Тот день растянулся для меня в бесконечную пытку. Боль от ушибов была лишь слабым эхом в грохоте мыслей о работе. Матвей, словно тюремщик, вручил мне скрипучую тележку и четыре молочных бидона - мою ношу на сегодня. Указал на озеро, словно на дальний край моей каторги, и, дабы я не сгинул в лесной пучине в первые дни, приставил ко мне Бандита. Пёс - воплощение дворняжьей простоты и облезлой неряшливости. Матвей сорвал его с цепи, подвёл ко мне, и тот, словно таможенник, тщательно меня обнюхал.
- Теперь он - свой. Покажешь, куда идти к озеру, чтоб не заплутал, а потом обратно, - Матвей говорил с псом, как с равным, а тот смотрел на него умными глазами, будто понимал каждое слово. Затем обернулся ко мне: - Ты иди спокойно, не обращай внимания на цепь. Привыкнешь. Будешь шелковым - скоро сниму. Всё, марш!
И я двинулся в свой первый адский круг. Пёс шагал впереди, словно конвоир, а цепь противно звякала, напоминая о несвободе. Каждый шаг, скованный, не такой, как я привык - размашистый, быстрый. Мысли вились вокруг меня, как змеи. Да, я - раб. Пусть цепь и не давит неподъемной тяжестью, как у настоящих рабов, но она - символ моей кабалы. Дорога, словно вымоленная, уже очищена от коварных объятий веток и лозы, натоптана бесчисленными шагами таких же, как я. Километр, казалось, тянулся в вечность. Воду из озера черпал ведром, словно слёзы земли. В каждый бидон - три ведра, около двадцати литров бремени. Четыре бидона, полные моей повинности, тянули меня назад. Было тяжело, адски, но я терпел. Пёс жадно лакал воду из озера, и я тоже ополоснул лицо, словно пытаясь смыть клеймо. В лесу дышалось прохладой, и комбинезон был моим спасением, моей тюремной робой. На обратном пути жар проникал до костей, сливаясь с потом в соленые ручьи. Тележка, собранная из хлама, ящика и колёс от мусорного бака, служила символом моей никчемности.
В тот день я совершил шесть кругов ада. Даже если бы я возжелал продолжить, силы покинули меня, а тьма сгустилась над лесом. Всю добытую воду я выливал в цистерну из нержавеющей стали, зиявшую на небольшом возвышении. Тяжелый бидон на эстакаду, мучительное открытие люка, плеск воды, долгое сползание вниз. И так шесть раз, пока память не вызубрила дорогу, и собака стала лишней. Матвей решил, что ее место - сторожить двор, свою вотчину.
Дни летели, как сорванные осенние листья, месяцы сливались в однородную массу. Меня стали забывать дни недели, а календарь превратился в чистый лист. Иногда я умолял Матвея об одолжении, чтобы омыть тело и избавиться от пропотевшего комбинезона. Он соглашался, но требовал дополнительного круга в ад. Сушил свою одежду возле чугунной печи, укрываясь теплым пледом. Я по-прежнему квартировал в старой конуре для инвентаря, спал на продавленном тапчане, связанный цепью. Еда - простая, скудная - картофель, капуста, лук и редкие фрукты. Я угасал на глазах, а комбинезон становился все свободнее и свободнее. Я спрашивал Матвея о другой одежде, но тот уходил от ответа.
Зима ворвалась в мою жизнь, как лютый зверь, сковывая все ледяными оковами. Деревья, стоящие вокруг, укрывали землю плотной тенью, а озеро не замерзало - странное и необъяснимое явление. Однажды Матвей сжалился и снял с меня цепь. Я чувствовал себя свободным, впрочем не долго, привычка ходить в кандалах была сильнее меня. Я думал: "Он это сделал, потому что началась зима и мне некуда идти".
Слушал и ждал, как сумасшедший, звука вертолета, но в ответ лишь звенящая тишина. Каждый день начинался с восходом солнца, когда первые лучи пробивались в моё логово. Будильник был лишним. После пробуждения я старался делать небольшую зарядку, чтобы не дать телу окончательно зачахнуть. Однажды я попытался исследовать двор, но рык Бандита вернул мне на место. "Сиди в своей конуре и не высовывай носа, куда не следует". Матвей жил отдельно, где-то в своих хоромах.
Однажды Матвей пришел взволнованный, одними губами процедил:
- Пойдешь со мной, поможешь принести картошку.
И мы отправились в лес. Он привел меня к погребу, глубоко в земле. На поверхности земли виднелась лишь кирпичная кладка входа. Внутри - просторный погреб, стены из бревен, стеллажи с кастрюлями, мешками и пустыми ящиками. Были даже отсеки для картофеля, моркови и капусты. Я не рисковал рассматривать все детали, боясь нарушить негласный запрет, я наполнил мешок картофелем и вынес его наверх.
- Всё, - сказал Матвей, закрыв погреб замком. - Возвращайся.
Так прошло четыре дня. Я тоскал картошку, то морковь. На пятый день мне поручили доставить большую кастрюлю к кухне. Матвей шел рядом, боясь, что я, одержимый голодом, наброшусь на содержимое. Шли долго, примерно четверть часа (далековато все-таки до кухни). Наконец пришли. Такая же изба, как и моя. В воздухе витал дразнящий запах свежеприготовленной еды, что развеяло мои сомнения. Здесь готовили еду.
- Бери мешок, иди за мной, - проворчал Матвей, его что-то беспокоило. Что-то, что омрачняло его лицо.
Я взгромоздил мешок на плечо и вошел внутрь. Запахи усилились. Мы прошли по коридору с шестью дверями по обеим сторонам. Седьмая дверь, в конце коридора, стала нашей целью. Матвей открыл дверь и скомандовал, куда поставить мешок. Там я столкнулся с мальчишкой восьми или девяти лет. В руке - половник. Заметив меня, он замер, а потом юркнул в одну из дверей. Я хотел спросить Матвея о ребенке, но вспомнил о запрете. Вернувшись в свою обитель, долго думал о случившемся. Один ли он там или есть и другие? Что он - пленник, как и я, или чей-то сын? Доставка воды, все тяжелее и тяжелее, заполнила мой день. После тяжелой работы, я занимался ремонтом одежды, уборкой в конуре. Даже подстригся, взяв у Матвея старенькую машинку для стрижек, разобрав на мелкие детали, смазав механизмы, вернул ее к жизни. Электричества в доме не было, свечи - тоже. Поэтому мой рабочий день зависел от восхода и заката.