Паринов Олег Михайлович
Дон в огне революции

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Начало Гражданской войны на Дону в воспоминаниях очевидцев, документах и фотографиях.
  
  Юным партизанам - защитникам Дона посвящается
  

Содержание

  Вступление
  1. Октябрьский переворот - преступный захват власти
  2. Дон - центр антибольшевистского сопротивления
  3. Партизаны - юные защитники Дона
  4. Донской казачий Военно-революционный комитет ставит ультиматум Атаману Каледину и Донскому правительству
  5. Установление советской власти на Дону
  Дополнительные материалы
  1. Конец Чернецова (Воспоминания чернецовского партизана есаула Н.Н. Туроверова)
  Приложения
  1. Донесения генерала Усачева, командующего войсками в Донецком Округе
  2. Мой дед в Подтелкова не стрелял! (Письмо Э.П. Чернецова, внука полковника Чернецова)
  Литература
  
  Наш скорбный труд не пропадет:
  Из искры возгорится пламя,
  И просвещенный наш народ
  Сберется под святое знамя.
  
  Мечи скуем мы из цепей
  И вновь зажжем огонь свободы,
  И с нею грянем на царей -
  И радостно вздохнут народы.
  А.И. Одоевский (1802-1839гг.) - князь, поэт, декабрист
  
  

Вступление

  Гремела боями Великая война, многими тысячами гибли люди на полях сражений. Европейские страны сошлись в смертельном поединке за передел мира. На четвертом году войны в России страдания и недовольство народных масс достигли своего предела. В феврале 1917 года свершилась революция. Царь отрекся от престола, и к власти пришло Временное правительство. Охваченная революционными настроениями, армия стремительно разлагалась, превращаясь в неуправляемые толпы вооруженных людей. Донские полки, верные старым традициям, сохраняли организованность и дисциплину. Временное правительство не в силах было остановить войну и распутать клубок накопившихся в стране социальных противоречий. Воспользовавшись моментом, Петроградский Совет рабочих и крестьянских депутатов, возглавляемый большевиками, поднял вооруженное восстание и совершил государственный переворот.
  
   []
  Герои Русской легкой бригады - казаки несутся в атаку, невзирая на пулеметный огонь.
  Иллюстрация в германской газете 1915 года
  
   []
  Митинг революционно настроенных солдат и матросов в Петрограде весной 1917 года
  
  

1. Октябрьский переворот - преступный захват власти

  Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить!
  За царя, за веру буйну голову сложить!
  Слова из казачьей песни
  
  25 октября 1917 года в Новочеркасск пришли официальные сообщения о вооруженном выступлении большевиков в Петрограде. В этот же день Донской войсковой Атаман А.М. Каледин отправил телеграммы Временному правительству, в штаб Верховного Главнокомандующего, атаманам всех казачьих войск страны, командирам армейских подразделений Донской области и всех находившихся на фронте и в тылу казачьих частей, в которых говорилось о том, что Войсковое правительство считало захват власти большевиками преступным и совершенно недопустимым и, что оно готово оказать всемерную поддержку Временному правительству.
  
   []
  Алексей Максимович Каледин (1891-1918гг.) - Войсковой Атаман Области Войска Донского, генерал от кавалерии
  
  Историческая справка
  18 июня 1917 года Большим войсковым кругом Донского казачьего войска А. М. Каледин был избран Донским Войсковым Атаманом. Из 700 делегатов за него проголосовало более 600 человек. Каледин стал первым выборным атаманом Войска Донского после того, как в 1709 году выборность была упразднена Петром I.
  
  26 октября заместитель Войскового Атамана М.П. Богаевский направил телеграмму на имя Керенского с приглашением членов Временного правительства в Новочеркасск "для восстановления и укрепления государственной власти". Таким образом, с первых же дней революции руководство Войска Донского заявило о решительном осуждении большевистского восстания, поддержке Временного правительства, непризнании провозглашенного на II съезде Советов рабочих и солдатских депутатов нового Советского правительства и стремлении бороться с ними всеми имеющимися силами.
  Был отдан приказ о возвращении казачьих полков с фронта на Дон.
  
   []
  Митрофан Петрович Богаевский (1881 - 1918гг.) - товарищ (заместитель) Войскового Атамана, ближайший помощник А.М. Каледина
  
  Область войска Донского становится одним из оплотов антисоветского движения. Подавляющее большинство фронтового и станичного казачества также осудило большевистское восстание в столице, захват власти большевиками и поддержало заявления и политические позиции Войскового правительства во главе с Атаманом Калединым.
  Развернувшиеся в стране события в значительной мере в очередной раз ошеломили большинство донских казаков. Чуть ли не каждый день приходили известия, носившие самый противоречивый характер. Они получали различную интерпретацию и оценку казаков. Быстрое изменение внутриполитического положения, свержение Временного и образование Советского правительства, начавшиеся новые революционные изменения не могли не затронуть казачество и его весь жизненный уклад. И казаки это хорошо понимали. Они с большой настороженностью и тревогой наблюдали за всем происходившим.
  В то же время от активного вмешательства в начавшееся политическое и военное противоборство сторонников и противников новой советской власти они стремились уклониться.
  Поддержав в целом политические заявления Атамана и Войскового правительства, казачество, особенно казаки-фронтовики, явно не спешили оказать им немедленную практическую поддержку с оружием в руках.
  
   []
  Донские казаки во время Первой Мировой войны
  
   []
  Митинг на фронте. 1917г.
  
  Генерал-майор И.А. Поляков, начальник штаба Донской армии, вспоминает о том, как пробирался в Новочеркасск с советской территории:
  С казаками, впустившими нас в вагон, вскоре установилось своеобразное немое соглашение... В свою очередь, мы опасаясь навлечь подозрение, не считали возможным особенно настойчиво расспрашивать казаков о настроении, о том, что они предполагают делать вернувшись домой, хотят ли у себя на Дону большевизм или нет и тому подобное.
  Но все-таки, постепенно, пользуясь удобным случаем, я задавал им тот или иной вопрос. Были они уроженцами Усть-Медведецкого округа... Из разговоров с ними, мы поняли, что казаки сильно раскаиваются, что, поддавшись уговорам, выдали большевикам оружие и теперь едут домой на положении военнопленных, под охраной "грязной гвардии", как они прозвали красногвардейцев.
  Одному из казаков удалось сохранить винтовку, спрятав ее между обшивкой вагона, и он с чувством особой гордости не раз хвастался этим.
  На мой вопрос: "А зачем тебе, станичник, винтовка?" - он, не смущаясь, быстро ответил: "а как же покажусь отцу, да и в станице девки начнут дразнить - оне у нас такие" - добавил он с особенным ударением.
  "Да, быть может, и воевать придется" - сказал я, после небольшой паузы". "А с кем?" - спросил он, насторожившись.
  "Возможно с немцами или еще с кем-нибудь - ведь вот говорят Атаман Каледин воюет" - заявил я с целью вызвать его на разговор.
  "Да то буржуи, юнкера, да кадеты воюют, а казаки устали и войны не хотят, им война не нужна" - выпалил он очевидно слышанную фразу, но затем немного подумав продолжал несколько иным тоном: "старшие сказывают, что их не возьмут. Атаман призывает только четыре переписи молодых, значит попаду и я. Ну, а служба, как служба, прикажут воевать - будем воевать, только раньше надо побывать дома. А большевики нам ни к чему, мы и без них хорошо жили..."
  Откровенно говоря, такие ответы меня сильно радовали, доказывая некоторую недоверчивость и даже враждебность казаков к большевикам и, вместе с тем, рождая надежду, что коммунистические проповеди не найдут здесь для себя благодарной почвы. Однако, последующие события доказали обратное. И не только я, но и главные руководители противобольшевистского движения, впали в ту же ошибку, переоценив невосприимчивость казаками большевистских идей.
  По моему личному мнению, главная причина усвоения казачеством большевизма лежала в том, что значительная часть казаков-фронтовиков, даже и тех, которые на фронте не поддались революционному соблазну, теперь - на длинном пути своего возвращения на Дон, вынужденные долгое время дышать зараженной большевистской атмосферой и выдерживать натиск весьма умелой коммунистической пропаганды, - вернулась домой психологически уже не способными к защите Дона.
  Сказывалось и общее утомление войной, и потому сильное желание отдохнуть доминировало над всеми остальными чувствами. Имело значение, возможно, и то, что Донское Правительство в глазах казачьей массы, не сумело создать себе популярности и нужного авторитета. Если А.М. Каледин лично и пользовался известным влиянием, то этого нельзя сказать о Правительстве в целом. Наоборот, оно среди казаков авторитетом не пользовалось, казачества на свою сторону не привлекло и раздавались голоса, что Правительство только стесняет Атамана и своими действиями подрывает его авторитет. Власти фактически не было, чувствовалось безвластие и растерянность, передававшиеся сверху вниз.
  Вместе с тем, надо признать, что казаков безусловно запоздали вернуть на Дон, и они не имели времени в обстановке родных станиц изжить принесенные с фронта настроения. Их, как сохранявших дольше других дисциплину и порядок, задерживали на фронте, все еще лелея мысль о возможности восстановления фронта и продолжения войны. Когда же наконец, Каледин желая оздоровить Дон и чувствуя, что на воюющем фронте казаки стоят без дела, отдал приказ всем казачьим полкам идти на Дон, - то было поздно.
  В это время уже совершился переворот, и власть перешла к большевикам, начавшим чинить всякие препятствия пропуску казаков в Донскую область. Они обезоруживали их, и большинство казаков вернулось домой без пушек, без ружей, без пулеметов, без пик и шашек и совершенно деморализованными.
  
   []
  Солдаты едут с фронта
  
  
  

2. Дон - центр антибольшевистского сопротивления

  Вот показались красные цепи,
  С ними мы будем драться до смерти...
  Слова из белогвардейской песни
  
  Осенью 1917 года противоборствующие стороны в центре страны и на местах не имели в своем распоряжении значительных вооруженных сил. Поэтому они приступили к мобилизации всех своих сторонников.
  Новочеркасск в то время был похож на огромный улей, население города, как утверждает историк Е.И. Кирсанов, опираясь на большой краеведческий материал, увеличилось на одну треть.
  Политическая жизнь била ключом, и можно сказать, что во второй половине 1917 года Новочеркасск являлся столицей России. Почти ежемесячно в городе проходили события областного и общероссийского масштаба: апрель-май, август-сентябрь - Войсковые круги; в июле областной военный съезд представителей пехотных и казачьих частей. В ноябре из Киева переезжает Общефронтовой казачий съезд. В декабре в Новочеркасск приехали бывшие министры Временного правительства: П.Н. Милюков, М.В. Родзянко, А.И. Гучков и др., для которых было выделено одно из лучших зданий в городе - здание Химического факультета Новочеркасского Политехнического университета.
  Также на Дон прибыли видные военные деятели страны, решившие вести борьбу с Советским правительством. Среди них были генералы Л.Г. Корнилов, М.В. Алексеев, А.И. Деникин, А.С. Лукомский и другие. Здесь под руководством Корнилова и Алексеева начали формироваться добровольческие отряды для борьбы с советской властью. Они объединялись в составе так называемой Алексеевской организации, позже получившей название Добровольческой армии.
  
   []
  Генералы Алексеев и Деникин. 1917г.
  
  Ежедневно в донскую столицу приезжало большое количество народа, два раза в сутки на вокзале поезд выбрасывал очередную толпу пассажиров. Это были люди разного сословия, разного достатка, среди них были и офицеры, и юнкера, и простые обыватели, и известные политические деятели Российской Империи.
  
  Вспоминает генерал-лейтенант А.И. Деникин, один из руководителей Белого движения на Юге России:
  А они стекались - офицеры, юнкера, кадеты и очень немного старых солдат - сначала одиночно, потом целыми группами. Уходили из советских тюрем, из развалившихся войсковых частей, от большевистской "свободы" и самостийной нетерпимости. Одним удавалось прорываться легко и благополучно через большевистские заградительные кордоны, другие попадали в тюрьмы, заложниками в красноармейские части, иногда... в могилу. Шли все они просто на Дон, не имея никакого представления о том, что их ожидает, ощупью, во тьме через сплошное большевистское море - туда, где ярким маяком служили вековые традиции казачьей вольницы и имена вождей, которых народная молва упорно связывала с Доном. Приходили измученные, оборванные, голодные, но не павшие духом.
  
   []
  Вокзал железнодорожной станции Новочеркасск. 1869г.
  
  Генерал-майор И.А. Поляков, начальник штаба Донской армии, вспоминает о выпавших на его долю испытаниях по пути в Новочеркасск:
  Стены станционных сооружений пестрели всевозможными, разных форм и цветов, грозными приказами, воззваниями и прокламациями. В одних требовалась немедленная смерть без суда всем офицерам и контрреволюционерам, пробирающимся на Дон, в других рекомендовалось добровольно записываться в технические части, крайне необходимые в борьбе против угнетателей народа, в третьих - сообщалось о формировании разных войсковых отрядов, наконец, были и такие, которыми оповещалось население о предстоящей контрибуции для нужд Красной гвардии.
  Крикливые приказы новых владык обычно были безграмотными и даже противоречивыми. Но одно было неоспоримо, что все они дышали слепой злобой и яростью, против всего государственного и в своей основе разжигали наиболее низменные и пошлые стороны человеческой натуры. Это было ничем неприкрытое, голое, мерзкое и отвратительное натравливание подонков общества и черни на интеллигенцию и особенно на офицерство...
  Уже 11 дней мы были в дороге, успев за это время страшно загрязниться. Изменились сильно и внешне: заросли бородами, щеки запали, от бессонных ночей и постоянной тревоги глаза ввалились и были воспалены и в общем своим видом, мы мало отличались от окружающей нас публики. Последнее обстоятельство укрепило сознание, что узнать нас теперь довольно трудно. Наш покой и сон больше всего нарушали, расплодившиеся в огромном количестве насекомые. Они буквально шуршали по всему телу, безжалостно нас грызли и при каждом движении сыпались массами. Запасного белья для перемены у нас не было и приходилось терпеть еще и это зло, с которым мало по малу свыкались, как с неизбежным. Нужда научила нас бороться с холодом. На одной станции стащили два тюка прессованного сена и им запаклевали в вагоне щели и на пол послали толстый слой. Ложились плотно один к другому, накрываясь с головой единственным тонким одеялом, а сверху набрасывали оставшееся сено. При таком устройстве удавалось иногда проспать до 2-3 часов ночи, после чего надо было согреваться искусственно.
  Что касается меня, то последние дни я начал страдать бессонницей. Думаю, что причиной этого было постоянное нервное напряжение и необходимость быть всегда на чеку против всяких случайностей. Если мне иногда и удавалось забыться, то не иначе как каким-то мучительно тревожным полусном, каковой не только не восстанавливал сил, но еще больше подрывал здоровье...
  Еще в пути было окончательно решено ехать через Царицын (совр. Волгоград - прим. автора) на Ростов, а затем, смотря по обстоятельствам, не доезжая последнего, сойти на какой-нибудь промежуточной станции откуда и пробираться в станицу Аксайскую, находящуюся между Ростовом и Новочеркасском.
  Станция Сребряково была полна разным сбродом. Бродило много пьяных солдат, встречались красногвардейцы, были и матросы с независимым видом расхаживавшие по перрону, стараясь удержать равновесие, нарушенное чрезмерным принятием спирта. Казаков я не видел. Осторожно наведя справки, мы выяснили что через несколько минут ожидается поезд на Царицын. Это было нам кстати, так как судя по настроению публики, на станции задерживаться мы считали опасным...
  Вскоре подошел поезд, состоявший из нескольких теплушек и бесчисленного количества пустых товарных вагонов... Теплушки оказались набитыми до отказа. После ругательств и энергичных действий, нам удалось, в конце концов, втиснуться в одну из них. Я примостился на краю скамьи налево от двери, а Сережа (поручик Щеглов - прим. автора) и капитан залезли под нижние нары, разместившись на холодном полу. Меня сильно интересовала компания, заполнявшая теплушку, и я внимательно, но незаметно начал ее рассматривать.
  Большинство было одето в солдатские шинели, часть в полушубках военного образца, сидело несколько штатских, по виду рабочих, а также 6-7 женщин. Испитые, с звериным выражением злобные физиономии, развязные и циничные манеры, за каждым словом матерщина - все это, даже на первый взгляд, ничего доброго не предвещало. К тому же, многие были изрядно пьяны. Большинство устраивалось, раскладывало вещи, некоторые начали закусывать, чвакая на весь вагон и запивая еду водкой или вином. Общий разговор не клеился, интерес всех вертелся около вопроса - когда двинется поезд.
  В это время, неожиданно, раздался энергичный стук в дверь и в теплушку ввалились двое вооруженных до зубов пьяных красногвардейца, а два других остались у входа.
  "Цивили показывай документы и билеты", - прохрипел один из них, начав свой обход справа от двери.
  Еще до сих пор, я отчетливо представляю себе этот момент и бесконечно тревожное чувство тогда меня охватившее. Сосредоточенно наблюдая проверку документов, я заметил, что наличие солдатской шинели, как будто бы освобождало от контроля, но все же уже трое штатских, один показавшийся подозрительным солдат и две бабы, были высажены и переданы конвою - "для обыска и раздевания, а если нужно и для стенки", - смеясь, пояснил контролер.
  Никто не протестовал. Все притихли. Гробовая тишина в вагоне нарушалась только выкриками: "давай... не надо... покажи... а ты чего прячешься, может сволочь офицер... тебе не надо"... и т. п.
  Приближалась моя очередь. Медленно текли страшные минуты. В жизни каждого бывают моменты, когда в короткий срок переживается несравненно больше, чем за долгие годы. Так было тогда со мной. Голова напряженно работала. Мысли переплетались, лихорадочно прыгая от одного представления к другому и отбрасывая один план за другим.
  Я напряженно искал выхода и не находил. Если я - штатский, как было по моему документу, пронеслось у меня в сознании, то я обязан иметь железнодорожный билет и отсутствие такового влекло за собой арест и, значит, обыск, а с последним обнаруживалось много меня компрометирующего; если же я военный, но без удостоверения, то при обыске у меня найдут штатское свидетельство и, следовательно, результат тот же.
  Затаив дыхание и прислонив голову к стене, я притворился спящим и с томительным чувством ожидал этого грозного момента. Уже почувствовал на плече руку красногвардейца, и над ухом раздался его голос: "товарищ, проснись". В этот момент на всю теплушку послышался резкий голос Сережи: "да что же ты, товарищ, не видишь, что это наш человек больной, а ты его будишь", и далее следовала сочная отборная площадная брань. Все сразу обернулись и увидели высунувшуюся из-под нар всклокоченную голову, до того времени не обнаруженного Сережи.
  Возможно, что его вид, уверенность и твердость голоса были причиной того, что даже красногвардейцы смутились, а может быть им импонировала его многоэтажная брань. Но только, один из них, как бы оправдываясь сказал: "Да мы что, товарищ, мы только работники революции, это наша должность, да и кто раньше знал, что он - наш и болен".
  Что касается меня, то я продолжал делать вид, что дремлю. Меня не разбудили, прошли мимо. Поверка кончилась. Красногвардейцы ушли, уведя с собой арестованных. Через несколько минут поезд тронулся.
  И так, только благодаря удачному своевременному вмешательству Сережи, я был спасен. Значит, нужно быть фаталистом и верить в судьбу, думал я.
  
