Хор вертолетных лопастей ворвался в мое сознание, словно благая весть. "Ищут! - ликовал я. - Увидят белое крыло парашюта, поймут, где я!" Нужно бежать к нему, к этому символу надежды.
Как далеко я успел уйти в этом коварном лабиринте зарослей? Мне казалось, не очень. Я рисовал в уме картину: спускается по веревке спаситель и оглашает окрестности криками, выстрелами, призывая меня, словно потерявшегося ягненка.
Словно ужаленный, я слетел с дерева. Зловещая зелень крон скрывала вертолет, но я, как мотылек на пламя, брел на звук. Вертолет застыл на одном месте, звук его все ближе, обжигающе близко. Кричать - сизифов труд.
"Дым! - осенило меня. - Вот он, мой голос!" Но, словно сговорившись, сухие ветки прятались от глаз, ускользали, как мираж. Возвращаясь, я с остервенением продирался сквозь чащу, не замечая, как хлещущие по шлему ветви пытаются сбить меня с ног. Вертолет еще немного помаячил в небе, и вот его шум стал таять, уплывать, словно мираж в знойной пустыне.
"Засекли квадрат, - пронеслось в голове. - Теперь пришлют солдат". Одна лишь мысль, что меня ищут, была тем живительным эликсиром, что даровал силы для борьбы.
Я еще долго продирался сквозь дебри, стремясь к своему белому спасителю - парашюту. И вот он! Но... Лежит на земле, словно подкошенный, сползший с древесных лап. Как? Загадка, достойная пера Эдгара По.
Неужели лесные духи стащили его вниз? "Значит, - рассуждал я, - нашли лишь место крушения, а парашют искали поблизости. Не нашли. Вернутся или..." Это "или" гвоздем сидело в голове, отравляя уверенность.
Станут ли искать меня в этой глуши, где волки воют от тоски, а деревья шепчут проклятья? Расслабившись, я опустился под сень дерева, сорвал шлем, отер пот, и тут... Удар! Резкий, оглушающий, как гром среди ясного неба, и сознание погасло, словно свеча на ветру.
Очнулся я на чем-то мягком, словно на перине из облаков. Голова горела в месте удара, словно там поселился маленький вулкан. Открыл глаза. Надо мной - двускатная крыша, бревенчатые своды, и на веревках, словно трофеи, развешаны пучки трав. Попытался приподняться, но тщетно - руки и ноги скованы. "Плен! - эта мысль пронзила меня, как молния. - Кто? Надеюсь, не племя каннибалов!"
С трудом повернул голову. Обитель напоминала сарай, где складировали сено, веники для бани, сушили целебные травы. В углу стояли ведра, лопаты, утварь, словно декорации к спектаклю абсурда. И тут - грубые шаги.
Скрип двери за спиной. Кто-то вошел, поставил что-то к стене, приблизился ко мне, встал, словно тень, над душой. Это был мужичок лет шестидесяти, с лицом, изрытым морщинами, словно карта забытых дорог.
- Ну что, проснулся, птаха? - голос его был хриплым, словно наждачная бумага.
- Где я? Почему связан?
- Связан, потому как гость незваный. Погодим, потолкуем, а там видно будет, что с тобой делать. А где ты, знать тебе пока не положено. Так надо.
- Отвяжите, дайте сесть, - взмолился я.
- Посадим, если буянить начнешь. В темнице мигом образумишься. Там дурь как рукой снимает.
- Вы поняли, о чем я. Подняться хочу.
- Будешь тихим, послушным, как шелковый, тогда и поднимешься. Я вот тоже гордый был, пока в темницу не угодил. А теперь завхоз. - Мужик издевался, словно кот над мышью.
- Скажите, долго мне так лежать? Или мы сможем по-человечески поговорить?
- Полежи, полежи, - он приподнял меня, усадив спиной к стене.
Голова еще саднила, но уже не так сильно. Мужик взял табурет, поставил рядом с "кроватью", уселся.
- Объясните, где я, прошу вас.
