Утро тянулось тяжело, словно прикованное цепями, как свинец, сковывающий движения.
Валентина собрала Алёнкины вещи - их было немного, как капель в море: кукла, верный друг и спутник, альбом, хранилище детских грёз, карандаши, инструменты для создания новых миров, пара платьев, словно крылья бабочки. Девочка сидела на диване, прижимая куклу к груди, и молчала, словно восковая фигура. Она уже чувствовала, что сегодня их ждёт, надвигающуюся грозу.
- Мама... - тихо прошептала она, словно боясь нарушить тишину. - Ты меня не отдашь?
Валентина присела рядом, взяла её маленькие ручки в свои, словно ища утешение.
- Послушай меня, солнышко, услышь каждое моё слово. Это... временно, как короткая передышка перед бурей, совсем ненадолго. Я должна сделать так, чтобы тебя никто не забрал силой, как драгоценность из рук. Если мы сейчас не пойдём сами, то они придут, как волки, и уведут. Ты понимаешь, моя девочка?
Алёнка покачала головой, её глаза наполнились слезами, словно жемчужинами.
- Я боюсь, мама.
- Я тоже боюсь, милая, - честно призналась Валентина, её голос дрожал, как осенний лист на ветру. - Но я обещаю тебе, клянусь всем, что у меня есть на этой земле: я тебя не оставлю, ни за что на свете. Я буду приходить каждый день, клянусь, как восходит солнце на востоке. И я сделаю всё, слышишь, всё, что в моих силах, чтобы ты вернулась домой, в наше гнёздышко. Всё.
Девочка всхлипнула, её плечи задрожали.
- А если они не отпустят, мамочка?
Валентина прижала её к себе, крепко-крепко, словно пытаясь слиться с ней в одно целое.
- Отпустят, обязательно отпустят, я верю. Потому что я буду бороться, как тигрица, защищающая своего тигрёнка, до последнего вздоха. И потому что у тебя есть папа, как маяк, светящий нам в темноте, и мы его обязательно найдём. А пока... нам нужно сделать так, чтобы никто не подумал, что мы прячемся, как мыши, это очень важно.
Алёнка долго молчала, уткнувшись ей в плечо, ища защиты и утешения.
Потом тихо прошептала:
- Хорошо, мамочка. Но ты придёшь, да?
- Каждый день, солнышко моё. Обещаю тебе, клянусь своей жизнью.
Мария Петровна, заведующая приютом, встретила их с видом человека, который заранее уверен в своей правоте, как будто держит все козыри в рукаве.
- Хорошо, что вы пришли сами, не стали усложнять, - сказала она сухо, словно вынося приговор. - Это значительно облегчит процесс.
Алёнка вцепилась в Валентину, словно репейник, не желая отпускать, но та мягко погладила её по голове, стараясь успокоить дрожащую душу.
- Всё будет хорошо, солнышко моё. Я рядом, всегда буду рядом.
Заведующая оформила все бумаги быстро, почти механически, словно отбывая повинность. Тарасов наблюдал за происходящим со стороны, как тень, не вмешиваясь в трагедию, разворачивающуюся на его глазах.
Когда Алёнку увели в группу, девочка обернулась и закричала, словно раненая птица:
- Мама! Не уходи, пожалуйста!
Валентина стояла, словно парализованная, вкопанная в землю, как дерево, сражённое молнией. Каждое слово девочки было острым лезвием, вонзающимся в самое сердце, разрывающим его на части.
- Я приду, обязательно приду, моя девочка! - крикнула она в ответ, её голос дрожал от боли и отчаяния. - Я обещаю тебе, слышишь?
Но дверь уже закрылась, словно захлопнулась крышка гроба, отделив её от самого дорогого человека в её жизни.
Квартира встретила её звенящей тишиной, словно после похорон. Слишком большой, невыносимо пустой, как выжженная пустыня.
Валентина прошлась по комнате, словно не узнавая её, словно она превратилась в чужое, враждебное пространство.
На столе лежал рисунок - три фигурки, как напоминание о счастливой семье трех человек, и тонкая линия на щеке мужчины, словно шрам, отпечатавшийся в её сердце.
Она села на стул, взяла листок в руки, её пальцы ощутили тепло детской ладони.
"Если я ничего не сделаю... они заберут её навсегда, и я больше никогда ее не увижу." Она ощутила леденящий ужас, гроз надвигающейся беды.
Решение созрело мгновенно, словно молния сверкнувшая в голове. Она встала, словно восстав из пепла, достала из шкафа старую школьную тетрадь, словно артефакт из прошлой жизни, села за стол и начала писать письмо в прокуратуру, как последний шанс на спасение.
Она писала долго, тщательно выводя каждую букву, словно каллиграф, создающий шедевр, аккуратно, как в детстве, когда училась писать свои первые слова:
"Прошу провести проверку действий органов опеки и милиции в отношении девочки Алёны...
Девочка осталась без попечения после смерти бабушки, и я взяла ее, как бездомного щенка.
Я временно взяла её к себе, обеспечила уход, питание и безопасность, как родную дочь.
Девочка сама просила, умоляла не отдавать её в приют, как будто предчувствовала беду.
У неё есть отец, который, по словам ребёнка, жив и работает начальником на строительстве мостов, и я верю ей, и я найду его.
Прошу назначить судебное разбирательство по вопросу временной опеки, чтобы защитить интересы ребёнка, чтобы он не страдал и не боялся..."
Она писала всё, что знала, как свидетель под присягой.
Всё, что могла доказать, как адвокат, защищающий своего клиента.
Всё, что чувствовала, как мать, отчаянно борющаяся за своего ребёнка.
Когда она поставила подпись, её руки дрожали, словно от озноба.
Она сложила письмо, как драгоценный свиток, вложила в конверт, словно отправляла его в последний путь, подписала аккуратно:
"В прокуратуру города".
И пошла на почту, словно на Голгофу.
Вернувшись домой, она села на диван и впервые за день позволила себе заплакать.
Тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал её страдания.
Но внутри уже не было отчаяния, как после бури утих ветер.
Была цель, словно путеводная звезда, освещающая её путь.
Суд. Только суд может решить её судьбу и судьбу Алёнки. И она дойдёт до конца, чего бы ей это ни стоило, добьётся справедливости чего бы это не стоило!