   []
  Иван Алексеевич Поляков (1886 - 1969гг.) - русский военачальник, генерал-майор, участник Белого движения, начальник штаба Донской армии
  
  Впечатление от контроля прошло скоро. Мало-помалу, пассажиры разговорились и через короткий срок в теплушке стоял шум, крик, смех и отборная ругань. То, что мне пришлось здесь услышать, скорее могло быть кошмарным сном, чем живой действительностью.
  Оказалось, многие из пассажиров были не только в качестве зрителей, но и принимали непосредственное активное участие в самосуде, учиненном в слободе Михайловке над местной интеллигенцией, в том числе офицерами, помещиками и священником.
  Все находились под свежим впечатлением виденного. Опьяненные, очевидно, не столько винными парами, сколько возбужденные запахом свежей крови, эти люди с неописуемым цинизмом делились потрясающими деталями только что совершенной бесчеловечной расправы. В каком-то садистическом экстазе, гордясь и хвастаясь совершенным деянием, они постепенно раскрывали весь ужас своего гнусного преступления, как бы еще раз переживали наслаждение, упиваясь воспоминаниями предсмертных мук их несчастных жертв.
  "А он-то" (священник), - говорил какой-то пожилой толстомордый солдат-пехотинец, захлебываясь от охватившей его злобы, - "стал на колени и начал просить с попадьей проститься. Ну я рассердился, скреб его за гриву правой рукой и, как конь, потащил его к площади. Все хохочут, а бабы кричат: "эй, Демьян, остановись, передохни, а то заморишься, он-то жирный, как боров, разнесло его на нашей кровушке. А меня такая злоба взяла, что не одного, а и десяток кровопийцев наших дотянул бы".
  Веселый смех, крики одобрения и взвизгивание баб, были ответом на его слова. Чувствуя себя героем и ободренный со всех сторон, рассказчик продолжал: "Притянул его, значит, я к площади, а сам, ей Богу, вспотел, хочу его поставить, а он знай крестится, а на ногах не стоит, ноги его не держат, жирного кабана... (далее следовала нецензурная мужицкая брань). Осерчал я еще пуще, закипело все во мне, так вот, как думаю я, ты кровушку нашу пил, а стоять не хочешь, поднял я его одной рукой за патлы и вот этим сапогом, как двину в брюхо. Только крякнул, как кряка, и свалился. Сразу полегчало мне, вот так бы, кричу я, всех буржуев надо прикончить". После стали и ребята наши тешиться, да забавляться: один держит за гриву, а другой бьет. Тоже отвели душу, жаль только, что скоро подох. Затем пришла очередь за охвицерьем. Ну, эти в начале кочевряжились, сволочи, один даже плюнул вот товарищу в морду" - и он показал на одного бородатого артиллериста с хитрой и наглой физиономией.
  Последний, видимо, задетый замечанием и желая оправдаться в глазах кампании, перебил рассказчика, заявив развязно: "Оно, конешно, товарищи, правильно сказано, што плюнул, но и я же, вы видели, здорово проучил эту мразь буржуйскую, пущай знает, как плеваться в пролетариата - защитника революции. Выхватил я у соседа винтовку, да и всадил ему целый штык в пузо, а после, ну его вертеть там в кишках, он успел еще только раз плюнуть и обругать меня, а затем свалился".
  И опять со всех сторон раздались крики "браво", "молодец", смех, "так им и надо, кровопийцам, довольно они тешились над нами, да нашу кровь пили".
  "Да что их жалеть, это буржуйское отродье" - продолжал опять пехотинец - "надо всех перебить, чтобы ничаво не осталось. Довольно они ездили на наших горбах, таперача черед наш. Я - незлобивый человек, товарищи, а попадись сейчас мне буржуй или охвицер, так вот перед всеми вами этими бы руками" - и он вытянул вперед свои огромные лапы - "задавил бы его, как гадину". "Правильно, теперь мы - господа, нашему ндраву не препятствуй, что хотим, то и делаем". "Долго они измывались над нами", - одобрительно кричали присутствующие.
  С замиранием сердца, словно завороженный, слушал я эти разговоры, будучи не в состоянии понять, как могли до такой степени пасть люди, потерять все человеческое и обратиться в каких-то кровожадных диких зверей. Мне казалось, что все низменное, пошлое и злобное, до поры до времени таилось где-то в этих существах с человеческим обликом, но что теперь что-то прорвалось, и вся гнусность вылилась наружу. С каким животным наслаждением смаковали они каждую мелочь, всякую деталь, которую они заметили в предсмертных муках своих жертв. Их преступление не было простым деянием, совершенным человеком под известным аффектом, в момент потери самообладания, нет, - это был результат затаенной, долго выношенной мести, которая теперь прорывалась с наиболее низкими, звериными инстинктами человеческой натуры. Сколько богохульства, сколько злой, бессмысленной клеветы и пошлости было высказано ими за эти несколько часов и в отношении Бога, и Государя, и всей Царской семьи.
  Циничная критика старого режима, сменялась вымышленными, отвратительными гадкими и пикантными подробностями из жизни Царской семьи в связи с именем Распутина. Противно было слушать все эти гадости, а еще более сознавать свое бессилие, заставить их замолчать и не пачкать грязью дорогие и светлые каждому из нас Имена...
  Приближались к Царицыну. Начались сборы. Каждый был занят своим делом. Одни спешили поесть, другие связывали свои мешки и пересчитывали деньги. Разговор сначала не клеился. Но затем, то один, то другой начали высказывать недовольство новыми существующими порядками, и скоро разговор принял общий характер. Все открыто критиковали большевистскую власть.
  Я не верил своим ушам, когда главный оратор, еще вчера проклинавший все старое и восхвалявший революцию и Советы, начал говорить: "Да што таить, товарищи, при Царе, правду сказать, если и сделал, что не так, так жандарм дал в морду и конец, а теперь поди, свой же брат на мушку, сволочь. И за што? Говорили, что из Москвы приказано с "мешочниками" расправляться на месте, значит к стенке. Им-то душегубам хорошо, буржуев обобрали и живут в сласть, а ты с голоду подыхай. Не житье настало, а каторга. А за что преследуют? Кому мы мешаем? Там - сахар, а тут мука, ну и торгуем. Надысь меня красногвардеец хотел арестовать, - едва утек. Забыли, с..., что без нас - фронтовиков, они бы революцию не сделали, их, как и в пятом году, одни казаки разогнали бы, а теперь они же своего брата преследуют и как что не по-ихнему, - сейчас на мушку. Ежели так, то уж лучше пусть будет по-старому", - закончил он.
  Теперь у меня не оставалось сомнения, что мы ехали с бандой мешочников-спекулянтов, занимавшихся запрещенной перевозкой товаров из одной местности в другую. Вероятно, в Царицыне их преследовали, - вот почему они, когда коснулось их шкурного вопроса, забыв вчерашние разговоры, дружно обрушились с критикой и на советскую власть, и на современные порядки.
  
  О мешочничестве в годы Гражданской войны хочется сказать отдельно.
  
   []
  Плакат времен Гражданской войны
  
  Историческая справка
  1917-1920 гг. вокзалы крупных городов превратились в караван-сараи: поезда подъезжают битком, пассажиры сидят прямо на крышах. На платформы высаживаются толпы мужиков, навьюченные мешками, и тут же обменивают все мыслимые и немыслимые товары. За сумки и мешки этих людей так и называют - мешочники.
  В дефиците продуктов народ явственно ощутил начало Гражданской войны. Уже осенью 1917 года, по описанию нижегородского гостя, Москва выглядит так: "Такое впечатление, будто Москва горит, на всех вокзалах толпы людей с корзинками, чемоданами, узлами", а в них - закупленные вещи для обмена в деревне на еду. Вскоре и другие города стали центрами такой же мелкой торговли.
  
   []
  Мешочники
  
  Советская власть объявила хлебную монополию и централизацию распределения продовольствия в стране. В результате ситуация еще больше обострилась.
  
   []
  Митинг за хлебную монополию Советов
  
  Эффективно собирать и распределять провизию большевики еще не могли (позже появятся продотряды - прим. автора). Крестьянин за "твердые цены" или вовсе бесплатно сдавать хлеб не желал - на вольных рынках или перекупщикам можно было сбыть еду по цене во много раз выше государственной. Мужик сдавал зерно "ходокам" - городским и сельским предпринимателям. Те ездили в хлебные губернии Центральной и Южной России, на Украину, на занятые белыми территории (где все свободно продавалось и покупалось), в Западную Сибирь и на Южный Урал; на Дальнем Востоке мешочники шли в Китай и привозили дешевые контрабандные товары; то же делали жители приграничных территорий на Северо-Западе и Западе России.
  В результате, совсем скоро, на советской территории возникла угроза голода, которой не было, например, на территории, занятой белыми.
  Писатель А.И. Куприн в автобиографической повести "Купол святого Исаакия Далматского" пишет: "Я бы очень хотел, чтобы в будущей, спокойной и здоровой России был воздвигнут скромный общественный монумент Мешочнику. В пору пайковых жмыхов и пайковой клюквы это он, мешочник, провозил через громадные расстояния пищевые продукты, вися на вагонных площадках, оседлывая буфера или распластавшись на крыше теплушки, всегда под угрозой ограбления или расстрела. Я мог назвать много драгоценных для нашей родины людей, чье нынешнее существование обязано тяжкой предприимчивой жадности мешочника. Памятник ему!"
  
  Организаторы Добровольческой армии приезжали в Новочеркасск со своими близкими. Генерал Л.Г. Корнилов приехал в город в начале декабря под именем Лариона Иванова. Первую ночь в городе он провел в гостинице "Европейской", а затем с женой и сыном снимали квартиру на проспекте Ермака у войскового старшины Дударева.
  Генерал А.И. Деникин также приехал под чужим именем - Александра Домбровского. Он привез с собой свою невесту Ксению Васильевну Чиж, с которой в начале января 1918 года обвенчался в одной из церквей Новочеркасска.
  Генерал-адъютант М.В. Алексеев приехал в Новочеркасск осенью 1917 года с семьей: жена, дочь и сын. Жена и дочь оставались в городе зимой 1918 года, во время правления Донской Советской республики, в то время, когда генерал отбыл в знаменитый "Ледяной поход".
  
  Вспоминает дочь генерал-адъютанта В.М. Алексеева-Борель:
  Подошло Рождество Христово. Но не было на земле мира, не было в людях благоволения в этот страшный 17-й год. Для нашей семьи, как и для многих тогда семей, это было первое Рождество, первый Сочельник, который мы встречали и проводили не у себя дома, вне того дома, куда нам никогда не пришлось больше вернуться. Но это было и последнее Рождество, которое мы проводили всей семьей, и когда и отец был с нами. Правда, Сочельник этот был довольно тревожный: у Атамана (Каледина - прим. автора) вечером было назначено заседание, на котором присутствовал отец.
  После всенощной мы собрались всей семьей и ждали отца с ужином. Но прошло девять... десять часов, а отца все не было. Около одиннадцати часов вечера у нашего подъезда раздался выстрел. У всех у нас мелькнула одна и та же страшная мысль: отец пришел, в него стреляли. Брат положительно скатился с лестницы - у подъезда стоял казак и стрелял в воздух. Когда брат обрушился на него за эту стрельбу, тот с удивлением посмотрел на брата и ответил: "Сегодня же праздник".
  Оказывается, у казаков в обычае отмечать праздник стрельбой в воздух. Вскоре затем вернулся и отец в сопровождении ротмистра Шапрона. Не весело было от слышанного ими на заседании, невеселые были и надежды на ближайшее будущее.
  
  Поздней осенью 1917 года в Новочеркасск в первый раз приехали представители Антанты. Они встречались с руководством Добровольческой армии и обещали финансовую помощь.
  
  Вспоминает профессор Г.И. Попов, который в то время был учащимся Платовской гимназии:
  Всю мужскую учащуюся молодежь выстроили шеренгами на бульваре Крещенского спуска. И вот, на извозчиках по обе стороны бульвара едут, важно развалившись, представители союзников: англичане, французы и даже американец. Майор на одном извозчике, на другом - лейтенант и далее какие-то мелкие сошки. Приехали они, как говорили, с Румынского фронта, обещали помочь. Вряд ли у них были какие-то полномочия, но у населения возникли надежды.
  
   []
  
  В ноябре 1917 года находившиеся в Ростове-на-Дону сторонники советской власти с помощью прибывших в город водным путем отрядов революционно настроенных моряков Черноморского флота подняли восстание и захватили власть в городе.
  Атаман А.М. Каледин отдал приказ верным ему казачьим частям ликвидировать выступление местных пробольшевистских сил и взять город. Но казаки тех немногих частей, которые находились в это время в Донской области, этот приказ не выполнили. С большим трудом Атаману и членам Войскового правительства удалось убедить некоторую часть казаков начать наступление. С помощью отрядов Добровольческой армии немногочисленные казачьи части 2 декабря заняли Ростов-на-Дону.
  Наступление советских войск на Донскую область было временно приостановлено.
  В первых успешных боях под Ростовом против сил местного большевистского ревкома, состоявшихся с 29 ноября по 1 (12-14) декабря, добровольцы потеряли почти 150 человек, в том числе около сорока - погибшими и умершими от ран.
  Обе воюющие стороны не скрывали ненависти друг к другу, при этом кровавая ожесточенность усугублялась намеренным разжиганием ленинцами в рабочей и солдатско-матросской среде низменных инстинктов, а также психологическим разделением между интеллигенцией и народными массами. Поручик Александр Лютер записывал в дневнике: "Сидишь, как пень, и думаешь, думаешь о грубости и варварстве... Будь все сделано по-людски, я бы отдал им и землю, и дворянство, и образование, и чины, и ордена... Так нет же. "Бей его, мерзавца, бей офицера (сидевшего в окопах), бей его - помещика, дворянина, бей интеллигента, буржуя, соси его последние соки", - и конечно, я оскорблен, унижен, истерзан, измучен".
  Генерал Алексеев участвовал в похоронах убитых добровольцев, павших в первых боях с красногвардейцами, солдатами и матросами. Во время похорон в Новочеркасске девяти подростков и юношей старый генерал с горечью произнес: "Я бы поставил им памятник - разоренное орлиное гнездо, в нем убитые птенцы - и на нем написал: "Орлята умерли, защищая родное гнездо, а где же были орлы?"
  
  В период со 2 по 12 декабря 1917 года в Новочеркасске проходил III Большой войсковой круг. Его делегаты приняли постановление о непризнании Советского правительства и о необходимости продолжения с ним борьбы. Стремясь предотвратить возможный раскол, даже открытое противоборство между казачьим и крестьянским населением области, создать более сильный антибольшевистский фронт, делегаты Круга поддержали предложение Атамана Каледина об образовании объединенного казачье-крестьянского правительства Донской области на основе равного (паритетного) представительства в нем от казаков и от крестьян. Возглавил это паритетное правительство, в которое вошли по 7 членов от казаков и крестьян, М.П. Богаевский.
  
  Вспоминает генерал-лейтенант А.И. Деникин, один из руководителей Белого движения на Юге России:
  Крестьянство, составлявшее 48% населения (Донской) области, увлеченное широкими посулами большевиков, не удовлетворялось теми мероприятиями, которые принимала донская власть - введшем земства в крестьянских округах, привлечением крестьян к участию в станичном самоуправлении, широком приеме их в казачье сословие и наделением 3 миллионами десятин отбираемой у помещиков земли. Под влиянием пропаганды пришлого социалистического элемента, крестьянство ставило непримиримо требование общего раздела всей казачьей земли.
  Рабочая среда - наименьшая численно (10-11%), но сосредоточенная в важных центрах и наиболее беспокойная - не скрывала своих явных симпатий к советской власти.
  
  

3. Партизаны - юные защитники Дона

  От силы несметной сквозь лихолетья
  Честь отстояли юнкера и кадеты.
  Мы смело в бой пойдем за Русь Святую,
  И как один прольем кровь молодую...
  Слова из белогвардейской песни
  
  В декабре на Дон стали возвращаться с фронта казачьи части. Атаман и правительство рассчитывали опереться на них в своей борьбе с советской властью. Но большинство казаков-фронтовиков не хотело участвовать в развернувшемся противоборстве. Казачьи полки заняли, в основном, нейтральные позиции: с одной стороны, они не хотели, чтобы в пределы Донской области входили вооруженные советские отряды, а с другой - не хотели ни с кем воевать.
  
   []
  Донские казаки в Первую Мировую войну
  
  Вспоминает генерал-лейтенант А.И. Деникин, один из руководителей Белого движения на Юге России:
  С возвращением казачьих войск в родные края, наступило полное разочарование: они - по крайней мере донцы, кубанцы и терцы - принесли с собой с фронта самый подлинный большевизм, чуждый, конечно, какой-либо идеологии, но со всеми знакомыми нам явлениями полного разложения. Это разложение назревало постепенно, проявлялось позже, но сразу ознаменовавшись отрицанием авторитета "стариков", отрицанием всякой власти, бунтом, насилиями, преследованием и выдачей офицеров, а главное - полным отказом от всякой борьбы с советской властью, обманно обещавшей неприкосновенность казачьих прав и уклада.
  Большевизм и казачий уклад. Такие нелепые противоречия выдвигала ежедневно русская действительность, на почве пьяного угара, в который выродилась желанная свобода. Началась трагедия казачьей жизни и казачьей семьи, где выросла непреодолимая стена между "стариками" и "фронтовиками", разрушая жизнь и подымая детей против своих отцов.
  
  Вспоминает генерал-майор И.А. Поляков, начальник штаба Донской армии:
  Среднее поколение (казаков - прим. автора), поддержанное молодежью, усвоив привитые им новые идеи, столкнулось с консерватизмом и стойкостью старого поколения. Началась невидимая, глухая вначале, но трагическая и жестокая борьба, которая мало-помалу из станиц и хуторов перекинулась в семью. Взаимные страстные обвинения и упреки, неоднократно кончались беспощадными расправами с обеих сторон.
  В это время, казачество переживало наиболее тяжелые и сложные психологические моменты. Сын не понимал отца, отец и дед не признавали сыновей и внуков, жена отказывалась от мужа, мать проклинала детей.
  Создалось как бы два фронта: внешний в сторону большевистской России и внутренний - свой, краевой. Вся энергия казачьего элемента, оставшегося верным старым заветам и традициям, поглощалась этим последним и на внешние события сил у него уже не хватало.
  Оторванное войной и революцией от родных станиц, привычного быта, влияния семьи и стариков, находясь долгое время на фронте среди революционной солдатской массы, под непрерывным впечатлением новых порядков, - среднее поколение - фронтовики восприняли дух революции и проявили склонность к усвоению социалистической новизны. И старое казачье поколение усвоило революцию, но усвоило по-своему уравновешенно, держась привычного образа жизни и мысли. Оно постепенно восстанавливало старинные формы казачьего управления и мирно занялось устройством своих дел, уважая престиж Донской власти, порядок и законность и готовое встать на защиту этой власти.
  Иначе держали себя фронтовики. Они искали новых путей жизни, как следствие пережитого на фронте. В одной их части крепко засела мысль, что все зло на Дону от "буржуев" и что "рабоче-крестьянская власть" никаких агрессивных намерений против трудового казачества не имеет, а потому и они, в свою очередь, не желают проливать братскую кровь трудового народа и поддерживать оружием "Новочеркасское Правительство". Другая часть, равняясь на них, решала поступать так, как все, но идти воевать не хотела.
  Пришедших с фронта было больше, чем стариков, часть из них была вооружена и во многих местах победа осталась на стороне молодых, проповедовавших революционные идеи.
  Стойкие, рассудительные старики, вынужденные уступить, передали фронтовикам бразды правления, а сами, отстранившись от дел, с затаенной скорбью наблюдали, как на их глазах резко менялась станичная жизнь, как хаотически велось станичное хозяйство и как постепенно вводились новые, чуждые казакам порядки.
  К этому прибавился еще и старый, больной вопрос - взаимоотношения с "иногородними". Враждебность иногородних к казакам, численно преобладавших и владевших отчасти экономической жизнью области, но не землей, росла с каждым днем и резче выявлялись противоречия одних и других. В то же время, большевистская агитация
  среди неказачьего населения, встречала большое сочувствие.
  Если казаки местами еще колебались и нередко благоразумный голос стариков брал перевес, то иногородние целиком стали на сторону большевиков. Пользуясь расколом, образовавшимся в казачьей среде и, завидуя исстари казакам, владевшим большим количеством земли, они стремились использовать наступивший момент для решения земельного вопроса и сведения старых счетов с казаками. Они предъявляли притязания уже и на казачьи юртовые земли и проявили склонность к захвату помещичьих и офицерских земель.
  От казаков стариков это не ускользнуло. Они отлично и быстро разбирались в психологии иногородних и ясно видели, как нарастает земельная опасность юртовым и войсковым землям, болели душой, напрасно искали поддержку среди своих же, значительно одурманенных модными идеями и, к глубокому своему огорчению, таковой не находили.
  
  Историческая справка
  У большевиков была хорошо поставлена пропаганда и агитация.
  Примеры советских плакатов времен Гражданской войны:
  
   []
  
   []
  
   []
  
   []
  
   []
  
  Для сравнения плакаты белых:
  
   []
  
   []
  
   []
  
  Зимою 1917-1918гг. Новочеркасск был заполнен офицерами, по разным источникам их количество было от четырех до шести тысяч, но желающих идти воевать были единицы.
  
