского Союза (1940);
  
   []
  - Василевский Александр Михайлович (выпуск конец мая 1915 года, ускоренный курс военного времени)
  Советский полководец, Маршал Советского Союза (1943), начальник Генерального штаба, член Ставки Верховного Главнокомандования, главнокомандующий Главным командованием советских войск на Дальнем Востоке, министр Вооруженных сил СССР и военный министр СССР. Член ЦК КПСС (1952-1961).
  
  
  

Литература

  
  - Шапошников Б. М. Воспоминания о службе (Путь русского офицера) - М.: Вече, 2013;
  - Василевский А. М. Дело всей жизни. - М.: Политиздат, 1983;
  - Нечаев П. А. Алексеевское военное училище 1864-1964 гг., Париж, 1964;
  - Пашков П. В. Воспоминания юнкера-Алексеевца (1 июня - 1 октября 1915 года), Париж, 1947;
  - Федуленко В. Воспоминания бывшего юнкера Алексеевского Военного Училища: (К столетию со дня основания), Военная Быль. - 1964. - ? 70. - С. 37-38;
  - Офицеры русской императорской армии - крупнейшая открытая база данных и фотоархив офицеров и формирований Русской Императорской Армии начала ХХ-го века;
  - Интернет-энциклопедия Рувики.
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"