Тишина, словно надгробная плита, накрыла избу. Матвей молчал долго, буравил взглядом невидимую точку в полу. Затем извлек из кармана помятый кисет, и дрожащие пальцы, словно осенние листья на ветру, скрутили цигарку. Но чиркать спичкой не стал - боялся сполохом пламени выдать наше убежище.
- Ты думаешь, это просто тюрьма, Егор? - проскрипел он хриплым голосом, похожим на пересохшую землю. - Нет. Это "Проект Доминион". Так его окрестил Наставник, и это имя, словно клеймо, выжжено у меня в памяти.
Я слушал неотрывно, не смея перебить. Каждое слово старика, словно осколок зеркала, отражало зловещую правду, складываясь в кошмарную мозаику.
- Наставник... Раньше у него было имя, звание, высокие хоромы в столице. Говорят, он был из тех самых "чистильщиков" - тень, решающая проблемы, о которых шепчут только в самых темных углах власти. Но десять лет назад он будто испарился, как дым, уйдя в непроглядную тень, прихватив с собой целую казну из секретных фондов. Он уверовал, что мир - это корабль, идущий ко дну, и спасутся лишь те, кто отринул жалость, чье сердце выковано из стали.
Матвей дрогнувшей рукой поднес спичку к самокрутке, и на миг ее мерцающий свет выхватил из сумрака изрезанное морщинами лицо, словно карту прожитой, истерзанной жизни.
- Он сплел эту паутину. Таких лагерей, как наш, по стране - как звезд на небе. Тайга - его неприступная крепость: для спутников - лишь бесконечный зеленый океан, а для людей... здесь кончается их земной путь. Наставник - единственный спонсор этого дьявольского проекта. Он платит за лояльность стражей, вооружает их до зубов, но самое главное его вложение - это дети.
- Зачем ему армия из малолеток? - процедил я сквозь зубы, вспоминая сиротливо лежавшую под деревом детскую куртку, словно забытую куклу.
- Не армия, Егор. Орудие. Они для него - "чистые листы". Дети, вырванные из прошлого, лишенные привязанностей, обученные лишь одной науке - беспрекословному подчинению и хладнокровной ликвидации. Когда они созреют, он высадит их в общество будто семена зла - в силовые структуры, в политику. Это его гнусный план захвата власти - не извне, а изнутри, сквозь толщу времени, через десять-пятнадцать лет. Те, кого ты видел в камуфляже - это его "первый выводок". Они уже не люди, лишь оболочки. Они - псы, готовые разорвать любого по его первому слову.
Старик вдруг согнулся в приступе кашля, словно захлебывался собственной желчью, и спрятал лицо в ладонях.
- Сначала я думал, что мы просто охраняем какой-то секретный объект. Я ведь тоже из бывших... оступился однажды, и меня подобрали, дали "работу". А когда понял, что здесь творят с пацанами - пути назад уже не было. Здесь один выход, и ты его сегодня видел в лесу - холодная сталь. Наставник не терпит даже малейшего изъяна. Если ребенок отказывается переступить через черту, его списывают в "отходы". А если работник вроде меня начинает задавать вопросы - его ждет та же участь.
Матвей поднял на меня глаза, в которых плескалось лишь отчаяние, словно в мутном омуте.
- Завтра он прилетает сам. На итоговый "отбор". Будет лично наблюдать, как пацаны проходят полосу препятствий. Тех, кто оступится... для них уже вырыты могилы. И для тебя, Егор, место тоже забронировано.
Матвей придвинул свой табурет ближе и начал чертить костлявым пальцем по запыленной поверхности стола, словно выводил план побега.
- Ты думаешь, почему тебя забросили в эту глушь? - прошептал он, словно делился смертельной тайной. - Потому что это край света. Твоя избушка и цистерна - дальний рубеж. Сюда псы заглядывают редко, только если Бандит разбушуется. Они тебя за человека не считают, ты для них - лишь тягловая сила.
Старик ткнул дрожащим пальцем в воображаемую точку в центре стола.
- Кухня, где ты был - сердце лагеря. Но ты видел лишь обшивку. За семью печатями этих дверей - коридор, уходящий в бетонный бункер под землей. Его возвели еще в советскую эпоху, как запасной узел связи. Там держат "щенков". Там их ломают, стирают личность, превращают в безвольных кукол.
- А где живут те, в камуфляже? - спросил я, стараясь запомнить каждое слово.
- Севернее кухни, метров пятьсот. Там добротный сруб, обшит железом, будто панцирем. Тепловизор его не берет. У них там все: оружие, рация, генератор. На крыше - сухая ель, но это лишь маскировка для спутниковой тарелки. Каждую ночь в десять они выходят на связь, докладывают, что в лесу тишина.
Матвей замолчал на мгновение, будто подбирал самые важные слова. Его лицо в тусклом лунном свете казалось восковой маской.