  Вспоминает генерал-майор И.А. Поляков, начальник штаба Донской армии:
  Отсутствие приказа о принудительной мобилизации имело следствием уклонение от службы огромного количества офицеров, а особенно неказачьих, проживавших в Новочеркасске и Ростове-на-Дону и опасавшихся добровольно поступить в отряды по тем только мотивам, что при наличии приказа об их мобилизации, они в случае, если победа останется за большевиками, легко смогли бы оправдать свое участие в противобольшевистском движении, сославшись на это распоряжение.
  Были случаи и с казаками, когда станицы готовы были мобилизоваться и только ждали приказа из Новочеркасска, но такового не было, и мобилизация не осуществлялась. У ген. Каледина одно время была подобная мысль, и он намеревался даже посылать карательные экспедиции для вразумления станиц, воспринявших большевизм и для проведения принудительной мобилизации, но, к сожалению, своего замысла он не осуществил, не поддержанный своим правительством...
  Интересно то, что молодежь (кадеты, гимназисты, юнкера и студенты - прим. автора) в обстановке разбиралась слабо, события расценивала наивно, чисто по-детски, но наряду с этим, готова была каждую минуту отдать за Родину самое главное - жизнь и с таким неподдельным увлечением и удалью, чему мог только позавидовать всякий и в более зрелом возрасте.
  
  Вспоминает В.А. Ларионов, юнкер петроградского Константиновского артиллерийского училища, зачисленный в первое формирование Алексеевской организации - Юнкерский батальон:
  В уютном и богатом Новочеркасске, заваленном еще всеми благами прошлого - мясом, белым хлебом, фруктами и вином, всем тем, что в Петербурге уже давно только снится, - по улицам гуляют прибывшие с фронта расхлястанные дезертиры и сплевывают на тротуары лузгу. Чести, даже своим донским генералам, никто из фронтовиков не отдает...
  Иногда наша рота проходила по городу с военными песнями. Это был для нас как бы парад. Тут уж наша "кадетня" старалась превзойти саму себя: маршировали, как прусские гренадеры Фридриха Великого, бросая открытый вызов революции, анархии, дезертирам и самой распущенной толпе на заплеванных лузгой тротуарах.
  Выравненные штыки блестят на солнце, винтовки подняты высоко "по-гвардейски", шпоры трехсот человек мерно лязгают в такт шагу. "Смир-но! Равнение напра-во, господа офицеры!"
  Честь генералу... Донской генерал, очевидно в отставке, уже старичок, испуганный революцией, робко идет по тротуару, боится, как бы его не толкнули, не обругали новые господа улицы. Старик никак не думает, что это командуют ему, роняет палку, растерянно машет рукой... Строй уже прошел, а генерал все стоит на улице и смотрит ему вслед. Слезы медленно стекают по морщинам, выжженным, быть может, еще солнцем Плевны, знойными ветрами Бухарских пустынь.
  А вокруг все та же улица: "революционные" чубы, расстегнутые шинели и гимнастерки, цигарки в зубах, мятые фуражки на затылках... Нас ненавидят и шипят вслед, бросая взгляды, полные ярости и ненависти: "Буржуи... империалисты... войну затеваете? Зачем сюда приехали? Мать вашу!.. Кадеты проклятые!.."
  
   []
  Колонна юнкеров Константиновского артиллерийского училища проходит по Дворцовой площади Петрограда
  
  Историческая справка
  Константиновское артиллерийское училище, среди прочих военных учебных заведений России, дало зарождающемуся Белому делу на Юге России наибольшее число участников - около 200 юнкеров прибыло на Дон осенью-зимой 1917-1918гг.
  
  Вспоминает генерал-лейтенант А.И. Деникин, один из руководителей Белого движения на Юге России:
  Донское офицерство, насчитывающее несколько тысяч, до самого падения Новочеркасска уклонилось вовсе от борьбы: в донские партизанские отряды поступали десятки, в Добровольческую армию единицы, а все остальные, связанные кровно, имущественно, земельно с Войском, не решались пойти против ясно выраженного настроения и желаний казачества.
  
  В такой ситуации Атаман Каледин объявил о создании добровольческих правительственных отрядов. Они получили название партизанских. В этих отрядах были мальчишки - юнкера, кадеты, гимназисты и студенты, которых активно агитировали прямо в учебных заведениях. Всего было создано 13 таких отрядов численностью от 30 до 250 человек. Малочисленные партизанские отряды В. Чернецова, Э. Семилетова, Д. Назарова и других казачьих офицеров благодаря своей мобильности и внезапности действий вместе с Добровольческой армией сдерживали наступавшие на область советские отряды.
  
  Вспоминает генерал-майор И.А. Поляков, начальник штаба Донской армии:
  В общем, вспоминая то время, могу сказать, что охотников поговорить и из пустяка создать шумиху ненужных дебатов, было очень много, но настоящих работников, самоотверженно, с любовью и полной верой в успех дела исполнявших бы свою маленькую, быть может, малозаметную, но чрезвычайно полезную работу, почти не было.
  Дети, иногда даже 12-летние птенцы, тайно убегая из дому, пополняли партизанские отряды, совершали легендарные подвиги, а в это же время, взрослые - под всякими предлогами уклонялись от исполнения своего долга перед Родиной.
  
  Вспоминает профессор Г.И. Попов, который в то время был учащимся Платовской гимназии:
  Новочеркасск стал центром притяжения партизанских отрядов из учащейся молодежи, вся наша гимназия была взбудоражена, младшие классы продолжали учиться, заниматься своим делом, так как до 16 лет в партизаны не брали, но старшеклассники стали уходить в эти отряды. Учебные занятия прекратились у них еще в январе. Хорошо помню, как в ноябре и декабре в вестибюле гимназии, прямо перед главным входом стояли столики, за которыми сидели офицеры. Около каждого столика на стене висел плакат: "Записывайтесь в отряд войскового старшины Семилетова!", или "Записывайтесь в отряд есаула Чернецова!". Первым сформировался чернецовский отряд (30 ноября 1917 года - прим. автора).
  
  Вспоминает Н.Ф. Федоров, которому в то время было только шестнадцать лет:
  В начале декабря я пошел в военное училище (центр записи в партизанские отряды) записаться в чернецовский отряд. На меня посмотрел офицер и сказал: "Тебе, хлопчик, наверное, и десяти лет еще не исполнилось?"
  Я был ростом 4 фута и 6 дюймов (137,16 сантиметра - прим. автора) и самым маленьким в гимназии. Другой малыш - Ваня Сергеев был на полдюйма выше меня. В отряд меня, конечно, не приняли. Но тут я проявил настойчивость и пришел вновь. Через некоторое время меня приняли! И я приступил к занятиям. Офицер объяснял нам, молодым добровольцам, как надо орудовать с винтовкой. В 12 часов, когда нас повели на обед, нам объявили, что начальник училища скажет что-то важное.
  В юнкерской столовой была удивительная чистота и тишина. Столы были накрыты белыми скатертями. Для каждого приготовлен отдельный прибор. Аккуратно разложены салфетки. Было впечатление, будто мы вновь попали в мирное время, а не в столовую боевой части. Мы выстроились у столов. Раздалась команда "Смирно!" и вошел начальник военного училища генерал П.Х. Попов. Речь его была короткая и посвящалась тому, как мы должны себя вести. В ней не было ни единого слова, призывающего к боевым действиям, как - будто нас (малышей) пригласили на светский обед. А обед действительно был вкусен и разнообразен.
  
  Сформированные из юнкеров, кадетов, студентов и гимназистов отряды охраняли в городе важные стратегические объекты: вокзал, казначейство и другие.
  В январе 1918 года партизанские отряды были отправлены на север для защиты Новочеркасска от наступающих красноармейцев. Перед отправкой на фронт партизаны провели парад на улицах города и построились на Дворцовой площади перед зданием Атаманского дворца. Парад принимал сам Атаман - генерал-лейтенант А.М. Каледин.
  
   []
  
   []
  
  Вспоминает участник партизанского отряда, сын настоятеля кладбищенской церкви в Новочеркасске, гимназист Б.С. Попов:
  Мы тронулись от вокзала вверх, вышли какими-то боковыми уличками за Собором на Платовский проспект и, свернувши потом влево, вышли на Дворцовую площадь. Там построились покоем (в виде буквы "П" - прим. автора). Наша третья сотня стояла прямо против дворца. Вторая и четвертая выстроились перпендикулярно к нам на наших флангах. Пулеметная команда стала за 4-ой сотней, т.е. влево от нашей второй сотни. В такой обстановке произошел тот жуткий "немой парад" или "немой смотр" ...
  Я помню только, как Каледин тяжело шел к середине выстроенного покоем отряда, принял рапорт начальника (это был не Чернецов, тот был на фронте), и, ничего не сказав нам, пошел вдоль фронта. Шел медленно, как бы устало, тяжело ступая и глядя на нас, нам в лица. Он как бы осматривал каждого, смотрел и оценивал. Вот приближается и к нам. И ни слова той сотне, возле которой прошел... Почему? А мы ведь репетировали на вокзале ответы. Конечно, могли ошибиться и ответить в разлад ... Но, когда Каледин проходил возле меня, и я тоже смотрел ему в лицо, я понял, почему он не приветствовал и не ждал ответа. Он и не думал о том. На лице его была написана такая тоска и жалость к нам, что, наверно, он ни о чем ином в тот момент и не думал.
  
  Вспоминает воспитанник Донского кадетского корпуса Иван Сагацкий, который воевал в составе второй сотни отряда генерала Семилетова (январь 1918г.):
  Гражданская война уже охватила весь город своими ужасами. Только кое-где жизнь напоминала о себе через щели неплотно зарытых ставень. Город казался вымершим, и когда, выйдя на Московскую, сотня запела "Смело мы в бой пойдем..." улицы ответили ей гробовым молчанием.
  Маленький вокзал Новочеркасска был забит толпою военных, в шинелях и полушубках. Всюду было грязно, холодно и беспорядочно. В ожидании погрузки, сотня разместилась в одной из зал.
  Вдруг на станции началось оживление: со стороны Зверево подходил поезд. Громыхая и выпуская пары, он остановился у перрона.
  "Чернецовцы с фронта... раненые и убитые...", - понеслось в толпе. Действительно на одной из платформ поезда, из-под брезента, занесенного снегом, виднелись чьи-то сапоги, отброшенная в сторону рука... Легкораненые выходили сами. Среди них и конвоиров мы узнали наших кадет. Их лица были суровы и озабочены. "Ранен...убит...остался на фронте", - слышались их короткие ответы на расспросы о друзьях. Потом начали проносить тяжелораненых. Большинство их оказались тоже кадетами нашего корпуса. Некоторых, за нехваткою носилок, несли на растянутых одеялах или шинелях.
  
  После парада на Дворцовой площади отряды партизан отправились на фронт, где они, необстрелянные, необученные военному ремеслу, массово гибли. Отпевали партизан в Войсковом соборе и хоронили в Новочеркасске на кладбище.
  
   []
  
   []
  
   []
  Вознесенский собор, г. Новочеркасск. Современный вид
  
  Историческая справка
  Вознесенский кафедральный собор в Новочеркасске является третьим по величине православным зданием в России, уступающим только храму Христа Спасителя в Москве и Исаакиевскому собору в Санкт-Петербурге. Здесь покоятся останки Донских героев-военачальников Отечественной войны 1812 года: графа генерала от кавалерии Платова М.И., графа генерал-лейтенанта Орлова-Денисова В.В., генерал-лейтенанта Ефремова И.Е.; участника Кавказских войн генерал - лейтенанта Бакланова Я.П.
  
  
  Вспоминает генерал-майор И.А. Поляков, начальник штаба Донской армии:
  Каждый день жуткая процессия тянулась от Собора по улицам города к месту вечного упокоения: несколько гробов, наскоро сколоченных, порой окруженные родными и близкими, а чаще безыменные, чуждые всем, под звуки траурного марша сопровождались одиноко только Атаманом Калединым.
  
  

4. Донской казачий Военно - революционный комитет ставит ультиматум Атаману Каледину и Донскому правительству

  Черный ворон, что ж ты вьешься
  Над моею головой?
  Ты добычи не дождешься,
  Черный ворон, я не твой...
  Слова из народной песни
  
  10 (23) января 1918 года в станице Каменской собрался съезд фронтового казачества, на котором присутствовали делегации от рабочих и крестьян. Съездом руководили большевики Дона.
  В принятой единодушно резолюции указывалась, что съезд решил "взять на себя революционный почин освобождения трудового (населения и, прежде всего, трудового казачества от гнета контрреволюционеров" - генералов, помещиков и капиталистов.
  Съезд провозгласил низвержение власти Каледина, объявил ему войну и образовал Донской казачий Военно-революционный комитет, как орган высшей революционной власти на Дону. Председателем Комитета был избран Ф. Подтелков, секретарем - М. Кривошлыков.
  Казачий ВРК потребовал от Атамана Каледина и Донского правительства передать ему всю полноту власти в Донской области.
  
  Вспоминает Н.М. Мельников, заместитель председателя Донского Войскового правительства:
  Делегация Объединенного Донского Правительства, ездившая в Каменскую с целью предотвратить гражданскую войну между казаками, не добившись мирного результата, пригласила Военно-Революционный Комитет приехать в Новочеркасск для непосредственных переговоров со всем Правительством, гарантируя делегатам полную безопасность.
  Делегация приехала 15 января 1918 года. Возглавлял ее Председатель Комитета подхорунжий Подтелков. В составе ее были прапорщик Кривошлыков, урядник Л.-Гв. Атаманского полка Сверчков, урядник Кудинов, казак Лагутин. Фамилии шестого члена не помню.
  Весть о приезде делегатов быстро распространилась по городу, и к 11-часам дня обширный зал Областного Правления, где должно было состояться заседание, был наполнен публикой.
  
   []
  Здание Областных присутственных мест. 1870-1890гг.
  
   []
  Областные Присутственные места и Гостиный ряд. 1904-1909гг.
  
   []
  Современный вид здания
  
  Историческая справка
  Здание Областных присутственных мест - одно из крупнейших общественных сооружений Новочеркасска - построено в стиле классицизма в 1837-1844 годах по проекту архитектора Ф.А. Фомина. Оно служило административным центром Области Войска Донского, здесь размещались областное правление и окружной суд. В январе 1918 года в этом здании делегация Военно-революционного комитета во главе с Ф.Г. Подтелковым предъявила ультиматум правительству А.М. Каледина о передаче власти. После прихода к власти большевиков здание заняли советские учреждения: отделы внутренних дел и народного образования, финансовый отдел облисполкома. В годы Великой Отечественной войны оно серьезно пострадало. С 1943 по 1963 год здесь размещалось Суворовское военное училище, затем с 1964 года - высшее военное командное Краснознаменное училище связи (НВВККУС).
  
  Подтелков, подхорунжий 6-й Гвардейской батареи, с широким лицом, в черной кожаной тужурке, держался спокойно, уверенно. Тщедушный прапорщик Кривошлыков по своему развитию был значительно выше своих товарищей и, судя по всему, его поведению и отношению к нему Подтелкова, играл крупную роль в революционном Комитете.
  
  Схожие характеристики руководителям делегации Военно-революционного комитета дает журналист В.А. Краснушкин, писавший под псевдонимом Виктор Севский:
  Подтелков - широколицый, с заплывшими от жира глазами, одетый в черную кожаную тужурку, казался спящим, в затруднительных случаях обращался к своему секретарю Кривошлыкову и изредка улыбался, стараясь показать, что его не проведешь; но, произнося свою речь, держался спокойно, с достоинством, чувствовалось, что речь заучена основательно.
  Прапорщик Кривошлыков - молодой, тщедушный, хрупкий, с ясными внимательными глазками, очевидно, представлял собой в совете не последнюю величину; по развитию он был значительно выше своих сотоварищей.
  
   []
  Федор Григорьевич Подтелков (1886-1918гг.) - председатель Донского казачьего Военно-Революционного комитета
  
  Автобиография Подтелкова, опубликованная в журнале "Донская волна" No 17 от 7 октября 1918 года:
  Новочеркасские "Известия" в конце февраля (1918 года) были украшены едва ли не единственным литературным произведением полуграмотного подхорунжего из вахмистров - "Автобиографией Подтелкова".
  Приводим полностью это исключительное произведение, не сохранив только орфографии.
  - Я, Председатель Военно-Революционного Комитета, подхорунжий Подтелков, хочу в самых кратких чертах сообщить гражданам историю моего происхождения и, вообще, бегло отметить все те этапы, которые мне пришлось пройти вплоть до момента моего жизнеописания.
  Я - казак Усть-Медведицкого округа, станицы Усть-Хоперской, хутора Усть-Клиновского, уроженец хутора Крутовского, сын казака-хлебопашца.
  Образование получил в церковно-приходской школе. На военную службу поступил в Гвардейскую батарею и занимал должность взводного урядника. Со дня мобилизации выступил вместе со своею частью против немцев и в 1915 году был эвакуирован в город Новочеркасск. Во время пребывания моего в городе Новочеркасске мне за мое выступление на защиту несправедливо арестованного офицером запасной батареи - товарища Лоскина, пришлось по распоряжению Атамана Покотилло попасть под надзор. Это обстоятельство не мешало, однако Покотилло назначить меня на должность вахмистра в эвакуированной команде Черкасского округа и пешей Кавказской бригаде. Как это ни странно, но было истинно так, где я и пробыл несколько месяцев.
  Мое отношение к политике. В политическом отношении я, как до государственного переворота, так и после такового, не вступал ни в одну партийную организацию и всегда лишь ставил своею целью справедливость и беспощадную борьбу с угнетателями трудящихся масс и по мере сил призывал всех трудящихся к сплочению и единению, указывал им, что все они одинаково живут своим трудом и одинаково же были угнетены различными властями и капиталистами. Такую свою цель я оправдываю тем, что при наличности какой бы то ни было розни среди трудящихся, выиграют только те, кто привык жить на чужой счет. Они воспользуются случаем, затеют гражданскую войну, легко захватят власть, и снова трудящиеся массы будут в железных когтях кулаков, богачей и капиталистов.
  Гражданскую же войну я понимаю только, как войну одной части трудового народа против другой, под влиянием злостной агитации. То же, что происходит сейчас, это, по-моему, не гражданская война, а борьба трудящегося народа с оружием в руках с теми, кто не желает добровольно расстаться с властью и капиталом, похищенным у трудового народа.
  Вас же, наши противники, я, по совести, не могу назвать гражданами, а вам только есть одно имя:
  "Вы - заклятые враги Трудового Народа".
  Работая в различных организациях, я всегда старался убедить таких "граждан", чтобы они добровольно уступили народу то, что он у них требует, но ничего, кроме насмешек, в ответ не получил.
  В этом отношении на них было очень похоже и наше Войсковое Правительство, которое своей политикой затемняло казачество и натравливало отца на сына и обратно.
  Мы, казаки, были на фронте и сражались там бок о бок с нашими братьями-солдатами, и мы даже не могли и помыслить о том, чтобы пойти брат на брата. Вместо этого мы пошли рядом с солдатами на Войсковое Правительство: не могли мы служить такому предательскому правительству, которое задалось целью посеять рознь среди трудящихся масс и поработить народ, что оно и пыталось сделать, распуская казачьи части, чтобы ослабить опасные для них ряды.
  Есть сила для борьбы, это - трудовая интеллигенция, которую я зову в ряды борцов не с оружием в руках, а с словом и с светом истины, я верю в идею трудового народа.
  Правда на нашей стороне, и мы победим! Вперед за свободу! Подтелков.
  