- Летчик, значит? Как звать-величать?
- Егор.
- А я - Матвей. Наделал твой самолет шуму! Я искал его, а нашел тебя. Теперь ты, как говорится, в гостях у сказки, в плену у меня.
- Это вы парашют убрали с дерева?
- Догадливый. Не нужны нам тут гости незваные. Твои товарищи по парашюту мигом бы тебя вычислили.
- "Нам"? Вас тут много?
- Не спеши, всему свое время.
- Что вы со мной намерены сделать?
- Съедим на ужин! Ам! - мужик осклабился, довольный своей шуткой, и смягчился: - Шучу, не дрейфь. Ты должен понять одно: отсюда тебе не выбраться. Кругом - лес дремучий, как упырь. Лес и вширь, и вглубь. Чтоб из него выйти, жизни не хватит.
- А вы пробовали?
- За кого ты меня держишь? Идти туда, не зная куда? Искать то, не зная что? В мыслях-то хотелось, а на деле...
- Как вы тут оказались?
- Примерно как и ты, только не падал, а бежал... - он осекся. - Ладно, не твое дело.
- Долго меня будете держать связанным? - спросил я, чувствуя, как веревки врезаются в запястья.
- Могу и развязать. Но тогда на ноги - цепь. Для верности.
- Прямо концлагерь какой-то. Если бежать нет смысла, зачем цепи?
- Так положено. Не обессудь. Все так живут.
- И много таких "всех"?
- Давай договоримся: кто мы, сколько нас, что тут делаем - не спрашивай. До поры до времени. Ясно? Разозли себе дороже будет. Будь тише воды, ниже травы. Жизнь ведь дорога?
- Ладно. Выбора нет, согласен. - Решил я про себя: все узнаю сам, по мере возможности.
- Вот это золотые слова! - Он поднялся. - Не обижайся. Сейчас ноги свяжу. Будешь покуда так ходить. Зато руки свободные: по нужде сходить, похлебать чего, аль письмецо какое накатать. А там посмотрим, как себя вести будешь. Будешь паинькой, станешь моей правой рукой.
Матвей порылся в ящике у окна, извлек цепь, длиной в полметра, с двумя кольцами. Кольца сидели на ногах свободно, но освободиться от них было невозможно. Завальцевал кольца на толстой железной пластине. Теперь, чтобы сбросить оковы, нужно изрядно попотеть. Закончив работу, он развязал мне руки. Я принялся разминать одеревеневшие запястья.
- И что дальше? - спросил я, ожидая, что сейчас погонят меня, как раба, таскать камни.
- Голоден, поди? Сутки, как спасся. Сразу скажу: мяса у нас нет. Вегетарианцы. Все из земли да из дерева берем. Как дома кормить не будем. Еда простая. Но чтоб есть, работать надо. Либо в огороде, либо в теплице, либо еще где. Это твоя работа. Я по этой части главный. Все вопросы ко мне. Делай что скажу, и не думай ни о чем другом... Перекусишь чем Бог послал?
- Да, конечно. Умыться бы...
- Про воду забыл сказать. Воду будешь возить из озера на телеге. Лошади у нас, к сожалению, нет, придется самому. - Он как-то странно посмотрел на меня, а я представил себя, тянущим, словно бурлак, телегу, набитую бочками, и мне стало не по себе. - Не волнуйся, - усмехнулся он. - Телега не та, что лошади тянут, поменьше. Тележка, можно сказать. В неё четыре бидона влезает. Вот в них и будешь возить воду. Каждый день - четыре-шесть ходок. Да, да! И не меньше. Такая норма. Если будет желание, можешь и больше привезти... Пока умойся в рукомойнике на улице. После еды скажу, что делать.
Первой моей трапезой в "звании раба" (как я себя окрестил) стали: картофель в мундире, молодой лук, вяленая рыба. Запил все это чаем, настоянным на неведомых травах. Еда так себе. Но другой не было. После "обеда" я принялся отрабатывать свой хлеб.