- А теперь слушай самое главное. Если вздумаешь бежать - через лес тебе не прорваться. Наставник опутал все "секретами". По периметру, в трех километрах отсюда, расставлены датчики движения. Старые, армейские, но чуткие, как нервы. Как только пересечёшь черту - в казарме взвоет сирена, и за тобой вышлют погоню на квадроциклах. У них два "Ямахи", по тайге летают, как черти.
- А вертолет? - перебил я. - Ты сказал, он прилетает завтра.
- Да. Поляна для посадки в полукилометре к востоку от казармы. Наставник прилетит на легком "Еврокоптере". Он всегда приземляется точно в полдень. Охрана в это время выстраивается цепью у полигона - это еще дальше на север. Полигон - проклятое место, Егор. Там болото, словно змея, обвивает стрельбище. Лишь одна тропа ведет через топь. Я там вешки ставил, когда клюкву собирал. О ней никто не знает, даже псы - они брезгуют грязью, привыкли по настилам ходить.
Матвей вдруг судорожно схватил меня за руку. Хватка у старика оказалась неожиданно крепкой, словно он вцепился в последнюю надежду.
- Беги. Донеси правду на Большую землю. Расскажи им обо всем.
- Почему ты не бежал сам, Матвей? Столько лет здесь...
Старик горько усмехнулся, и в его глазах блеснули слезы, словно осколки разбитой мечты.
- У меня на "большой земле" внучка, Егор. Лизонька. Ей сейчас двенадцать. Наставник каждый месяц подсовывает мне ее фотографии. Свежие. То она в школе, то во дворе... Он молчит об этом, но я знаю: если я исчезну или умру не так, как ему угодно - Лизонька тоже станет "отсевом". Я здесь только ради нее. Я - ее заложник, а она - моя цепь.
Он выпустил мою руку и потянулся к ножу, который я положил на стол.
- Бери, летун. Он тебе завтра пригодится. Если сумеешь пробраться к вертолету, пока они на полигоне будут устраивать "отсев" - улетай. Но пацанов... пацанов тебе не спасти. Один ты против стаи этих волков не выстоишь.
Я смотрел на Матвея и понимал: если он сейчас вернется в казарму, его раскусят при первой же секунде. Псы Наставника чуют страх и ложь за версту, как гончие - запах крови.
- Послушай, Матвей, - тихо проговорил я, подкидывая в руке нож. - Если ты пришел меня убить и не вернулся с докладом, они явятся сюда через час. Тебе нужно вернуться окровавленным.
Старика передёрнуло, словно от ледяного ветра, но он мгновенно уловил мой замысел. Безмолвный кивок - печать согласия. Лезвие полоснуло его предплечье, вычерчивая на коже багровую руну. Не глубоко, но достаточно, чтобы кровь, словно предательская слеза, пропитала рукав его выцветшей куртки. Затем пара сокрушительных ударов кулаком обрушилась на лицо Матвея, расцвечивая его губу багровым маком и выводя под глазом лиловый синяк - "печать зверя".
- Скажешь им, что я взбесился, словно медведь, разбуженный в берлоге, - прошептал я, пока Матвей утирал кровь, харкая ею, словно отравленной желчью. - Скажешь, что я сбил тебя с ног, отобрал нож, словно дикий зверь у падальщика, и бросился в лес, в пасть болота. Что ты, старый пес, пытался меня догнать, но тьма поглотила мои следы. Ты стар, тебе поверят, как верят ветхим легендам. Они решат, что я сам себе вырыл могилу, сунувшись в топи ночью. "Туда ему и дорога!" - скажут они.
- Они спустят гончих по следу, - прохрипел Матвей, сплевывая кровь, словно последние слова жизни. - Квадроциклы взвоют, как стая голодных волков, в ту же минуту.
- Прекрасно. Пусть ищут меня там, где я - лишь призрак. Главное - продержись до полудня, пока не прилетит "железная птица".
Матвей поднялся, пошатываясь, словно старое дерево под натиском бури. В его глазах, впервые за долгие годы, вспыхнула не покорность раба, а робкий луч надежды, как искра в пепле.
- Ты безумец, летчик, - выдохнул он, словно пророчество. - Но, может, лишь безумцы и танцуют на краю бездны. Удачи тебе. И помни: тропа за озером, ищи две скрещенные березы - "врата в преисподнюю". Дальше - только по вешкам, словно по нити Ариадны.
Он ушел, пошатываясь и прижимая руку к кровоточащей ране, словно к умирающему сердцу. Я слышал, как вдалеке приветствовал хозяина ленивый лай Бандита, словно эхо уходящей жизни, а затем всё снова погрузилось в звенящую тишину.
Я остался один в пустой избе, словно в склепе. До рассвета оставалось часа три. Времени на сон не было, да и какой сон может быть у приговоренного к смерти? План возник внезапно, словно молния, пронзившая сумрак моего отчаяния. Бегом к болоту!