   []
  Михаил Васильевич Кривошлыков (1894-1918гг.) - секретарь Донского казачьего Военно-революционного комитета в 1918 году
  
  Из воспоминаний о Кривошлыкове, опубликованных в журнале "Донская волна" No 7 от 22 июля 1918 года:
  Среднего роста, невзрачный на вид, с шапкой взбитых волос и малоэнергическим, но озлобленным лицом, с ленивой нескладной речью и угловатыми движениями, - таким представляется мне Кривошлыков по воспоминаниям первых дней революционного времени.
  Тогда он был юнкером Новочеркасского казачьего училища. Будучи совершенно незаметным до переворота, он стал обращать на себя внимание в первые же дни революции не только резкостью и крайностью своих суждений, но и грубой бесшабашностью, разрушительным характером своих поступков. "Революционные" требования по отношению к училищной дисциплине, выпады против офицерского состава и обвинение его в "контрреволюционности", снятие со стен и битие царских портретов, - таковы были выступления Кривошлыкова.
  В то время юнкера училища, встретив радостно, воодушевленно совершившийся переворот, более чем сдержанно и с беспокойством следили за все возраставшей тенденцией к пресловутому "углублению" революции.
  Кривошлыков, определенно ставший с немногими другими на сторону крайних течений, не мог получить сочувствия большинства. Он не был достаточно образован, я бы сказал, умен, чтобы приобрести авторитет и своими убеждениями увлечь за собой юнкеров, и его резкие выходки, направленные к уничтожению всего, что напоминало "старый режим", встречали сильный отпор и осуждение. И только с постепенным упадком дисциплины, с все увеличивающимся ростом разнузданности, с падением авторитета товарищеской сдержки и осуждения, Кривошлыков стал выдвигаться и попадать в различные училищные организации.
  Однако, быть может, в силу существовавшей тогда достаточной спайки и единодушия между юнкерами и офицерским составом училища, а также наличности значительного авторитета начальника училища генерала П.Х. Попова - впоследствии походного атамана, а может быть и в силу довольно высокого образовательного уровня большинства юнкеров, которое составляли бывшие студенты и учителя, - вернее в результате всего этого крайние течения революционного времени не имели в училищных организациях поддержки.
  Работа все время велась в направлении сглаживания острых углов старой и новой эпох, в направлении сохранения нормального хода училищной жизни и дисциплины в условиях бурных переживаний тех дней.
  Кривошлыков не мог иметь успеха и не имел его. И если впоследствии по выходе из училища ему суждено было стать одним из большевистских комиссаров, то разгадку этого на первый взгляд странного явления следует видеть именно в тех чертах характера Кривошлыкова, которые определяются анархичностью его взглядов и действий. Это больше всего импонировало разнузданной толпе, и за такими именно, как Кривошлыков, она шла.
  
  Вспоминает Н.М. Мельников, заместитель председателя Донского Войскового правительства:
  Войсковой Атаман и члены Объединенного Правительства разместились по одной стороне огромного стола, Каменская делегация - по другой...
  После открытия Атаманом заседания, Подтелков передал А.М. Каледину свой ультиматум и просил огласить его, но Атаман, возвращая документ, заявил, что он предпочитает, чтобы делегация сделала это сама.
  По поручению делегации, Кривошлыков читает:
  
  1. Вся власть в Области Войска Донского над войсковыми частями в ведении военных операций от сего 10 (23) января 1918 года переходит от Войскового Атамана Военно-Революционному комитету.
  2. Все партизанские отряды, которые действуют против революционных войск, отзываются 15(28) января сего года и разоружаются, равно как и добровольческие дружины, юнкерские училища и школы прапорщиков, все участники этих организаций, не жившие на Дону, высылаются из пределов Донской области в места их жительства.
  Примечание: Оружие, снаряжение и обмундирование должно быть сдано комиссару Военно-Революционному комитета. Пропуск на выезд из Новочеркасска выдается комиссаром Военно-Революционному комитета.
  3. Город Новочеркасск должны занять казачьи полки по назначению Военно-Революционному комитета.
  4. Члены Войскового Круга объявляются неправомочными с 15(28) сего января.
  5. Вся полиция, поставленная Войсковым правительством, из рудников и заводов Донской области отзывается.
  6. Объявляется по всей Донской области, станицам и хуторам о добровольном сложении Войсковым Правительством своих полномочий во избежание кровопролития и о немедленной передаче власти Областному Казачьему Военно-Революционному комитету впредь до образования в Области постоянной трудовой власти всего населения".
  Ультиматум подписан председателем Комитета Подтелковым и секретарем Кривошлыковым. Печать дивизионного Комитета 5-й Дон. каз. дивизии.
  
  Атаман Каледин задает вопрос Подтелкову:
  - Какие воинские части уполномочили делегацию предъявить прочитанные требования Войсковому Правительству?
  Переглянувшись друг с другом, Подтелков и Кривошлыков перечисляют верные им части... (всего - 11 казачьих полков, 4 батареи, отдельная сотня, пеший батальон, Каменская местная команда - прим. автора)
  Начинаются вопросы...
  Первым задает вопрос Атаман Каледин:
  - Признаете ли вы власть Совета Народных Комиссаров?
  Подтелков отвечает:
  - Это может сказать лишь весь народ.
  Кривошлыков добавляет:
  - Казаки не потерпят такого органа, в который входят представители партии "народной свободы". Мы - казаки, и управление у нас должно быть казачье.
  Каледин продолжает ставить вопросы:
  - Как понимать вас - ведь во главе Совета стоят Бронштейн, Нахамкес и им подобные?
  Ответ:
  - Бронштейну, Нахамкесу и другим доверила Россия - мы не можем препятствовать ей.
  Вопрос:
  - Будете ли иметь с ними сношения?
  Ответ Подтелкова:
  - Да. Мы не считаемся с лицами, считаемся с идеей.
  Один из членов Правительства спрашивает:
  - Что общего у вас, казаков, с теми, кто ведет наступление на Донскую Землю, кто идет против казаков, против нашего казачьего самоуправления?
  Подтелков:
  - Ничего. Мы - казаки, а не большевики. Мы хотим ввести казачье самоуправление, а не партийное.
  Задает вопрос Войсковой Атаман:
  - Вам, вероятно, уже известно, что на 4-ое февраля созывается Войсковой Круг. Члены на этот Круг будут переизбраны. Согласны ли вы на взаимный контроль?
  Ответ:
  - Нет. Если вас будет меньшинство, мы вам продиктуем свою волю.
  Вопрос-утверждение:
  - Но ведь это - насилие!
  Ответ:
  - Да!
  Вопрос Богаевского:
  - Признаете ли вы Войсковой Круг?
  Ответ Подтелкова:
  - Постольку поскольку... Областной Военно-революционный Комитет созовет Съезд представителей от населения. Съезд будет работать под контролем воинских частей. Если Съезд не удовлетворит нас, мы его не признаем.
  Каледин:
  - А кто же будет судьей?
  Подтелков:
  - Народ.
  Каледин:
  - Он будет судить вас?
  Ответ:
  - Да.
  Каледин:
  - Какой же это будет судья, если вы можете его и не признать?
  Не находя ответа, Подтелков вопросительно смотрит на Кривошлыкова, а затем говорит:
  - Мы берем власть для того, чтобы правильно прошли выборы.
  Кривошлыков добавляет:
  - Мы признаем власть народа.
  Выступает член неказачьей части Объединенного Правительства Боссе и говорит:
  - Нам надо договориться, каким образом созвать Съезд неказачьего населения. Народные представители все разберут и устроят. До февраля, ведь, недалеко...
  Его нагло прерывает Лагутин:
  - Наше требование - передайте власть Военно-революционному Комитету... Ждать нечего, если Войсковое Правительство стоит за мирное разрешение вопроса.
  Богаевский:
  - Значит?..
  Лагутин:
  - Надо объявить во всеобщее сведение о переходе власти к Военно-революционному Комитету. Ждать две с половиной недели нельзя. Народ ужасно наполнился гневом...
  Член Войскового Правительства Г. И. Карев:
  - Неужели наступающие большевики не подождут две с половиной недели? Нет, тут что-то другое, - за вашими спинами стоят или Царицынские, или Воронежские большевики...
  Член В. Правительства С. Г. Елатонцев, обращаясь к Подтелкову, говорит:
  - Вы казаки, и мы казаки. Кто из нас прав - покажет будущее. Вы думаете, что передача вам власти спасет Дон от гражданской войны... А дальше что? Подумали вы об этом? Сюда ворвется большевизм, и от Дона останется гладкое место. Вы напрасно отрекаетесь от большевиков: все шло из Петрограда. Там большевиками захвачены банки, и деньги шли и идут на гражданскую войну, и ведет ее Совет Народных Комиссаров. Вот заключено перемирие - что же это: конец войне? Нет, мир на фронте, а здесь - война... Декреты Ленина не народные, около него нет народа, там кучка проходимцев... О земле большевики пишут: мы отдадим вам землю... Чью землю? Вашу же - казачью! Кто ведет гражданскую войну? Большевики! Кто у них на свободе? Курлов и Ко (Бывшие Чины Охранного отделения - прим. ред.). Кто в тюрьмах? Все старые революционеры! Вы говорите, что прекратите гражданскую войну - а что потом? "Все - достояние народа"? А немцы скупают наши фабрики и заводы! Насмарку пойдут все завоевания революции. Дон пойдет к анархии. Вы заблуждаетесь, считая, что, идя на поводу у большевиков, вы ведете Дон к счастью - нет! Мы не должны передавать вам власть - вы не народные избранники. Но, повторяю, во имя счастья казачества, мы должны договориться. Мы должны сделать это сами - казаки без большевистской указки!
  Лагутин:
  - Надо немедленно объединить казаков и крестьян.
  ...говорит член Войскового Правительства Б.Н. Уланов:
  - Мы не верим, чтобы казаки силою двинулись на центр казачества (Новочеркасск - прим. автора), мы не верим, чтобы казаки пошли против казаков же. Не верим, чтобы КАЗАКИ требовали нашей отставки. Разве мы можем сами отказаться от исполнения возложенных на нас Войсковым Кругом обязанностей? Сделать этого мы не можем. Вы думаете, что, предъявляя нам ультиматум, вы выражаете самые радикальные и правильные требования? Нет, крайние партии никогда не были выразителями общего мнения... 526 голосов было подано на последнем Войсковом Круге за Атамана Каледина... Имейте ввиду, что в выборах участвовали и представители фронта... Может быть, вы не посчитаетесь ни с чем, но подумайте, что из-за этого произойдет. Мы говорим с вами, как с казаками.
  
   []
  Избранный Атаманом А.М. Каледин принимает поздравления городской депутации. В руке Каледин держит пернач - знак высшего атаманского достоинства, жалованный Войску Донскому императрицей Елизаветой Петровной. Новочеркасск, 18 июня 1917 года.
  
   []
  
  Подтелков:
  -...Скажите мне, кто ручается за то, что Войсковое Правительство предотвратит гражданскую войну?
  - Я ручаюсь, - говорит прапорщик Огрызков. - А вы скажите, кто из вас поручится за то, что гражданской войны не будет, если власть перейдет к Военно-революционному Комитету?
  Были выступления и из публики. Один из офицеров 53-го полка, обращаясь к Подтелкову, заявил:
  - Кто вам дал право прогонять избранников народа? Какими вы умами обладаете?! Чем вы доказали, что поведете дело без кровопролития? Извиниться вам надо перед Войсковым Правительством и перед публикой и уйти. А Войсковое Правительство не имеет права уйти со своего поста по вашему требованию.
  Один из членов Войскового Круга, Георгиевский кавалер, полный "бантист" (если память мне не изменяет, фамилия его - Шейн), из рядов публики горячо заявил:
  - Как можно верить, что вы ручаетесь за порядок, если власть перейдет к вам, когда в ваших комитетах кумовство? Вы укажите - в чем неправильно действуют наши избранники! Как бы вы ни прикрывались - мы узнаем вас!
  После него говорил член неказачьей части Объединенного Правительства Шошников:
  - ...4 февраля созывается Войсковой Круг и Крестьянский Съезд. Нужно дождаться того светлого дня, когда соберется казачество и крестьянство, и тогда не прольется ни одной капли крови. Мне в высшей степени трогательно и приятно видеть среди нас простых людей. Неужели же мы с вами не сговоримся?!
  Затем выступает... депутат Войскового Круга Чаревков, подробно рассказывающий о боях под Ростовом-на-Дону. Его прерывает Лагутин, обращаясь к Атаману:
  - Решайте дело. Пора кончать...
  Каледин встает и говорит: "Я вам скажу всего лишь несколько слов. Очень коротких - и прежде всего в ответ на то, что говорилось в отношении меня... Сдача своего поста для Войскового Атамана невозможна. Нас будет судить страна. Она будет судить и вас за восстание. Это восстание против народа, и за него вас будет судить народ. Из-за двух недель вы собираетесь перевернуть Дон... Вы показали тот путь, по которому, быть может, пойдут и другие. На Дону мы сами себе хозяева, и посторонние не вправе лезть к нам со своими порядками. Мы должны сказать всем идущим к нам с советами: оставьте нам самим устраивать свою жизнь по-своему.
  Я не знаю, кто у вас голова. Вы говорите, что не имеете дела с Народными Комиссарами и действуете по своей воле, а у нас есть документы, удостоверяющие вашу прикосновенность к большевистским организациям.
  Вот телеграмма комиссара Антонова-Овсеенко (Командующий советскими войсками, действовавшими против Украины и Дона - прим. автора) в Смольный:
  "Убедительно прошу не давать каких-либо определенных ответов без сношения с нами делегации от неказачьего съезда в Новочеркасске. Если вы войдете с ними в соглашение, то свяжете нас по рукам. Комиссия из состава неказачьего Съезда, образовавшая вместе с Калединым и Агеевым самостоятельную власть на Дону, по нашему мнению, не лучше прежнего Войскового Круга. Надеюсь, что мы сможем разгромить не только Каледина, но и этих господ. Голова Каледина, которой они хотят отделаться от пролетарской революции, и без их помощи не останется на плечах у владельца ее...".
  А вот еще телеграмма Антонова-Овсеенко в Смольный: "В Каменской образовался казачий военно - революционный комитет. Сейчас обращается с деловыми вопросами к нам, как высшей здесь власти. Скоро уничтожим и Раду, и Каледина (Центральная рада (март 1917 - апрель 1918) - представительный орган украинских политических, общественных, культурных и профессиональных организаций - прим. автора)".
  
   []
  Владимир Александрович Антонов-Овсеенко - подпоручик, профессиональный революционер, главнокомандующий Южным революционным фронтом
  
  Содержание прочитанных генералом Калединым телеграмм произвело потрясающее впечатление, хотя едва ли кто из присутствующих сомневался в существовании связи Каменского Военно-Революционного Комитета со Смольным...
  Закончив чтение телеграмм, Каледин, обращаясь к Каменской делегации, произнес:
  - Говорю вам и предупреждаю: не ошибитесь. Порядки на Дону будут устанавливать другие - не вы. Воля народная выражается путем всеобщего, прямого, равного и тайного голосования - у вас этого не было. На просьбу вашу о сдаче вам должности сказано уже достаточно: мы не имеем права сдать. Если вы станете у власти, вы почувствуете ее тяжесть.
  За властью мы не стоим. Наша власть - исполнение воли народа. Войсковое Правительство может быть сброшено, но вы проложите плохой путь - им могут пойти и другие, им идут по всей России. Власть никогда не казалась мне сладкой. Я принял власть потому, что не считал себя вправе отказаться... И, если бы было возможно, я с величайшей охотой сдал бы власть. Я пришел сюда с чистым именем, а уйду отсюда, может быть, с проклятием...
  Переговоры зашли в тупик.
  
  
  

5. Установление советской власти на Дону

  Вот пуля просвистела,
  И товарищ мой упал...
  Слова из народной песни
  
  Неудавшиеся переговоры положили конец надежде на мирное разрешение сложившейся ситуации. Ни Атаман Войска Донского, ни Революционный Комитет не хотели уступить власть.
  Военно - Революционный Комитет принял решение о захвате Новочеркасска вооруженным путем. Понимая это донское правительство во главе с Атаманом начало подготовку к обороне города.
  
  Вспоминает генерал-лейтенант А.И. Деникин, один из руководителей Белого движения на Юге России:
  Прикрытие Новочеркасска лежало всецело на состоявшем по преимуществу из учащейся молодежи партизанском отряде полковника Чернецова. В личности этого храброго офицера сосредоточился как будто весь угасающий дух донского казачества. Его имя повторяется с гордостью и надеждой. Чернецов работает на всех направлениях: то разгоняет совет в Александровске-Грушевском, то усмиряет Макеевский рудничный район, то захватывает станцию Дебальцево, разбив несколько эшелонов красногвардейцев и захватив всех комиссаров. Успех сопутствует ему везде, о нем говорят и свои, и советские сводки, вокруг его имени родятся легенды, и большевики дорого оценивают его голову.
  
   []
  Василий Михайлович Чернецов (1890 - 23 января 1918 года) - донской казак, полковник, участник Первой мировой и Гражданской войн, активный участник Белого движения на Юге России.
  
  На случай, если казаки опомнятся, Каледин старается сделать все, чтобы не углубить разлада между отдельными слоями казачества, чтобы устранить препятствия для будущего соглашения, отдает категорический приказ полковнику Чернецову и всем партизанам и отрядам ни в коем случае не вступать в бой с казаками.
  Смелые и решительные действия В.М. Чернецова позволяли его отряду успешно бороться с намного превосходящими советскими силами.
  
   []
  
  20 января 1918 года у станции Глубокой произошел бой между бывшими братьями - донскими казаками. В бою сошлись революционно настроенные казаки-фронтовики во главе с Н.М. Голубовым и безусые мальчишки из партизанского отряда В.М. Чернецова. Бой закончился поражением партизан. После этого отряд Голубова начал наступление на Новочеркасск.
  
   []
  Николай Матвеевич Голубов (1881 - 29 марта 1918 года) - донской казак, войсковой старшина, перешедший на сторону большевиков и до конца сомневавшийся в правильности выбора.
  
  Историческая справка
  Н.М. Голубов участвовал в русско-японской войне добровольцем. В боях приобрел репутацию одного из лучших офицеров-разведчиков, был награжден орденами (Святого Станислава III степени с мечами и бантом, Святого Владимира IV степени с мечами и бантом) и произведен в сотники. При этом известен был и своими авантюрными поступками - например, многочисленными драками в ресторанах Харбина. В годы Первой мировой войны получил 16 ранений.
  В 1917 году судьба Голубова сделала резкий поворот. В ночь с 7 на 8 марта, уже в чине есаула, он во главе группы казачьих офицеров по заданию Донского исполнительного комитета (с санкции Временного правительства) сместил последнего царского наказного Атамана М.Н. Граббе и изгнал его из Атаманского дворца.
  С 26 мая по 18 июня 1917 года Голубов был делегатом Первого Большого Войскового Круга и одним из претендентов на пост Атамана; но до голосования дело не дошло.
  Прямо на заседании Круга, по собственному почину, ссылаясь на приказ Временного правительства, Голубов попытался арестовать генерала А.М. Каледина. Вероятно, рассчитывал, что после этого Круг вынужден будет избрать нового Атамана - и у него появятся шансы. Сам тут же был арестован, но по ходатайству Каледина отпущен.
  Позднее, уже в Ростове-на-Дону, по приказу помощника Атамана М. Богаевского был арестован за "антиправительственную пропаганду" и препровожден на Новочеркасскую гауптвахту.
  В конце 1917 года, когда на Дону уже полыхала Гражданская война, Голубова снова арестовали власти Каледина. Но, по некоторым сведениям, он объявил о намерении сформировать партизанский отряд для борьбы с большевиками - и был освобожден.
  Оказавшись на свободе, отправился в станицу Каменскую, где возглавил Северный отряд Донского казачьего Военно-революционного комитета. В выступлениях перед солдатами на Хотунке Голубов сорвал с себя погоны, истерически кричал, что стыдится офицерского звания и, что те из офицеров, кто будет носить погоны, - явные контрреволюционеры.
   Налицо противоречивость натуры Голубова: с одной стороны - личная храбрость, умение ввязываться в опасные предприятия, с другой - авантюризм, неуступчивость, честолюбие. И белые, и красные в итоге видели в нем предателя: первые - за союз с большевиками, вторые - за попытки лавировать и использовать обе стороны для достижения личных целей.
  Погиб Голубов 29 марта 1918 года: был убит в станице Заплавской студентом Пухляковым (приверженцем кадетской партии) - это стало местью за гибель полковника В.М. Чернецова.
  
  Силы защитников Дона таяли с каждым днем, как снежный ком весной. В самом же Новочеркасске царили упаднические настроения.
  
