Утро началось спокойно - слишком спокойно, как затишье перед бурей. В воздухе висело напряжение, словно натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент.
Алёнка рисовала за столом, тихо напевая себе под нос бессвязную мелодию, словно птичка, не ведающая о надвигающейся грозе. Валентина готовила кашу, стараясь не думать о вчерашнем разговоре в отделении, словно страус, прячущий голову в песок. Но мысли, как назойливые мухи, всё равно возвращались к словам лейтенанта Тарасова, звучавшим, как похоронный звон: "Девочку мы должны оформить. Так положено".
Она понимала: это только начало. Первый акт драмы.
Когда в дверь постучали, Валентина вздрогнула так, что ложка выпала из рук, с глухим стуком упав на пол. Этот звук, как выстрел, пронзил тишину.
Стучали настойчиво, уверенно - так стучат те, кто знает, что им откроют. Как палачи, уверенные в своей власти.
- Мама, кто там? - спросила Алёнка, невинным взглядом смотря на Валентину.
Она подошла к двери, словно к эшафоту, заглянула в глазок - и сердце ухнуло вниз, словно в бездну.
На площадке стояли лейтенант Тарасов и женщина лет пятидесяти, строгая, как статуя командора, в сером костюме, с аккуратно уложенными волосами, будто выточенными из камня. В руках - кожаная папка, словно приговор.
Заведующая приютом. Ангел смерти в облике чиновницы.
Валентина открыла дверь - не было смысла тянуть. Лучше сразу встретить врага лицом к лицу.
- Здравствуйте, - сказала женщина сухо, словно отрезала. - Я заведующая городским детским приютом No3, Мария Петровна. Нам нужно поговорить.
- Проходите, - выдавила Валентина, словно из себя.
Они вошли. Тарасов оглядел квартиру быстро, цепко, будто хищник, выискивающий добычу. Проверял, нет ли ещё детей, спрятанных по углам, словно мышей в норах. Мария Петровна сразу заметила Алёнку, словно коршун - свою жертву.
- Девочка, подойди ко мне, - сказала она мягким, но холодным голосом. Как паук, заманивающий муху в свою паутину.
Алёнка спряталась за Валентину, как за щит.
- Она боится, - сказала Валентина, сжимая маленькую ручку в своей.
- Это нормально, - ответила заведующая. - Дети часто пугаются, когда их забирают.
- Куда забирают? - Валентина почувствовала, как внутри всё сжалось в комок боли.
Мария Петровна открыла папку, словно книгу судьбы.
- У вас нет официальной опеки. Нет документов. Нет работы. Вы не можете обеспечить ребёнка. Девочка должна быть временно помещена в приют до выяснения обстоятельств, - отчеканила она безжалостно.
- Она не пойдёт в приют! - твёрдо сказала Валентина. В её голосе зазвучала сталь.
- Это не вам решать, - вмешался Тарасов, словно цепной пес, готовый сорваться с поводка. - Закон есть закон.
Алёнка вцепилась в Валентину обеими руками, словно утопающий - за соломинку.
- Я не пойду! - закричала она, голос разорвался от отчаяния. - Я хочу быть с мамой!
Мария Петровна нахмурилась.
- Девочка, мама - это та, кто записана в документах. У тебя нет мамы. Ты сирота, - произнесла она приговор.
- Она моя мама! - Алёнка заплакала, слёзы хлынули потоком. - Я не пойду в садик, не пойду в приют! Я хочу быть с ней!
Тарасов сделал шаг вперёд, словно хищник, готовящийся к броску.
- Обухова, поймите: вы мешаете следствию. Девочка должна быть под надзором государства.
- Я никому не мешаю, - Валентина подняла голову, в глазах вспыхнул огонь. - Я её кормлю. Одеваю. Забочусь. Она не голодная, не больная. Она в безопасности. Здесь.
"Здесь!" - прозвучало как крик души.
- Но вы безработная, - ледяным тоном отчеканила Мария Петровна. - А если надумаете устроиться, девочку придётся сплавить в детский сад. А она, как вы слышали, упирается всеми когтями.
- Она - птенчик, - возразила Валентина. - Ей страшно оторваться от гнезда.
- Страх - дурной советчик, особенно когда речь идёт о законе, - отрезала заведующая, словно гильотиной.
Алёнка взорвалась криком:
- Я не пойду в садик! Там - клетка! Я хочу к маме! Только к маме, как травинка к солнцу!
Тарасов обжёг Валентину взглядом, тяжёлым, как надгробная плита.
- Если продолжите этот балаган, мы оформим протокол. А это, знаете ли, не шутки. Подумайте о последствиях, пока не стало поздно.
Валентина почувствовала, как почва уходит из-под ног, оставляя зияющую пропасть. Ещё немного, и её дитя вырвут из рук, как цветок с корнем.
Она рухнула на колени перед Алёнкой, словно перед алтарём, и заключила её лицо в ладони, как самое драгоценное сокровище.
- Тсс, тихо, моя хорошая... - прошептала она, словно молясь. - Я здесь. Я - твой щит. Я не дам тебя в обиду, пока бьётся моё сердце.
Алёнка всхлипывала, цепляясь за неё, как утопающий за соломинку.
Мария Петровна захлопнула папку, словно захлопывая дверь в надежду.
- У вас есть сутки, - процедила она, как приговор. - Завтра в десять утра ждём вас в отделе опеки. Не явитесь - девочку возьмём на абордаж.
Тарасов добил:
- И голову в песок не прячьте. Только усугубите своё положение. Помните: от судьбы не уйдёшь.
Они растворились в воздухе, оставив после себя гнетущую, могильную тишину.
Валентина сидела на полу, обнимая девочку, и чувствовала, как внутри зарождается отчаяние - густое, липкое, как болотная тина, как предчувствие конца.
Сутки. Всего двадцать четыре часа, отмерянные судьбой.
А потом - сиротский дом. И призрак нового тюремного срока, как дамоклов меч, нависший над головой.
Она закрыла глаза, пытаясь собрать волю в кулак.
Нужно что-то делать. Бежать вперёд, сломя голову. Нельзя сдаваться.