   []
  Вход на центральную аллею Александровского сада со стороны Атаманской улицы. Репродукция открытки из коллекции О.Н. Лобова
  
   []
  Аллея в городском парке. 1910
  
   []
  Александровская улица. Репродукция открытки из коллекции О.Н. Лобова
  
   []
  Донской музей
  
  Вспоминает генерал-майор И.А. Поляков, начальник штаба Донской армии, попавший в столицу Дона 23 января 1918 года:
  Улицы города, паче ожидания, были весьма оживлены. На Платовском проспекте, среди прохожих, я встретил много знакомых, своих сослуживцев и однокашников по Донскому корпусу. Некоторых я не видел долгие годы. С одними из них меня связывали узы еще детской многолетней дружбы, с другими годы училища, были и просто знакомые по Петрограду или по войне. Как обычно в таких случаях, взаимно сыпались общепринятые вопросы: "Давно ли здесь? Откуда? Когда? Как живешь? Что делаете? Где служите? Куда записался? Где и как устроился? Какие планы? Видел ли того-то? Был ли там-то?" и т. д.
  Мое заявление, что я только что приехал в Новочеркасск, вырвавшись из Советской России, вызывало у них удивление и понятное любопытство. Многие из них, наспех характеризовали мне положение, ориентировали в обстановке, давали советы и указания и делали свои предсказания на будущее.
  Вскоре, благодаря этим информациям, я мог считать себя достаточно посвященным в курс событий и Новочеркасской жизни. Но меня поразило одно характерное общее, проходившее у всех красной нитью: не было веры в успех дела, чувствовалась чрезмерная моральная подавленность, проскальзывала разочарованность в том, что все средства уже использованы, все испробовано и, словно сговорившись, многие из них бросали фразы граничившие с отчаянием: "Ну, попал ты в пекло", "Мы только мечтаем отсюда улизнуть, а ты сюда приехал", "не вовремя прибыли", "не поздравляю вас с приездом", "посоветуйте, как легче пробраться в Москву и как надо нарядиться, чтобы не быть узнанным", "здесь всему скоро конец", "один в поле не воин, а казаки воевать не хотят", "ни Донской, ни Добровольческой армии нет, все это лишь громкие названия". "Надрываясь из последних сил, кое-как, молодежь удерживает большевиков, но никакой уверенности, что эти господа завтра не будут здесь хозяйничать, конечно, у нас нет", "казаки заразились нейтралитетом, а часть сделалась красными и вместе с большевиками наступает на Новочеркасск", "лучше не дожидаться конца и заранее выскользнуть из этого гнезда, иначе попадешь на большевистскую жаровню" и т. п. все в том же духе.
  Вот какими мрачными штрихами рисовали мне обстановку, сваливая главную вину за все на штаб, Атамана и Правительство, обвиняя их в бездействии, нерешительности и неумелом использовании всех средств для действительного отпора противнику.
  Не скрою, что на меня, как нового человека, эти разговоры, дышавшие безнадежностью, подействовали угнетающе и было трудно, после всего слышанного, не поддаться грустным размышлениям. Значит, думал я, миновав благополучно большевиков, я попал здесь еще в более сложные и запутанные обстоятельства.
  Но особенно сильно меня поразил тот резкий контраст настроений здесь и в (партизанском - прим. автора) общежитии: там - молодежь, глубокая вера, ни тени робости или сомнения, радужные надежды на будущее и полная уверенность в конечный успех; здесь же - старшее поколение с парализованной уже волей, охваченное черным пессимизмом отчаяния и крепким убеждением, что борьба с большевиками обречена на неудачу...
  Известный легендарный донской партизан полковник Чернецов, стяжавший громкую славу и одним своим именем, вызывавший у большевиков панический ужас, погиб 22 января близ хутора Гусева от руки изменника подхорунжего Подтелкова, будучи окружен большевистски настроенным сводно-казачьим отрядом под начальством войскового старшины Голубова.
  Сведения об этом в штабе первое время были неопределенны и разноречивы. Обаяние этого Донского героя было настолько сильно, что долгое время не хотели верить в его гибель, все надеялись, что каким-то чудом он уцелел, и спасся. Но мало-помалу, полученные донесения и рассказы очевидцев, подтвердили его смерть, внеся большое уныние и поколебав дух, как военного командования, так и всех защитников Дона. Гибель степного богатыря была незаменимой потерей для Дона. С ним терялась последняя опора независимости и свободы Донского края.
   Достойных Чернецову заместителей не нашлось. Партизанские отряды войскового старшины Семилетова, прапорщика Назарова, есаула Лазарева, сотника Попова и др. оказались гораздо слабее.
  Задачей партизанских отрядов было не допускать большевиков в Новочеркасск, боем отстаивая каждый шаг.
  Кучка верных долгу офицеров, кучка учащейся молодежи, несколько казаков, не изменивших присяге, - вот все, что защищало Новочеркасск и поддерживало порядок в городе, кишевшем большевиками. Иногда босые, плохо одетые, плохо вооруженные, без патронов, почти без артиллерии, они огрызались от навалившихся на них со всех сторон большевистских банд и таяли не по дням, а по часам.
  Большевики, непрестанно усиливаясь, с каждым днем наседали смелее и энергичнее.
  День 29 января - памятная и роковая дата для Донского казачества. Уже с утра ширился таинственный слух, вскоре ставший достоянием общим, - будто бы колонна красной кавалерии движется в направлении станицы Грушевской и, значит, Новочеркасска...
  По приглашению Атамана во дворец, на экстренное утреннее заседание собрались члены Донского Правительства, прибывшие, кстати сказать, далеко не в полном составе.
  Об этом совещании есаул Г. П. Янов, присутствовавший на нем, рассказывает так:
  "А. М. Каледин в сжатой форме доложил всю обстановку и соотношение сил на фронте. В моем распоряжении, - докладывал Атаман - находится 100- 150 штыков, которые и сдерживают большевиков на Персиановском направлении. Перед вашим приходом я получил сведения от приехавшего помещика, что сильная колонна красной кавалерии, по-видимому, обойдя Добровольческую армию, движется по направлению к станице Грушевской. От ген. Корнилова мною получена телеграмма, извещающая о его намерении покинуть Ростов-на-Дону и ввиду этого, его настоятельная просьба, срочно отправить офицерский батальон с Персиановского фронта в его распоряжение (Каледин взволновано прочел телеграмму). Дальше, как видите, борьба невозможна. Только лишние жертвы и напрасно пролитая кровь. Прихода большевиков в Новочеркасск можно ожидать с часу на час. Мое имя, как говорят "одиозно" . . . Я решил сложить свои полномочия, что предлагаю сделать и Правительству. Предлагаю высказаться, но прошу как можно короче. Разговоров было и так достаточно. Проговорили Россию ..."
  Думаю, что впервые за все время, никто из членов Донского парламента не протестовал. Слова Атамана и его решительный тон с одной стороны, с другой - безысходная, жуткая обстановка, угрожавшая личной их безопасности, очевидно, произвели на присутствующих удручающее впечатление. Все быстро согласились с ген. Калединым, сложили свои полномочия, решив власть передать городской Думе и "демократическим организациям"...
  Предполагалось официально акт о передаче власти составить в 4 часа пополудни. Но не успели последние члены Правительства покинуть дворец, как с быстротой молнии пронеслась весть, что Атаман А.М. Каледин выстрелом покончил расчеты с жизнью.
  
  Калединский выстрел произвел потрясающее впечатление на всех. Явилась надежда, что Дон опомнится после такой тяжелой искупительной жертвы...
  В Донской области был объявлен "сполох"; подъем быстро рос, набирая силу. Собравшийся Круг избрал Атаманом генерала А.М. Назарова. Избранный Атаман обратился к казачеству с призывом "встать на защиту Дона" и объявил мобилизацию к оружию всех казаков от 17 до 55 лет.
  
   []
  Анатолий Михайлович Назаров (1876 - 1918гг.) - донской казак, участник Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн, генерал-майор, походный, а затем Войсковой Атаман Донского казачьего войска
  
  Вскоре все надежды рассеялись. Поднявшиеся в довольно большом количестве казаки, преимущественно старших возрастов, стекались к Новочеркасску. Вместо нормального сосредоточения в разгромленных уже полковых штабах; там, не находя ни подготовленных приемников, ни организованного продовольствия, они принимались митинговать, буйствовать и расходились по станицам.
  
  Вспоминает генерал-майор И.А. Поляков, начальник штаба Донской армии:
  Однако, этот сильный духовный порыв продолжался недолго, и постепенно замирая, вскоре совсем погас. Произошло это по моему мнению, во-первых, потому что серая казачья масса с одушевлением, шедшая на защиту города, не встретила у населения ни радушия, ни ласки. Городские обыватели остались - "сердцем хладные скопцы". Во-вторых, не нашли казаки в городе даже и самого элементарного, казенного приема. Не были заготовлены помещения для их распределения, часто отсутствовала горячая пища, не хватало вооружения, а фактически оно в наличии было, по несколько дней казаки оставались на улице, предоставленные самим себе и большевистской пропаганде, формирование шло слабо, во всем царила ужасная бестолочь.
  
  Вспоминает генерал А.С. Лукомский, один из организаторов Добровольческой армии, бывший в те дни представителем Добровольческого командования при Донском Атамане Назарове:
  В Новочеркасск тысячами стали стекаться донцы для формирования новых частей. Казалось, что Дон ожил. Но, в значительной степени вследствие того, что штаб Донского войска оказался в это время не на должной высоте. . . скоро подъем прошел, и казаки стали расходиться и разъезжаться по станицам.
  
  В феврале 1918 года в Новочеркасске собрался IV Малый круг Войска Донского. Его делегаты приняли решение начать переговоры с командованием красных войск.
  Между тем положение ростовского фронта значительно ухудшилось; 23 февраля (по новому стилю) красноармейские отряды заняли Ростов-на-Дону.
  25 февраля около 5-ти часов вечера отряд казаков-большевиков Голубова без боя вступил в Новочеркасск.
  
  Отрывок из статьи об аресте Атамана Назарова, опубликованной в журнале "Донская волна" No 1 от 10 июня 1918 года:
  12 февраля в Новочеркасск вошел войсковой старшина Голубов с мятежными казаками. В зал судебной палаты его ожидал Войсковой круг с Атаманом Назаровым.
  С шумом открыл Голубов дверь, вошел в зал, лохматый, в полушубке без погон.
  - В России творится великая социальная революция, а вы разговоры разговариваете, - закричал он на носителей высшей власти на Дону.
  Круг встал, и остался сидеть один Атаман Назаров. Не встал бы еще и председатель круга Е.А. Волошинов, но ему хотелось из-за сотен голов разглядеть виновника шума.
  - Не кричите, - спокойно сказал Назаров Голубову. - Кто вы?
  - Я -товарищ Голубов. А вы кто? -закричал Голубов, приближаясь к Атаману.
  - А я - Войсковой Атаман войска Донского.
  - Самозванец, кто вас выбирал?
  - Пять раз выбирало меня войско Донское, пять раз я отказывался, но принял власть, как тяжелое бремя.
  - Арестовать, арестовать, - кричал в исступлении Голубов.
  К Атаману бросились молодые безусые казаки, сторонники Голубова.
  Они сорвали с Атамана генеральские погоны и схватили его за локти.
  - Волошинова, Волошинова держите, - закричали они, увидя Председателя Круга.
  Арестованных провели через зал, дали им их пальто и повели на гауптвахту.
  На улице грянул оркестр и проводил избранников вольного Дона бравурным маршем на гауптвахту.
  Здесь сам Голубов нашел темную сырую камеру для председателя круга и запер ее громадным замком, Назарова втолкнули в пустую, по светлую камеру.
  Они были первыми пленниками советской революции в Новочеркасске!
  
  В предсмертном письме жене генерал Назаров, между прочим, писал:
  "Подробности ареста ты уже, вероятно, знаешь из телеграмм. Понятно, сведения эти далеки от истины. Но истину и я не мог бы сообщить, так много было нелепого. Но и в трагическом много комизма, и я имел возможность смеяться. Смешнее всего было зрелище 100 - 200 человек Круга (верховной власти), вытянувшихся в струнку перед Бонапартом XX века".
  
  Войсковой круг был разогнан. Атаман А.М. Назаров и председатель круга Е.А. Волошинов были арестованы и посажены на Новочеркасскую гауптвахту, а 3-го марта расстреляны вместе с пятью другими офицерами.
  Так закончил свою жизнь Донской парламент.
  
   []
  
  Но сопротивление советской власти не было сломлено. Еще накануне сдачи Новочеркасска около 1,5 тысячи донских партизан во главе с походным Атаманом П.Х. Поповым решили продолжать борьбу и ушли в Степной поход в Сальские степи.
  
   []
  Петр Харитонович Попов (1867-1960гг.) - донской Атаман, генерал от кавалерии, пожизненный походный Атаман
  
  На Дону установилась советская власть. 23 марта 1918 года была провозглашена Донская советская республика.
  Основная масса казачества, отказавшись от поддержки Круга, Войскового Атамана и Войскового правительства, заняла своеобразную позицию вооруженного нейтралитета. Оно, естественно, не перешло на сторону советской власти, а внимательно и с большой настороженностью смотрело за всеми ее действиями.
  Однако такое положение сохранялось очень недолго.
  Советская власть продержалась на Дону только до мая 1918 года. Политика земельного передела, с захватом "иногородними" крестьянами казачьих земель, грабежи и террор со стороны красных отрядов, которые тогда часто не отличались от обычных бандитов, привели к стихийным казачьим бунтам. В апреле 1918 года на основе повстанческих отрядов и вернувшегося отряда походного Атамана П.Х. Попова, начался процесс создания Донской армии.
  Но это уже другая история...
  
  
  

Дополнительные материалы

  
  
  1. Конец Чернецова
  (Воспоминания чернецовского партизана есаула Н. Н. Туроверова)
  
   []
  Андрей Ромасюков "Первые на Дону. Чернецовцы"
  
  Гудели пушки недалеко.
  И за грехи своих отцов
  Шли дети к смерти одиноко.
  И впереди них - Чернецов.
  Н.Н. Туроверов
  
  Чернецовщина - это пролог к величайшей трехлетней трагедии, которая войдет в историю под названием "Вооруженной борьбы на юге России", - первая страница из книги о белых и красных.
  Выстрелы при защите Зимнего Дворца и залпы юнкеров на улицах Москвы не были услышаны Россией, и только на Дону стократным эхом отозвались в сердцах детей - партизан есаула Чернецова.
  Я не знаю, был ли когда в истории революций более яркий, более бескорыстный и подвижнический пример протеста личности против диктатуры толпы, чем проявленный этими гимназистами, кадетами и реалистами, вышедшими навстречу лучшим солдатам большевистской идеологии, набранным из кадров тюрем и ночлежек под командой писарей и парикмахеров.
  В то время еще не было ни белых, ни красных армий, ни мобилизации, ни ЧК, ни освагов (1). Белое движение было только проектом пробиравшихся на Дон узников из Быхова, а в Новочеркасске задыхался Атаман Каледин. Россия лежала распластанной в мертвом равнодушии, когда на границах Дона, на железнодорожных колеях столкнулась городская чернь со своим первым и заклятым врагом - детьми-партизанами.
  И уже потом, в дальнейшем движении, всколыхнувшем всю Россию, борьба никогда не была более жестокой, чем между этими первыми добровольцами двух идеологий. Было бы не моей задачей суммировать психологию участников белого движения, создавая общий тип, но я не ошибусь, наметив в юных соратниках Чернецова три общих черты: абсолютное отсутствие политики, полнейшее незнакомство с партиями и очень развитое сознание, что они, еще вчера сидевшие за партами, сегодня стали на защиту своих внезапно беспомощных старших братьев, отцов и учителей. И сколько слез, просьб и угроз приходилось преодолевать партизанам в семье, прежде чем выйти на такой влекущий для них путь подвига под окнами родного дома.
  
   []
  Андрей Ромасюков "Бог препоясал мя силою... (Пажеский корпус)"
  
  Я задержался на партизанах, чтобы легче подойти к образу их вождя, есаула Чернецова. Партизаны его боготворили, и это его лучшая характеристика...
  У него была наглая военная дерзость, исключительная способность учитывать и использовать обстановку и беспрекословно подчиняющая воля. В первый раз я с ним встретился зимой 1916 года, на одном из вечеров в тесном зале Каменского клуба. Он был ранен в ногу и ходил с палкой - среднего роста, плотный и коренастый: точно сбитый. Я запомнил его темные насмешливые глаза и смугло-розовый цвет лица.
  Я не имел тогда возможности, находясь в Военном училище, принять личное участие во всех многочисленных героических и победных эпизодах детского похода на Дону; я встречал лишь в декабрьские дни на черкасских улицах эти единственные фигуры в коротких, кожей наверх, полушубках, как и трупы их в простых гробах по дороге от собора на кладбище, всегда в сопровождении Атамана Каледина.
  И только в январе 1918 года, задержанный в Каменской, при свидании с родным полком, "Подтелковским переворотом", я имел счастливый случай стать участником последних, закатно-блестящих, дней Чернецовской эпопеи.
  Гвардейская бригада, вернувшаяся с фронта в декабре 1917 года и поставленная в район станицы Каменской, как заслон с севера, перестала существовать. Рождественское выдвижение бригады на Миллерово и свидание бригадных делегатов с красногвардейцами на Чертково создали тогда такое убеждение казаков: "Нас мутят офицеры. Красногвардейцы - люди как люди. Пусть идут за буржуями да генеральскими погонами другие, а нам-то чего смотреть - айда по домам!".
  
   []
  Иван Владимиров "Митинг"
  
  И уже в начале января среди разъезжающихся и делящих полковые ящики казаков нашелся так нужный Москве "свой человек" на Дону, - подхорунжий 6-й Донской гвардейской батареи Подтелков. Переворот произошел по-домашнему: без крови. Были сорваны погоны, Центральная гостиница заполнена арестованными офицерами, и военно-революционный комитет из писарей и денщиков, засев в старом здании почты, послал Атаману Каледину телеграмму: "Капитулируй на нашу милость".
  И, когда свидание генерала Каледина с Каменскими послами в Новочеркасске не дало результатов, а северный "карательный" отряд Красной гвардии беспрепятственно передвинулся за спиной Подтелкова с Чертково на Миллерово, - партизанскому отряду есаула Чернецова, единственной реальной силе Войска Донского, было приказано очистить северное направление.
  Оставив небольшой заслон на станции Зверево, в сторону переполненного красногвардейцами Дебальцево, есаул Чернецов бьет с налета на разъезде "Северный Донец" пропущенных вперед Подтелковым красных и на рассвете 17 января занимает без боя станицу Каменскую. Столкновения с казаками, чего так опасались в Новочеркасске, не произошло. Высланные на "Северный Донец" против партизан "революционные" казаки остались равнодушными зрителями короткого разгрома "товарищей", а сам Подтелков с комитетом и частью арестованных офицеров заблаговременно передвинулся на станцию
  Глубокую, где к этому времени уже находились главные силы северной группы красногвардейцев во главе с товарищем Макаровым. Местный казачий нарыв, казалось, был прорван, и у есаула Чернецова были развязаны руки для уже привычной ликвидации очередного красногвардейского отряда.
  Уже с утра 17 января в пустынной, под "мореный дуб" зале Каменского вокзала, у большой иконы Святого Николая стояла очередь местных реалистов и гимназистов для записи в отряд. Формальности были просты: записывалась фамилия, и новый партизан со счастливыми глазами надевал короткий овчинный полушубок и впервые заматывал ноги солдатской обмоткой. Здесь же, на буфетной стойке, где еще на днях армянин торговал окаменелыми бутербродами, каменские дамы разворачивали пакеты и кульки, - это был центральный питательный пункт. Штаб отряда поместился в дамской комнате, у дверей которой стоял со штыком партизан; но Чернецова я нашел на путях у эшелонов. Он легко и упруго шел вдоль вагонов навстречу мне, все такой же плотный и розовый. Моя вторая и последняя встреча с ним была длиннее: в отряде был пулемет "Кольта", но не было "кольтистов", а я знал эту систему.
  Силы отряда, судя по двум длинным эшелонам с двумя трехдюймовками на открытых платформах, показались бы огромными; но это был только эффект железнодорожной войны: большинство вагонов 3-го класса были пусты. Каменскую заняли 2 сотни партизан с несколькими пулеметами и Михайловско-Константиновской юнкерской батареей, переданной Чернецову от новорожденной Добровольческой армии. Батареей командовал георгиевский кавалер, полковник Миончинский - отец "белой" артиллерии, позже погибший под Ставрополем.
  
   []
  Дмитрий Тимофеевич Миончинский (1889 - 16 (29) декабря 1918 года) - полковник, потомственный военный Российской империи, участник Первой мировой и гражданской войн, участник Белого движения на Юге России.
  
  Движение на Глубокую было намечено на следующий день, но к вечеру было получено сообщение о занятии станции Лихой со стороны Шмитовской большими силами красногвардейцев. Каменская оказалась отрезанной от Черкасска, надо было оборачиваться назад и ликвидировать непосредственную тыловую угрозу. Одно орудие с полусотней партизан было двинуто к Лихой сейчас же, в ночь, а на рассвете 18 января был отправлен и второй эшелон с орудием и сотней партизан. Состав из пустых вагонов был сделан особенно большим - для морального воздействия на противника.
  Я поместил свой "Кольт" на угле тендера, впереди идущей открытой платформы с юнкерами и пушкой. Машина тяжело брала на подъем по дороге на Лихую. Вправо и влево от пути, словно вымершие, лежали в снегах хутора. На разъезде "Северный Донец" перешли на левую колею, так как правая была занята уже прошедшим к Лихой нашим первым эшелоном. Тут же, около семафора, валялось десятка три мерзлых трупов красногвардейцев в ватных душегрейках. Около 12 часов вышли к Лихой, став немного позади первого эшелона. Бой под Лихой и по обстановке, и по результатам наиболее характерен из всех Чернецовских боев, хотя Чернецов и не был на этот раз с партизанами, задержавшись в Каменской для подготовки Глубокинской операции.
  Прямо перед нами, в полутора верстах, серело квадратное здание вокзала, сейчас же левее, на пути в Шмитовскую дымили паровозы трех стоящих составов, и вокруг станционных построек, точно муравейник, копошилась на снегу темная масса красногвардейцев. Выгрузившись из вагонов, партизаны рассыпались правее и левее пути в редкую цепь и во весь рост, не стреляя, спокойным шагом двинулись к станции. Какой убогой и жидкой казалась эта тонкая цепочка мальчиков в сравнении с плотной, тысячной толпой врага! Тотчас же противник открыл бешеный пулеметный и ружейный огонь. У него оказалась и артиллерия; но шрапнели давали высокого "журавля" над нашей цепью, а гранаты рыли полотно и только 3-4 угодили в пустые вагоны. Наши орудия стреляли очень редко (каждый снаряд был на учете), но первым же попаданием был взорван котел паровоза у заднего эшелона противника благодаря чему все три состава остались в тупике.
  
   []
  Андрей Ромасюков "Последний снаряд"
  
  Партизаны продолжали все так же, спокойно и не стреляя, приближаться к станции.
  Было хорошо видно по снегу, как то один, то другой партизан падал, точно спотыкаясь. Наши эшелоны медленно двигались за цепью. Огонь противника достиг высшего напряжения, но с нашей стороны все-таки редко стреляло одно или другое орудие да работали мой "Кольт" и "Максим" с другого эшелона. Уже стали хорошо видны отдельные фигуры красногвардейцев и их пулеметы, поставленные прямо на сугробы перед станцией.
  Наконец наша цепь, внезапно сжавшись, уже в 200 шагах от противника, с криком
  "ура" бросилась вперед. Через 20 минут все было кончено.
  Беспорядочные толпы красногвардейцев хлынули вдоль полотна на Шмитовскую, едва успев спасти свои орудия. На путях, платформах и сугробах, вокруг захваченных 13 пулеметов, осталось более ста трупов противника.
  Но и наши потери были исключительно велики, не только среди партизан (особенно бросившихся на пулеметы), но и малочисленного офицерского состава. Был ранен руководивший боем поручик Курочкин, убит ротмистр (гусар-ахтырец) Греков, ранено несколько юнкеров. Уже в темноте сносили в вагоны, спотыкаясь через трупы товарищей, раненых и убитых партизан. На матовых от мороза, тускло освещенных стеклах "санитарного вагона" маячили тени доктора и сестер, да раздавались стоны и крики раненых.
  А в пустом зале 1 класса, усевшись на замызганном полу, партизаны пели:
  
  От Козлова до Ростова
  Гремит слава Чернецова.
  
  Сам же Чернецов, узнав о потерях, сказал: "Это хуже поражения".
  В захваченных трех красногвардейских составах была копченая рыба, миндаль, изюм, пакованные бритвы, швейные машины и новенький зубоврачебный кабинет. Ночью несли охранение, а утром половина партизан с ранеными и убитыми вернулась в Каменскую. Этим же утром приехало верхами с десяток казаков из соседних с Лихой хуторов; несколько подъехало к собирающемуся отходить эшелону. В это время как раз переносили из одного вагона в другой раненного в живот лет 14-ти партизана. Его глаза были закрыты, он протяжно стонал. Казаки проводили глазами раненого, повернули лошадей. "Дите, а чего лез, спрашивается?", - бросил один из них. Я вернулся на паровозе в Каменскую около 2 часов, в надежде найти в местных арсеналах орудийные снаряды.
  Каменский вокзал обстреливался высланной с Глубокой на платформе пушкой, у вагона с трупами партизан стояла толпа, опознающая своих детей, а в зале шла панихида.
  Вечером вернулись все остававшиеся на Лихой партизаны и была получена телеграмма Атамана Каледина: есаул Чернецов был произведен прямо в полковники.
  
   []
  
  За день пребывания Чернецова в Каменской была сформирована офицерская дружина и небольшой, из учащихся младших классов, отряд полковника Кузнецова. Офицеры Лейб-Гвардии Атаманского полка составили свою пулеметную команду. Поздно вечером, в дамской комнате, был составлен план завтрашней ликвидации Глубокинской группы большевиков.
  Сам Чернецов с полутора сотней партизан при трех пулеметах и одном орудии должен был, выступив рано 20 января, походным порядком (это был первый случай) обойти Глубокую с северо-востока, испортить железнодорожный путь на Тарасовку и атаковать станцию с севера.
  Оставшаяся часть партизан, с другим орудием при поддержке офицерской дружины должна была, продвигаясь по железной дороге, одновременно атаковать Глубокую с юга. Атаки приурочиваются точно к 12 часам дня. Таким образом, операция рассчитывалась на окружение и полную ликвидацию противника. Силы же его приблизительно (в то время разведки не вели, а определяли количество врага уже в бою) считались в 1000 с лишним штыков. Но, повторяю, вопрос с Подтелковским комитетом считался ликвидированным и возможности встречи с казачьими "красными" силами никто не допускал, так как не имелось даже слухов об их существовании.
  Подъем среди партизан после блестящего дела под Лихой вследствие получения первых наград - георгиевских медалей и производства в полковники их вождя - был неописуем. Никто не спал в эту длинную январскую ночь. Залы и коридоры Каменского вокзала были заполнены партизанами с возбужденными, блестящими глазами: всех чаровал завтрашний, решительный и, несомненно, победный день.
  Сужу по себе: когда мне было предложено остаться в Каменской, чтобы охранять со своим пулеметом вокзал на случай выступления местных - из "яра" - большевиков, то какой острой, какой оскорбительной обидой мне показалось это предложение и сколько отчаянного упорства я приложил, чтобы отстоять свое участие в обходной колонне с полковником Чернецовым!
  
   []
  Константин Ротов "Последний Чернецовский поход"
  
  На мутном январском рассвете обходная колонна двинулась от вокзала через пустынные улицы Каменской. Партизаны с пулеметами были погружены на ломовых извозчиков. С орудием, запряженным в шестерку добытых лошадей, шла конная часть юнкеров и сам полковник Миончинский. В раздобытой откуда-то патронной двуколке поместились две сестры и врач. Мною же был взят принадлежащий строящемуся в Каменской орудийному заводу автомобиль-лимузин, в котором я удалил стекла и приспособил "Кольт". Со мной поместились два юнкера инженерного училища с ломом и французскими ключами; динамитных шашек достать не успели.
  Полковник Чернецов верхом, в фуражке мирного времени и длинном, крытом синим сукном, полушубке, нагнал отряд на деревянном мосту.
  Перейдя замерзший Донец и миновав Старую Станицу (2), отряд не пошел по тракту, а ударил степью, избегая населенных пунктов.
  В Старой Станице бросилась резко в глаза неприязненность казаков. Автомобиль не брал по гололедице, - нужна была цепь, и, когда, не найдя другой, мы сняли с одного колодца-журавля необходимую нам цепь, то целая станица подняла шум, точно мы убивали кого среди бела дня.
  День начинался серый, промозглый; с неба падала мгла, и в степи стоял редкий холодный туман. Шли без дороги, обходя буераки, это удлиняло путь. И скоро стало видно, что проводник путает. Начали кружить. Чернецов пересел с коня в автомобиль, где был и проводник. Пошли по компасу. Стало ясно, что к 12 часам, как было назначено, к Глубокой мы не выйдем. А тут одна за другой лопнули на автомобиле три шины, запасных не имелось, и машина едва шла, прямо на колесах, во главе растянувшихся дрогалей с замерзшими, усталыми партизанами. Но я уверен, что в это время никто, не говоря о самом Чернецове, ни на секунду не сомневался в удачном исходе дела, в полном разгроме противника. И эта необычность движения походным порядком только подчеркивала общую веру в победу.
  И какая очаровательная самоуверенность расцветала среди туманной степи в неожиданно раздавшемся с одной из подвод новом куплете очередного "Журавля":
  
  Под Лихой лихое дело
  Всю Россию облетело.
  
  Только около 4 часов, скрыв движение по откосу балки, отряд вышел к господствующему холму верстах в трех северо-восточнее Глубокой. Автомобиль по диспозиции должен был выйти вперед на железнодорожный путь, разобрать его, лишив этим возможности отхода эшелонов противника на север, к станции Тарасовка; но лопается последняя, четвертая, шина, и машина окончательно становится на дороге с другой стороны балки. Я, сгрузив с юнкерами пулемет, присоединился к отряду.
  Полковник Чернецов был уже на холме, около спешно устанавливающейся нашей пушки; он на скорую руку обучал резерв в 25-30 новичков-партизан, как держать винтовку, целиться и вкладывать обойму.
  В начинающихся сизых сумерках еще были хорошо видны прямо перед нами ветряные мельницы, дома и сады на околице Глубокой, и дальше дымы паровозов на станции. Правее, внизу, темнела насыпь железнодорожного пути на Тарасовку. Была тишина, какая только бывает в зимние сумерки; наступали ли партизаны от Каменской, как было условлено, в 12 часов на Глубокую или, заняв исходное положение, ждали нашей запоздавшей атаки, никто не знал.
  Полковник Чернецов приказал выдать замерзшим партизанам по 1/2 бутылки водки на троих, и они, рассыпав цепь, скорым шагом начали спускаться к ветрякам. В балке позади холма доктор с сестрами возились около двуколки, стояли с лошадьми коноводы-артиллеристы и, нахлестывая кнутами, мчались назад, в Каменскую, ломовые извозчики.
  Наша пушка была установлена, но только полковник Миончинский скомандовал: "Огонь!", как в совсем уже синих от темноты Глубокинских вишняках мелькнули один за другим четыре полымя и над нашим орудием низко разорвались шрапнели. Два юнкера-артиллериста упали. Батарея противника (это была 6-я Донская гвардейская, конечно, без офицеров, но на ее присутствие в Глубокой мы совершенно не рассчитывали) стреляла очень бегло и удачно.
  
   []
  Казаки 6-й Его Величества Гвардейской батареи
  
  Я подошел к полковнику Чернецову доложить относительно брошенного автомобиля, но только кончил, как меня ударило, точно обухом, по голове, и я присел. По щеке и затылку потекла кровь, но высокая и мохнатая папаха меня спасла: шрапнель вскользь сорвала только кожу и мясо на голове. Чернецов нагнулся надо мной.
  - Вы ранены? - сказал он. - Надеюсь, легко. Перевяжитесь и пытайтесь пешком пройти к полотну и испортить путь. Что делать! Каша здесь заваривается круче, чем я думал.
  У меня в глазах пошли красные круги, но, замотав бинтом голову, я, с французским ключом в руках, в сопровождении двух юнкеров с ломами начал спускаться вправо к полотну. Уже сзади был слышен голос полковника Миончинского: "Наше орудие стрелять не может - испорчен ударник". И в ответ крепкое слово полковника Чернецова.
  Влево же, в стороне Глубокой, разгоралась пулеметная и ружейная стрельба, горели огни на вокзале, и все так же часто полыхали вспышки орудийных выстрелов. На полотне никого не было, но только мы успели отвинтить одну гайку на стыке, как со стороны Глубокой увидели идущий на нас без огней эшелон. Бросив на рельсы две-три лежавшие вблизи шпалы, мы едва успели залечь в пахоту, саженях в 30 от пути. Эшелон из 4 товарных вагонов, наткнувшись на шпалы, стал. Из вагонов раздались матерная ругань и беспорядочная стрельба в нашу сторону. Освободив путь, эшелон медленно продвинулся с 1/2 версты и остановился. По шуму и крикам в уже спустившейся ночи я понял: красногвардейцы сгрузились и рассыпают цепь лицом к нам.
  Таким образом, появилась совершенно неожиданная угроза нашему флангу, почти тылу, противопоставить которой мы могли лишь 30 партизан резерва (если он еще не был израсходован) и испорченную пушку.
  
   []
  Андрей Ромасюков "Погибающий батальон"
  
  Мы повернули назад к бугру, спеша сообщить полковнику Чернецову о новом движении; но, немного пройдя, наткнулись на цепь красноармейцев, идущих со стороны Глубокой, лицом к только что выгрузившимся из вагонов. Понять что-либо было трудно. Нас приняли за своих. Стараясь как можно неистовее ругаться в унисон товарищам, мы спешили выкарабкаться из этого сужающегося коридора идущих навстречу друг другу цепей.
  Когда, наконец, отбившись от неприятельской цепи, низко пригибаясь к земле, чтобы лучше видеть на фоне ночного неба, мы набрели на холм, то нашли там уже спрятанную пушку и у колес ее, над едва тлеющими углями костра, полковника Чернецова.
  - Ну, что у вас хорошего? - обратился он ко мне.
  Я стал докладывать. В это время внизу, откуда только что вернулись мы, раздалась хаотичная пальба и грянуло "ура". Расчет главковерха, товарища Макарова, зажать находящихся на холме своими цепями неожиданно рухнул: красногвардейские цепи не дотянули до нашего холма, и взаимно приняли в темноте друг друга за врага, вступили в бой между собой. В течение почти часа мы были свидетелями ночного боя товарищей. Потом все стихло и стало слышно, как пыхтел паровоз, увозя "десант" назад, на Глубокую.
  - Это побоище было бы весело для нас, только не теперь, - сказал полковник Чернецов.
  Атака наших партизан на Глубокую была неудачна. И эта неудача была первой за время существования отряда. Выданная для того, чтобы согреть мерзших в течение дня партизан, водка опьянила их. Они пошли, как всегда, во весь рост; но беспорядочная и беспредметная стрельба и более чем раннее "ура" не сделали в уже густых сумерках нашу атаку неожиданной.
  Несмотря на это, партизаны все же ворвались на станцию, заняли вокзал, штыковым ударом опрокинули сгруппировавшихся около составов красногвардейцев; но случилась третья (после плохого проводника и выданной водки), до сих пор необъяснимая, роковая ошибка - с юга, со стороны Каменской, нас никто не поддержал.
  Наступила та ужасная реакция, которую дает в уставших людях алкоголь. Все три пулемета заклинились, и партизаны стали вновь вчерашними детьми. Смешавшись во мраке с красногвардейцами, они теперь поодиночке возвращались к исходному пункту - к бугру. Часть же их, во главе с Романом Лазаревым, который вел цепь, с разгона пробилась через Глубокую в сторону Каменской.
  
   []
  Андрей Ромасюков "Бой под Канделем"
  
  В этом неуспехе, как никогда, ярко вырисовалась та исключительная способность Чернецова влиять на людей, которой ни в ком я больше не встречал. Двумя-тремя оброненными, как бы невзначай, словами, с ему лишь присущим смешком, он вновь превратил размякших в нервном упадке детей в солдат, быть может, лучших из всех, каких только знало белое движение.
  Учесть наши потери было трудно, но налицо вместо сотни с лишним партизан имелось едва 60 голодных, холодных и уставших, с 3-мя заклинившими пулеметами и испорченной пушкой. Все было рассчитано на безусловное занятие Глубокой, и запас патронов был мал, не говоря о запасе консервов и хлеба. Вопрос о вторичной попытке занятия Глубокой, при непонятной пассивности каменской группы и отсутствии связи с ней, не мог подниматься.
  Ночь была холодная, подул северо-восток. Партизаны дрожали, прижавшись друг к другу на ледяном бугре. В десятом часу полковник Чернецов приказал подниматься - не мерзнуть же нам здесь!
  
   []
  Андрей Ромасюков "Юные партизаны"
  
  И повел нас прямо на Глубокую, т.е. к противнику. Он был уверен в способе охраны большевиков, и не ошибся: красногвардейцы сбились все на станции, а мы расположились на ночь в крайнем доме поселка, в двухстах саженях от врага. В трех маленьких комнатах, разделив последние 10 банок консервов, на полу, под скамейками и столами лежали спящие партизаны, тут же возились с замком от орудия юнкера-артиллеристы. У единственной кровати врач и сестра милосердия перевязывали раненных (были только легко раненые, тяжело раненные остались у большевиков). У меня болела от раны голова, спать я не мог.
  Полковник Чернецов все время обходил часовых на улице и базу двора, он еще надеялся, что со стороны Каменской поведут наступление.
  Перед рассветом партизан со сна, возясь с винтовкой, нечаянно выстрелил и убил наповал спящего юнкера. Я видел, как передернулось лицо Чернецова, и он глухо бросил фразу, отразившую его общее недовольство происходящим.
  Заря была холодная, ясная и ветреная. Мы вытянулись по Каменскому шляху. Справа, внизу, лежала Глубокая, над станцией розово и прямо всходили дымы паровозов. Обстреляли (чтобы опять дать знать Каменской группе, что мы здесь) вокзал. Нам никто не ответил. Я, с одним юнкером и доктором, на лошадях шел на 1/4 версты впереди отряда, как авангард.
  О каком-либо преследовании нас, тем более о встрече с противником в степи, никто не думал. Впереди бежал черный, обледенелый, широкий шлях на Каменскую. Степь была почти без снега, с затянутыми белесым тонким льдом лужами.
  Шли медленно. Впереди верхом - полковник Чернецов и полковник Миончинский, за ними - орудие, конные юнкера, и сзади, по шести, партизаны. Уже около 11 часов стали подниматься по отлогому подъему, прошли почти полпути, чтобы спуститься во впадину около хутора Гусева.
  Неожиданно справа, из-за трех курганов, хлопнули два выстрела и высоко над головой пропели пули. Я со своими спутниками, повернув коней, поскакал, стараясь обогнуть поглубже с тыла курган. За ним мы увидели двух спешенных людей, спешащих сесть на коней. Нагнали их близко, - в перестрелке один из них был убит, другой ушел. Каково было наше удивление, когда в мертвом, и по чубу, и по лампасам, мы узнали казака.
  
   []
  Сергей Гавриляченко "Убитый"
  
  Вернувшись, я тотчас доложил полковнику Чернецову. Затем я снова с юнкером и врачом выдвинулся вперед, но только поднялся на перевал, как должен был остановиться пораженный. На противоположном, пологом скате низины, верстах в двух перерезав шлях, стояла лицом к нам темная масса конницы. Тонкая цепь конных дозоров была раскинута полукругом охватывая нас.
  Я послал к полковнику Чернецову юнкера, но он сам уже увидал нашу остановку, и рысью подъехал к нам. В этот момент из общей конной массы наметом вылетела батарея (так нам казалось, и мы не ошиблись) и, проскакав назад, к противоположному гребню, стала: орудия устанавливали.
   - Что это? Откуда и кто? - воскликнул Чернецов. - Поезжайте скорее к ним и узнайте, - обратился он ко мне, - Если казаки, предложите им немедленно нас пропустить, с казаками я войны не веду; если же товарищи... что ж, будем драться.
  Я тронул коня, спустился в низину и, поднимаясь к неизвестной коннице, стал махать белым носовым платком. Мне уже хорошо было видно - и по посадке, и по форме, что это казаки. По мне начали стрелять сначала из винтовок, потом из пулемета, и несколько конных поскакало, стараясь отрезать меня от отряда. Я повернул коня назад.
  В это время со стороны казаков раздалось четыре орудийных выстрела и гранаты взрыли мерзлую землю на том месте, где я оставил полковника Чернецова и где теперь уже стояла наша пушка и партизаны рассыпали цепь. Влево, впереди виднелся хутор Гусев, а перед ним, ближе к нам, начинался малолесный крутосклонный буерак.
  
  ***
  
  Начался бой, если можно так назвать избиение полусотни партизан, лишенных патронов, среди голой степи. Наша пушка едва успела раз выстрелить, как была уже подбита, в двуколку угодило сразу две гранаты, и я видел только, как в дыму разрыва мелькнули юбки сестер.
  Батарея (это была опять 6-я Донская гвардейская) била прямой наводкой, не жалея снарядов, и через 10 минут трудно было разобрать нашу жалкую цепь в черном дыму сплошных разрывов. Казаки не стреляли, а расстреливали нас, как мишени на учебной стрельбе. Подо мной убило лошадь, сильно контузив мне правую ногу, но мне посчастливилось взобраться на другую, из-под только что убитого юнкера.
  Казаки в это время густой лавой (их было около 500 шашек), сначала рысью, потом наметом, пошли на нас. Они были, очевидно, уверены, что с нами уже все кончено, но, когда с двухсот шагов их встретили два залпа партизан из последних патронов, под звенящую команду Чернецова, они так же быстро поскакали назад и, пропустив вперед 4 пулемета (у нас не работал ни один), начали нас добивать.
  
   []
  Казачья атака
  
  Наша цепь ринулась влево, к буераку, во главе с Чернецовым, который слез с коня. Партизаны падали в убойном огне орудий и пулеметов один за другим. Я хотел также спешиться, но Чернецов мне крикнул (он шел, подобрав для удобства длинные полы своего полушубка): "Скачите в Гусев, соберите стариков, что же это такое?... Я отхожу в овраг. Спешите, нам нечем отбиваться!"...
  Я погнал коня, стараясь проскочить в хутор ранее, чем бросившийся мне наперерез десяток казаков. За мною скакал, уткнув голову, в ватной стеганой душегрейке, наш врач. Гусев был прямо перед нами, верстах в двух, казаки скакали справа, наперерез, в версте, крича и стреляя на ходу. Было ясно: перехватить нас они не успеют.
  
   []
  
   []
  
  Наши лошади были в мыле, но шли крепким и широким махом. Казаки оставались уже сзади, и нам было видно у крайних домов хутора большую толпу. Но только мы подъехали к ней, сдержав тяжело дышавших лошадей, как толпа ринулась к нам, окружила, наших коней схватила под уздцы и под крики "Бей их! Валяй наземь!" в меня вцепилось десяток рук. Какой-то сизый старик с длинным железным прутом, крича: "Стой, братцы, я его сейчас", размахнулся и ударил меня по голове, сбив папаху. Доктора уже стянули с лошади и, раскачивая за ноги и руки, били об землю. Между моей ногой и седлом засунули палку, старик вновь ударил меня прутом по лицу, и я упал грудью к земле, спрятав голову в согнутую руку. Били палками, плетьми, а у кого ничего в руках не было - ногами, метя по голове. У меня мелькнула виденная в детстве на ярмарке сцена самосуда над цыганом-вором, и остро хотелось одного: скорей бы потерять сознание, скорей бы конец!
  В это время раздались крики: "Стой! Не моги добивать. Давай их сюда - надо Голубову представить, потом порешим с ними".
  Кричали прискакавшие казаки, те, которые гнались за нами. Неохотно, уже пьяная кровью, толпа отхлынула от нас. Доктор едва мог стоять, у меня шла кровь из ушей, носа, рта. Погоня была из 9-ти казаков.
  Передний, крупный, чубатый и рябой казак, переводя дух после скачки, приказал нам сесть на лошадей и, размахнувшись нагайкой, ударил через голову ближнего к нему доктора. Тот упал, но тотчас вскочил и, захлебываясь, закричал: "Я социал-демократ. Что же это, товарищи, за что? Я работал в Царицыне в рабочей газете" ... Толпа нахлынула вновь. "Чего галдеть - это безземельный. За землей к нам пришел. Земли хочешь? Кончай его, братцы!"... Несчастный доктор, собрав последние силы под градом новых ударов, взвалился на седло. Гнавшиеся за нами казаки окружили нас и под улюлюканье толпы мы, едва держась на седлах, тронулись шагом в сторону буерака, где еще были слышны пулеметы.
  Рядом со мной ехал ударивший доктора рябой казак. Как и остальные, он непрестанно ругался и грозил посечь нас шашкой. Потом вдруг, неожиданно переменив тон, обратился ко мне: "А коняку своего ты мне подари!". Я ему ответил, что лошадь эта не моя, и что он волен, не спрашивая, брать, что хочет. "Нет, я так не хочу, это, выходить, будто силом, ты мне добром подари! Она тебе ни к чему, все одно всем вам каюк подошел, сдадим вас в Глубокую, а там спуску не дадут". Я, конечно, удовлетворил его просьбу. Мы подъехали к началу буерака, где стоял пулемет и человек 20 казаков. Нас встретили матерной бранью, а наших проводников упреком: "Чего муздыкаетесь с ними - гляди, чисто все в руде (крови), добить их и все тут. Эй слезай, братцы, да скидай одежду!".
  Мы с доктором слезли и стали раздеваться: на мои шаровары и сапоги тотчас нашлись охотники, ватное же пальто доктора отбросили в сторону. Потом нам указали место над размытой канавкой и стали наводить пулемет. Но в этот момент из-за поворота балки показалась грузная, в защитном полушубке и заячьем капелюхе, конная фигура Голубова: все было кончено, остатки партизан сдались. "Кто приказал? Что вы делаете?" -крикнул он казакам, увидев нас: "Присоединить их к остальным пленникам!". Наш конец был вновь отсрочен.
  
   []
  
  Сейчас же за Голубовым ехал на кляче, далеко отставив раненную в ступню ногу, полковник Чернецов. Рана была замотана нижней рубашкой, снятой с убитого партизана. За ним толпой, таща волоком наши три испорченные пулемета, окровавленные от побоев, в исподниках, носках или босиком, шли человек 30, партизаны и юнкера, - все, что осталось от отряда. Загнанный партизанами в буерак, расстреливаемый в упор с четырех сторон казаками, полковник Чернецов сдался их вождю, войсковому старшине Николаю Голубову.
  Тяжело точно и подлинно выяснить, что руководило Голубовым в его странной и темной роли на фоне этих незабываемых горящих дней на Дону. Прежде член "Союза Русского народа", буйный, бесшабашно-храбрый офицер на войне, бунтовщик в революцию, он еще весной 1917 года грезил Атаманской булавой средь разнузданной толпы Царицынских улиц. Попал в Черкасск уже потом, как пленник Атамана Каледина, чтобы через несколько дней, поклявшись в верности Атаманской власти, покинуть Новочеркасскую гауптвахту с дикой жаждой мести. И теперь, пленив Чернецова, который был младше его, но был уже полковник, завистливый Голубов вышел, наконец, на беспрепятственный мятежный путь: он уже собрал нужную ему казачью "силу", с которой и вошел в феврале, как властелин, в Новочеркасск, чтобы собственной рукой сорвать с Атамана Назарова погоны, а потом, в апреле, упасть с простреленной казачьей пулей голо-вой на станичном майдане.
  Теперь его обрюзгшее, мясистое лицо с белесыми бровями дышало нескрываемым торжеством.
  Нас гнали в Глубокую. За нами, почти без строя, шла революционная казачья сила: части 27-го и 44-го полков с 6-й Донской гвардейской батареей. Но Голубов хотел, чтоб Чернецов и мы видели не массу, а строевую часть, не разнузданность, а революционную дисциплину. И, обернувшись назад, он зычно крикнул: "Командиры полков, ко мне!". А когда два казака, нахлестнув лошадей, не забыв по дороге нахлестнуть и партизан, вылетели вперед, Голубов строго прикрикнул: "Идти в колонне по шести. Людям не сметь покидать строя. Командирам сотен идти на своих местах". Казаки-командиры что-то промычали, и один из них, упершись руками в бока, сказал: "А как я погляжу, так наш Голуб и один на один Чернецова порешит". И, обернувшись к полковнику Чернецову, добавил: "Ух ты, гад проклятый, туда же с ребятишками лезешь!". Но его намерение ударить Чернецова нагайкой Голубов остановил властным движением руки и сказал: "Ты не можешь так говорить: Чернецов три раза был ранен, он имеет Георгиевское оружие. Не так ли, полковник Чернецов?". И Голубов победно улыбнулся. Чернецов ехал молча, с высоко поднятой головой и полузакрытыми глазами.
  
   []
  
  Нас гнали. Если кто из раненных и избитых партизан отставал хоть на шаг, его били, подгоняя прикладами и плетьми. Несколько мальчиков (мы знали, что нас гонят для передачи красноармейцам в Глубокую, знали, что нас ждет), не выдержав, падали на землю и истерически умоляли казаков убить их сейчас. Их поднимали ударами, и снова гнали, и снова били. Это была страшная, окровавленная, с безумными глазами толпа детей в подштанниках, идущая босиком по январской степи. Мы прошли давно уже место боя, перерезали шлях и шли прямиком по степи на Глубокую, приближаясь к железной дороге.
  В это время по направлению от разъезда Дьячкино подъехали к Голубову три казака и с озабоченными лицами начали ему что-то говорить. Голубов повернулся к Чернецову: "Ваши части ведут наступление по железной дороге на Глубокую. Это теперь бесполезно: вы в моих руках. Напишете приказание о полной остановке наступления и о передаче без боя мне станицы Каменской. Каменская мне необходима. Я же взамен этого не отдам сегодня вас на самосуд красногвардейцам, а, посадив в Каменскую тюрьму, буду судить вас всех революционным трибуналом. От себя назначьте для передачи приказания двух людей, я же дам четырех своих" ...
  Полковник Чернецов написал приказание на вырванном из записной книжки листке и приказал отправиться доктору и одному юнкеру. Наши делегаты, в сопровождении конных казаков, направились налево, на юг, мы же продолжали путь. Боже, сколько глаз смотрело им вслед, сколько их просило передать "последнее прости" родным и друзьям!
  Уже было видно железнодорожное полотно с длинным красноармейским эшелоном на нем. Впереди эшелона на платформе стояла пушка, которая изредка стреляла по невидимым для нас наступающим нашим цепям. Смутно, вправо, обозначалась в начинавшихся сумерках Глубокая. Нас повернули параллельно железной дороге и погнали лицом на Глубокую. В это время со стороны эшелона верхом, в черной кожаной куртке, с биноклем на груди, подъехал к нам вождь революционного движения на Дону - Подтелков. Со стороны Каменской продолжали наступать, и Голубов, оставив около 30 человек конвоя, передал нас Подтелкову, а сам с казаками повернул назад, в сторону ведущегося наступления. Подтелков сейчас же выхватил шашку и, вертя ее над головой Чернецова, крикнул: "Сам всех посеку в капусту, если твои щенки хоть пальцем тронут Глубокую". Прекратившие избиение (видимо, уже приелось) казаки начали вновь нас бить. Мне прикладом выбили зуб.
  Эшелон медленно, параллельно нам, отходил к уже близкой Глубокой, стреляя из пушки. Подошли к покрытой тонким льдом, с крутыми обледенелыми берегами, речке Глубочке. Конвой с Подтелковым поехал через мост, нас же погнали вброд. Лед, конечно, проломился, и, по пояс в воде, мы никак не могли вскарабкаться на другой, ледяной, крутой берег. Конвой начал по нас стрелять, трех убил, остальные кое-как, срывая ногти, вылезли на кручу.
  Сумерки становились гуще, на Глубокой уже горели огни. Я шел рядом с Чернецовым, держась за его стремя (мне было трудно идти с контуженной ногой в одних носках). Подтелков, по-прежнему ругаясь, вертел шашкой над головой. Чернецов спокойно обратился к нему: "Чего Вы волнуетесь, я сейчас пошлю еще одного с приказанием немедленно прекратить всякое наступление, если его уже не прекратили". И, обратившись ко мне, добавил: "Передайте мое приказание прекратить все действия против Глубокой". Но тотчас же, нагнувшись и, как бы оправляя раненую ногу, прошептал: - Наступать, наступать и наступать!".
  
   []
  Ф.Г. Подтелков. 1910г.
  
  Только Подтелков собрался мне назначить проводника, как со стороны Глубокой, навстречу нам, показались три всадника. Это были, конечно, одни из казаков Голубова. Никто из нас, я уверен, не обратил на них внимания. Но Подтелков, находившийся все время в каком-то крикливом экстазе, бросил ненужный вопрос: "Кто такие?".
  И в этот момент Чернецов молниеносно ударил наотмашь кулаком в лицо Подтелкова, крикнув: "Ура, это наши!". Окровавленные партизаны, до этого времени едва передвигавшие ноги, подхватили этот крик с силой и верой, которые могут быть только у обреченных смертников, вдруг почуявших свободу. Трудно этому моменту дать верное описание, - это было сумасшествие... Я видел только, как, широко раскинув руки, свалился с седла Подтелков, как, пригнувшись к лошадиным холкам, ринулся вскачь от нас конвой, как какой-то партизан, стянув за ногу казака, вскочил задом наперед на его лошадь и поскакал с криком: "Ура, генерал Чернецов!".
  Сам же полковник Чернецов, повернув круто назад, пустил свою клячу наметом, склонясь на сторону вдетой в стремя здоровой ноги. Партизаны разбегались во все стороны. Я бежал к полотну железной дороги, не чувствуя боли ни в ноге, ни в голове; меня переполняла радость, сознание, что я свободен, что я живу.
  По ту сторону полотна, над мягким контуром горной гряды, тянувшейся параллельно железной дороге до самой Каменской, едва тлел желтый закат; сумерки густели. Я знал, - за полотном, под горами, до Донца идут хутора с густыми вишневыми садами, и по этим садам можно скрытно пробираться к Каменской. Только бы перейти за полотно.
  Вдруг вправо от меня, на неподвижно стоящем красноармейском эшелоне, вспыхнуло "ура", раздались выстрелы, и паровоз, рванув, двинул, все ускоряя ход, состав к Глубокой. Это часть наших партизан, решив, что эшелон - наш, вскочила на площадку, где были пулеметы, но, увидев ошибку, бросилась с голыми руками на красноармейцев. На следующий день были найдены трупы партизан и красноармейцев, упавших в борьбе под колеса состава.
  По полю уже раздавались крики: "Стой! Не беги!". Наш конвой опомнился, и бросился искать беглецов. Я едва успел перейти полотно, как увидел за собой двух скачущих казаков, выхода не было, и я бросился в узкую, очень глубокую железнодорожную канаву. На дне было по колено воды, - я, не раздумывая, лег прямо в воду, набрал в грудь воздуха и спрятал голову. Но долго выдержать не мог, я начал задыхаться и поднял голову из воды. Над канавой слышались голоса казаков и шуршание шашек по стенкам канавы. Меня нащупывали. "Да ты слезь с коня, все одно так не достанешь!", - крикнул один. Но другой огрызнулся: "Сам и слезай, коли такой умный! Говорю, не сюда он сиганул, на пахоте надо искать". Я опять спрятал голову в воду, и, когда вновь поднял, над канавой казаков не было. Но где-то недалеко раздались отчаянные крики и стоны, перешедшие скоро в хрип. Это казаки на близкой от моего убежища пахоте нашли двух партизан и рубили их. Потом все стихло. Терпеть дольше ледяную ванну я не имел сил и вылез из канавы.
  Над горами стоял молодой месяц: ночь была тихая, звездная и морозная. Я перешел, проваливаясь на тонком льду, Глубочку, вышел на чью-то леваду и пошел вишняками и тернами хуторов на Каменскую. От близких хуторов тянуло кизячьим дымом, иногда лаяли собаки, - тогда я садился и ждал, когда они смолкнут. Нервный подъем прошел. Меня знобило, и мучительно хотелось спать. Но я знал: если поддамся и лягу, то больше не встану. И, напрягая последние силы, я шел с детства знакомой, но теперь так трудно угадываемой местностью. Потом начались галлюцинации: на меня двигалась лава, шли цепи, я поразительно ясно различал не только фигуры, но каждую пуговицу на шинелях, слышал шум шагов и фырканье лошадей. Останавливался, поднимал руки, сдавался... Противник, как дым, проходил, не задевая меня, а на смену шли все новые и новые толпы... Я чувствовал, что близок к помешательству и, насилуя волю, продолжал механически шагать, оставляя горы по правую руку...
  Уже перед зарей я подошел к железнодорожному мосту через Донец и, все еще сомневаясь, Каменская ли это (мне всю дорогу мерещилось, что я иду назад, в Глубокую), прошел по гулкому мосту и вышел на офицерскую заставу родного Лейб-гвардии Атаманского полка.
  
   []
  
  На вокзале была толпа обывателей, офицеров и партизан, ждущая сведений о судьбе отряда, а в дамской комнате седой генерал Усачев, окружной атаман, меня спросил:
  "Разве Голубов не получил моего требования неприкосновенно доставить вас всех в Каменскую, а раненым предоставить подводы?". Здесь же я нашел и полковника Миончинского (3), который с несколькими юнкерами верхом пробился еще в начале боя и кружным путем вышел на Каменскую.
  Меня спросили о Чернецове, но что мог я ответить?
  
  ***
  
  В апреле 1918 года, когда, вернувшись из степей, мы с восставшими Раздорцами и Мелеховцами трижды ходили на Парамоновские рудники выбивать большевиков и трижды не могли их выбить, когда после каждого нашего отступления надо было два дня уговаривать казаков попытаться еще раз наступать, когда бабы ухватами гнали из куреней на "позицию" и дряхлых стариков, развозя по зазеленевшим курганам каймак и галушки, где родные воители лениво постреливали по шахтерам да спали под апрельским солнцем, в дни Страстной недели я узнал о смерти Чернецова.
  В хуторе Мокрый Рог, нашей "печки", от которой мы всегда начинали "танцевать" к рудникам, на очередном митинге, когда генерального штаба полковник Гущин стучал кулаком в вышитую грудь своей косоворотки, уверяя, что он самый расподлинный трудовой казак, а казаки сопели и смотрели в землю, я увидел того рябого чубатого казака, который все просил меня подарить, когда нас пленили, ему лошадь и взял мои сапоги. Он также сразу узнал меня и застенчиво улыбнулся: "Вы дюже не серчайте, господин сотник, за это... (он поискал слово) происшествие. Ошибка получилась. Кто ж его знал? Теперь-то оно все ясно, все определилось"... Я прервал его, спросив, не знает ли он что о полковнике Чернецове. Он знал; мы отошли в сторону, закурили, и казак рассказал.
  Чернецов поскакал почему-то не в Каменскую, а в родную станицу Калитвенскую, где и заночевал. Станичники в ночь же дали знать об этом на Глубокую, и уже на рассвете Подтелков с несколькими казаками схватил в Калитвенской Чернецова и повез его в Глубокую. По дороге Подтелков издевался над Чернецовым, - Чернецов молчал. Когда же Подтелков ударил его плетью, припомнив его удар кулаком, Чернецов выхватил из внутреннего кармана своего полушубка маленький браунинг и в упор... щелкнул в Подтелкова. В стволе пистолета патрона не было, - Чернецов забыл об этом, не подав патрона из обоймы. Подтелков, выхватив шашку, рубанул его по лицу, и через пять минут казаки ехали дальше, оставив в степи изрубленный труп Чернецова. Николай же Голубов, будто узнав о гибели Чернецова, набросился на Подтелкова, укоряя его, и потом даже
  плакал.
  Так рассказывал казак, а я слушал и думал о том, что самый возвышенный подвиг венчает смерть.
  
  Февраль 1924 года. В. Село. Сербия.
  "Казачьи Думы", г. София (Болгария),
  No23, 15 апреля 1924 года.
  
   []
  Андрей Ромасюков "Юнкер. Письмо"
  
  
  Примечание
  
  1.
  ОСВАГ (аббревиатура от "ОСВедомительное АГентство") - это информационно-пропагандистский орган, который действовал в годы Гражданской войны в России. Он был создан сначала при Добровольческой армии, а позднее - при Вооруженных силах Юга России (ВСЮР). Фактически ОСВАГ обладал монополией на распространение официальной информации на подконтрольных белым территориях.
  
  2.
  Старая Станица - название хутора на окраине станицы Каменской (прим. изд-ва).
  
  3.
  Старясь спасти хотя бы часть отряда, полковник Чернецов отдал приказ Миончинскому и остальным конным юнкерам идти на прорыв, а сам с партизанами остался прикрывать. Миончинскому и порядка двадцати человек удалось прорваться и ускакать в Каменскую, вместе с ними спаслась и одна из медсестер. Подполковник ввел большевиков в заблуждение, размахивая белым платком и те подумали, что он сдается, а потом уже было поздно. Гнаться за удаляющимися юнкерами Голубов не стал, сосредоточив все силы против Чернецова. Прорвавшись к своим, Миончинский пытался спасти своего командира. Едва живой от усталости, он рвался обратно в бой, но все было кончено (прим. автора).
  
  
  Приложения
  
  1. Донесения ген. Усачева, командующего войсками в Донецком Округе.
  
  "Походному Атаману. Полковник Чернецов с утра 20-го по настоящее время ведет бой в районе станции Глубокая. 21 января, 19 час. Каменская. Усачев".
  
  "Походному Атаману. Отходя от Глубокой 21 января, около 13 часов, полковник Чернецов с 30 дружинниками был захвачен казачьими частями 27 полка, 44-го и Атаманского под командой Войскового Старшины Голубова Николая. Полковник Чернецов ранен в ногу. Войсковой старшина Голубов прислал ко мне делегацию с просьбой прекратить кровопролитие, гарантируя жизнь полковнику Чернецову и дружинникам. Я посылаю делегацию с ультиматумом немедленно освободить пленных. Действия с моей стороны пока прекращены. Усачев".
  
  Делегации генералом Усачевым приказано было передать письма командиру 27-го полка и полковому комитету. Командиру полка генерал писал:
  
  "Полковнику Седову. 1918 г. 21 января, 24 часа, Каменская. Прошу вас употребить все усилия озаботиться о полковнике Чернецове и его людях, предоставив им медицинскую помощь, продовольствие и койки. Я надеюсь, что он будет немедленно доставлен вами в спокойном вагоне на станцию Каменская. Прошу сообщить казакам, что против казаков никто не помышляет вести войну. Правительство просит казаков отрешиться от наветов большевиков и защитить Дон, который сам хочет устраивать свою жизнь, без помощи посторонних. Генерал-майор Усачев".
  
  Такого же содержания было и обращение генерала к полковому комитету 27-го полка:
  "Полковому комитету 27-го казачьего полка. 1918 г. 21 января, 23 часа, Каменская. Прошу вас, как казаков, приложить все усилия озаботиться о казаке полковнике Чернецове и его людях, предоставив им медицинскую помощь, продовольствие, покой. Я надеюсь, что он немедленно будет доставлен в спокойном вагоне на ст. Каменскую. Прошу сообщить казакам, что против казаков никто и не помышляет вести войну. Правительство просит казаков отрешиться от наветов большевиков и защитить Дон, который сам хочет устраивать свою жизнь, без помощи посторонних красноармейцев. Ввиду появления казаков на ст. Глубокой, я прекращаю действия, но прошу казаков занять Глубокую и обеспечить ее от захвата красногвардейцами. Генерал-майор Усачев".
  
  В тот же день, 21 января, в 24 часа генерал Усачев сообщил в Штаб Походного Атамана:
  "Полковник Чернецов с 120 человеками предпринял обход с севера на ст. Глубокую, чтобы захватить эту станцию, и задача почти увенчалась успехом, но, благодаря подошедшим подкреплениям большевиков со ст. Миллерово, стал отходить в направлении на хутор Гусев-Каменскую и, не дойдя 7 верст до Каменской, был окружен конными частями, указанными в телеграмме, под командой Войск, ст. Голубова. Произошел бой, и полковник Чернецов был захвачен раненым с 30 дружинниками в плен, а остальные дружинники были частью убиты, частью рассеяны; оставшиеся присоединяются к ст. Каменской. Пока еще не установлено, сколько таковых. А остальные дружинники находятся в ст. Каменской, которые с утра защищали станицу Каменскую, а двинутый отряд полк. Чернецова под командой Е. Лазарева был двинут по железной дороге на Глубокую, результатом чего ко мне явилась делегация и принесла записку с подписями полк. Чернецова и Войск. Ст. Голубова следующего содержания".
  
  Последнее письмо полковника Чернецова
  Доставил его в качестве делегата урядник 27-го полка Выряков. Написано оно карандашом, беспорядочно, торопливо, на листке, вырванном из записной книжки:
  "1918 г. 21 января. Я, Чернецов, вместе с отрядом взят в плен. Во избежание совершенно ненужного кро?вопролития, прошу вас не наступать. От самосуда мы гарантированы словом всего отряда и Войск, ст. Голубова. Полковник Чернецов".
  Под подписью Чернецова - подпись Голубова характерным мелким почерком: "Войсковой старшина Н.Голубов. 1918 г. 21 января".
  
  
  2. Мой дед в Подтелкова не стрелял!
  (Письмо Эдуарда Петровича Чернецова, внука полковника Чернецова)
  
  В журнале "Донской временник. Год 2006-й" была напечатана поисково-краеведческая работа Подтелков О. А. "Подтелковы - храбрые казаки". А в феврале 2007 года в редакцию журнала пришло письмо из села Федоровка Неклиновского района Ростовской области. Автор письма-отклика, по-иному освещая события января 1918 года, приводит много интереснейших сведений о тех драматических днях.
  
  
  Я внук Василия Михайловича Чернецова, и "память, мой злой властелин, томит наболевшую грудь". И поэтому трудно смолчать, поскольку в статье, как в старом добром учебнике, отражены факты тех дней января 1918 года. Позволю себе некоторые уточнения.
  О последнем бое и последнем дне В. М. Чернецова написано много. Много и вымысла, как в вышеназванной статье.
  По рассказам бабушки, дело обстояло так. Известно, что Дон был объявлен Атаманом А. М. Калединым автономным. С таким положением дел большевики не хотели мириться, тем более что живой силой они обладали, а у нищего населения России отнимать было нечего.
  Что несли они на казачью землю? Ничего хорошего. Грабили, насиловали, водку жрали, в карты играли, семечки грызли - кругом была шелуха - и, конечно, чуть что не так - бряцали оружием и применяли его по различным поводам и без. А кому это понравится? Тем более в таком свободолюбивом краю, как Дон.
  Этим вторгавшимся в наши земли красноармейским частям противостоял отряд партизан под командованием В. М. Чернецова. Ранее отряд зарекомендовал себя славными делами: Дебальцево, Зверево, Лихая - этапы его боевого пути. Сегодня здесь, а завтра уже далеко. Как это им удавалось? Да потому что дисциплина была на высоком уровне, пресекалось мародерство, пьянство.
  Каждый знал свой маневр, особое внимание обращали на техническое оснащение. Приоритет отдавали пулеметам: "гочкис" - очень уважали. Не доверяли системам Кольта, Шоша, Льюиса: часто отказывали. Учиться не стеснялись, авторитет начальника был на такой высоте, что многие бы позавидовали. О Чернецове слагались песни, стихи. А он - небольшого роста, но крепыш, со здоровым румянцем на щеках, с открытым взглядом, сразу располагал к себе, тем более что имел славу заслуженного офицера, толкового. Он всегда подчеркивал, что знает, за что воюет, и умереть ему не страшно, что верен присяге. Любил молодежь, сам был молодым - около 28 лет всего.
  Говорят, что у него в отряде было много офицеров. Да, это так. Но что это были вчерашние гимназисты, кадеты, студенты и т. д. - умалчивают. В бою они не ведали страха, поэтому Чернецов щедро присваивал им офицерские звания. Были, конечно, казаки, костяк отряда. Они обучали молодежь тому, чему их самих обучали с детства старики. Были и соревнования на лучшего по профессии - отсюда успехи.
  Разведка донесла, что после прибытия красногвардейских эшелонов на станцию Глубокая там проходили бесконечные митинги, в порядке вещей - пьянки, переходящие в бесчинства. Чтобы несколько иметь представление о том времени, представьте себе, что пьяным дали оружие. А население тех лет жило в такой обстановке ежедневно.
  После двух выстрелов из орудия вся эта пьянь разбегалась, ведь вояки они были никудышние.
  Итог боя был уже предсказуем. Но... как иногда многое меняет это "но"! Так и тогда. Дело в том, что в соседних эшелонах была расположена конница под командованием войскового старшины Голубова, опытного вояки, храброго до безумия, заслуженного офицера, честолюбивого, авантюриста по складу характера, шестнадцать раз раненного в боях. Заветной его целью было овладеть атаманской властью. Вот красногвардейские командиры и упросили Голубова спасти положение.
  Чернецов сразу заметил, что обстановка на поле боя изменяется, так как в бой против него вступили казачьи части. А все дело было в том, что атаман Каледин, напутствуя Чернецова, приказал: в бой с казаками не вступать! Надо знать полковника Чернецова, он этот приказ выполнил бы любой ценой.
  Были назначены парламентеры и начаты переговоры с казаками, заметьте: только с казачьими частями. Бой был прекращен с обеих сторон. Верхом на лошади, так как он имел ранение в ступню, выехал Чернецов навстречу Голубову. Они достигли договоренности о прекращении огня. Чернецов ознакомил Голубова с приказом Атамана. Составили записку к генералу Усачеву, командующему войсками, сражающимися в Донецком округе: "1918 г., 21 января, я, Чернецов, вместе с отрядом взят в плен. Во избежание совершенно ненужного кровопролития, прошу вас не наступать. От самосуда мы гарантированы словом всего отряда и войскового старшины Голубова. Полковник Чернецов". Под подписью Чернецова имеется и подпись Голубова: "Войсковой старшина Н. Голубов. 1918 г., 21 января".
  С этой запиской к генералу Усачеву послали в качестве делегата урядника Вырякова.
  Эта записка и сейчас хранится в ГАРО (Государственный архив Ростовской области).
  Казаки Голубова заставили очистить станцию Глубокая от красногвардейцев и сопроводили их эшелоны в сторону Миллерово. Поэтому части генерала Усачева никого не застали на станции Глубокая - она была пуста.
  А дальше события развивались так. Подтелкову и его комитетчикам очень не понравились позиция и приказ Голубова. Они узнали, что отряд Чернецова сопровождается в хутор Астахов для передачи частям, верным Атаману Каледину. Это очень не устраивало Подтелкова, у него созрел план расправы с чернецовцами. Как я писал, Чернецов находился при полном вооружении, даже с орденами, а его тридцать человек - верных ему дружинников - шли пешком, неся пулеметы, правда без патронов. Подтелков, хоть это и не входило в его функции, решил быть в сопровождении.
  Несколько слов о подхорунжем Ф. Г. Подтелкове. В статье о нем только хвалебные отзывы. Воевал в Первую мировую неплохо. Но потом как с цепи сорвался. Обладая большой физической силой, мог того, кто послабее, заставить себя слушать. А поговорить любил. Пьяница, а главное душевнобольной, честолюбивый и брехун, как сейчас бы сказали. Очень любил семечки, всегда был в шелухе. Нечистый на руку, он не задумываясь использовал в корыстных целях полковую кассу. Так, он тратил деньги на свои выборы в комитет и, конечно, на водку и самогон. Во все времена на Дону очень почитали старших - это был закон. Но не для таких, как Подтелков. Пример тому - его встреча с Атаманом Калединым, уважаемым человеком на Дону, и не только на Дону. Ведь Каледин являлся второй шашкой в российской империи, был первым Атаманом, всенародно, по всем правилам выбранным Кругом, был генералом от кавалерии и, наконец, что немаловажно, приходился сватом Подтелкову, то есть ближайшим родственником.
  Воистину говорят: из грязи - в князи. Подхорунжий повел себя в Атаманском дворце 15 января 1918 года вызывающе - так, будто бы власть перешла уже в руки Военно-революционного комитета. Каледин шел при встрече на компромисс, однако тот отвергал все разумные предложения Атамана, требуя перехода всей власти в свои руки. В апреле 1918 года Подтелкова выберут председателем Совета народных комиссаров Донской советской республики. Во время карательной экспедиции на север Донской области его эшелон разобьют на станции Белая Калитва; уцелевшие пересядут на подводы и двинутся на север области. Путь будет сопровождаться мародерством, насилием, пьянством, избиениями, расстрелами...
  10 мая экспедицию взяли в плен восставшие казаки. 78 членов экспедиции по приговору суда были расстреляны, а двое из них, Подтелков и Кривошлыков, приговорены "за особые заслуги" к повешению. Такой чести всегда удостаивались совсем уж ненавистные "экземпляры". На старой фотографии видно, что они держат руки в карманах, чтобы поддерживать брюки, поскольку срезаны пуговицы. Видно, что над ними не издевались - выглядят вполне сносно. Причем сами старики хутора Пономарев привели приговор суда в исполнение. Здесь сама история поставила точку. А в 1962 году на этом месте воздвигли 11-метровый бронзовый памятник работы ростовского скульптора Б. Усачева. За какие заслуги? По-видимому, за то, что удалось развязать гражданскую войну на Дону. Значит, это было кому-то нужно. Ответ можно получить из секретной директивы Я. Свердлова о поголовном расказачивании. То-то Подтелков радовался бы, останься он в живых.
  В 60-х годах я специально выбрал местом жительства и работы город Белая Калитва - совсем рядом с местом, где происходило описываемое событие. Пришлось поездить, поговорить с людьми. Некоторые даже помнили те события, причем никто не защищал Подтелкова. Снова я поменял место жительства и работу - правда, всего на год, - чтобы быть ближе к событиям в городе Макеевка, где дед служил военным комендантом. И там он не был карателем, как его описывают в литературе советского времени. Мне подчеркивали, что он никого не расстрелял, никого не повесил, а вот казацких нагаек кое-кому всыпал. Люди благодарили его за то, что он навел порядок на улицах, а то невозможно было выйти. Поэтому - пишут одно, а подтвердить нечем, так как дед был честный офицер, преданный присяге до конца дней своих.
  Но вернусь на место событий 21 января. Это все вранье, что дед выхватил припрятанный револьвер, который дал осечку, когда дед хотел застрелить Подтелкова. Ничего он не прятал. Совсем не нужно было деду в кого-то стрелять. Иначе могли обвинить в нападении на казака, а значит, он не выполнил бы приказ Атамана. Чернецов это твердо знал и хладнокровно (а выдержкой он обладал) не отвечал на выходки Подтелкова, который только искал повод; тот хоть и махал шашкой над головой деда, угрожая его зарубить, дед оружия не применял. Тогда Подтелков, видя, что Чернецов игнорирует угрозы, решил действовать. Ударом шашки сзади он рубанул деда по левому плечу и, когда тот упал с лошади, нанес ему еще восемь колотых ран. А тем временем подручные Подтелкова стали расстреливать чернецовцев. В наступивших сумерках некоторым удалось уйти.
  Чтобы отмести от себя подозрения в самоуправстве, Подтелков вытащил на свет извечную отговорку палачей, что, мол, сам чуть не стал жертвой, так как полковник Чернецов хотел его застрелить. Это из той оперы, когда заявляют, что убили, мол, при попытке к бегству. В дальнейшем и не такое будет применяться.
  Голубов, когда узнал о случившемся, назвал Подтелкова мерзавцем.
  Ценой своей жизни, ценой жизни своих дружинников Чернецов, насколько смог, отдалил приход красногвардейцев в Новочеркасск. Тело его сутки находилось в степи, а после того, как его нашли, похоронили на кладбище хутора Астахова по христианскому обряду. Совсем недолго гуляли, сея смерть, большевики-подтелковцы. Восстали казаки за свои права. Многие тогда одумались, Бог им судья.
  Тело Чернецова как признанного героя было перезахоронено на Новочеркасском кладбище. В одной оградке лежали тогда Атаман Каледин, Чернецов, Атаман Богаевский, Атаман генерал Назаров, генерал Алексеев, и чисто символической была могила Л. Корнилова. Придя вновь на Дон, большевики уничтожили захоронение. Теперь никто не знает, где оно было...
  Да, многие в то смутное время не ведали, что творят. Это им стоят памятники примирения. А что касается деда моего, скажу: "Да святится имя Твое".
  
  6 февраля 2007 года
  село Федоровка Неклиновского района Ростовской области
  
  
  

Литература

  
  - Мельников Николай Михайлович (1882-1972). А. М. Каледин. Герой Луцкого прорыва и донской атаман = Герой Луцкого прорыва и донской атаман [Текст] / Н. М. Мельников. - Москва: Терра, Книжный клуб Книговек, 2013г. - (Тайны и истории в романах, повестях и документах. Век XX);
  - Казачий Дон: пять веков воинской славы / [А. А. Венков и др.]. - Москва: Яуза, Эксмо, 2010г. - (История и современность);
  - Деникин, Антон Иванович (1872-1947). Очерки русской смуты / А. И. Деникин. Крушение власти и армии [Текст]: февраль-сентябрь 1917. - Paris: Povolozky, предисл. 1921-1926, предисл. 1921.;
  - Деникин, Антон Иванович (1872-1947). Очерки русской смуты. Борьба генерала Корнилова: август 1917 г., апрель 1918 г.;
  - В.М. Алексеева-Борель "Как зарождалась Белая армия". Донской временник. 2012г.;
  - Поляков И.А. "Донские казаки в борьбе с большевиками". Мюнхен, 1962 г.;
  - Лукомский А. С. Воспоминания генерала А. С. Лукомского: Период Европейской войны. Начало разрухи в России. Борьба с большевиками. - Берлин, 1922г.;
  - Ларионов Виктор Александрович (1898-1988). Последние юнкера/ Воспоминания добровольца-первопоходника Виктора Ларионова о своем участии в Гражданской войне 1917-1920 гг. в рядах Добровольческой армии. - Франкфурт-на-Майне, 1984г.;
  - Новочеркасск и Платовская гимназия в воспоминаниях и документах / Сост. В. А. Лопатин. - Москва: Наука, 1997г.;
  - И. Сагацкий. "Бой под станцией Должанской", Военная быль, No 17, 03, 1956 г.;
  - Федоров, Николай Васильевич. "От берегов Дона до берегов Гудзона": (Воспоминания) / Н. В. Федоров. - Ростов н/Д: Литера-Д, 1994г. - (Библиотека казачьей диаспоры; Вып. 1);
  - Давыдов А.Ю. Мешочники и диктатура в России. 1917 - 1921 гг. СПб: Алетейя, 2007г.;
  - Донская волна: еженедельник истории, литературы и сатиры / под ред. Виктора Севского (В. А. Краснушкина). - Ростов-на-Дону: Донская волна, 1918-1919гг.;
  - Чернецов Э. П. Мой дед в Подтелкова не стрелял! // Донской временник. Год 2008-й / Дон. гос. публ. б-ка. Ростов-на-Дону, 2007. Вып. 16. С. 117-119. URL: http://donvrem.dspl.ru/Files/article/m5/4/art.aspx?art_id=626 ;
  - Подтелков О. А. Подтелковы - храбрые казаки // Донской временник. Год 2006-й / Дон. гос. публ. б-ка. Ростов-на-Дону, 2005. Вып. 14. С. 199-201. URL: http://donvrem.dspl.ru/Files/article/m2/3/art.aspx?art_id=473 ;
  - Интернет-энциклопедия Рувики;
  - Фотоальбом "Новочеркасск. ПП" / Фотофонд Новочеркасского музея истории донского казачества) был изготовлен в фотографии Т.Я. Иванова. ПП - это инициалы П. Петрова, который арендовал фотографию Т.Я. Иванова. В фотоальбоме собраны фотографии видов Новочеркасска разных лет;
  - Новочеркасск - столица Донского казачества: Комплект старинных открыток из коллекции О. Н. Лобова.
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"