Приют встретил Алёнку ледяным дыханием - не зимним морозом, а той злой стужей, что селится в местах, где много сиротских душ и мало материнского тепла. Серые стены источали тоску, воздух был пропитан запахом дешёвой каши и едкой хлорки - запахом безнадёжности.
Дети, словно потревоженные муравьи, сновали по коридору: одни заливались безудержным смехом, другие с ожесточением дрались, словно выбивая друг из друга остатки детства, третьи - забившись в угол, обнимали колени, пытаясь отгородиться от этого чужого, враждебного мира.
Алёнку привели в каморку с четырьмя железными кроватями, каждая из которых напоминала надгробный камень.
Постель - жёсткая, как смирительная рубашка, одеяло - колючее, словно сотканное из осколков льда.
Она, словно загнанный зверёк, юркнула на край кровати, прижимая к груди свою единственную подругу - куклу, словно та была талисманом, способным защитить от обрушившейся тьмы.
- Это твоя кровать, - бросила воспитательница, не удостоив её взглядом, - Привыкай к тюрьме.
И растворилась в коридорном хаосе.
Алёнка осталась одна... брошенная в клетку.
Она рухнула на кровать, натянула одеяло на голову, будто пытаясь укрыться не только от холода, но и от самой реальности, и прошептала кукле, словно молитву:
- Мама придёт... правда, придёт... да?
Кукла хранила молчание. Лишь пустые стеклянные глаза, словно два осколка разбитого неба, безучастно взирали в потолок.
И тогда хрупкая дамба, сдерживающая отчаяние, рухнула. Алёнка заплакала тихо, боясь, что её услышат, что и этот маленький островок боли отнимут. Слёзы, словно горячие жемчужины, капали на подушку, и она шептала, заклиная пустоту:
- Мама... мамочка... забери меня... пожалуйста...
Вечером их, словно скот, погнали в столовую. Каша была густая, как клейстер, и настолько же безвкусная, холодная, как равнодушие. Алёнка ковыряла её ложкой, не в силах проглотить ни кусочка.
- Чего нос повесила? - прошипела девочка постарше, с волчьим взглядом. - Тут всем плохо. Привыкай гнить.
Алёнка отвернулась, словно от удара. Она не хотела привыкать! Она хотела домой, туда, где пахло мамиными пирогами и любовью!
Когда их уложили спать, она снова прижала куклу к себе и прошептала, словно прося о чуде:
- Помоги мне... пожалуйста... я хочу к маме...
И уснула, утопая в горьком море слез.
На следующий день канцелярию прокуратуры завалило бумажным цунами. Секретарь, словно золотоискатель, перебирала письма, пока не наткнулась на один, выделяющийся своей аккуратностью и каким-то робким усердием.
"В прокуратуру города. От Валентины Обуховой."
Вскрыв конверт, она пробежала глазами первые строки, и её брови поползли вверх.
- Товарищ прокурор, - сказала она, постучав в дверь кабинета. - Тут... необычное заявление. Думаю, вам стоит взглянуть.
Прокурор - мужчина лет пятидесяти, с лицом, изрезанным морщинами, словно карта прожитых лет, строгий и внимательный, взял письмо. Чем дальше он читал, тем медленнее и тяжелее становилось его дыхание.
- Девочка... сирота... приют... возможное нарушение... отец жив... - пробормотал он, словно стараясь переварить услышанное. - Интересно.
Он вскинул взгляд.
- Созвать следственную группу. Немедленно! Проверить всё на месте. И в приют тоже. Девочку нужно опросить, чтобы выявить ложь.
Секретарь кивнула, словно механическая кукла.
Через час в приют вошла женщина в строгой синей форме - воплощение закона, с удостоверением прокуратуры в руке, словно мечом.
- Где девочка Алёна? - отрезала она у заведующей.
- В группе... Но она... нервная последнее время. Плачет, как сирена.
- Тем более, поговорю.
Женщина вошла в комнату, словно в берлогу. Алёнка сидела на кровати, обнимая свою куклу, словно ту,что тонула.
- Здравствуй, - мягко произнесла прокурорская, стараясь не спугнуть напуганного зверя. - Я хочу с тобой поговорить. Не бойся, детка.
Алёнка подняла на неё заплаканные глаза - два алых цветка боли.
- Ты хочешь домой?
- К маме... - прошептала девочка, словно умирающая птичка. - Я хочу к маме...
- А кто твоя мама?
- Валентина. Она добрая... Она меня любит... Я хочу к ней в теплые объятия.
Женщина присела рядом, стараясь не нарушить хрупкий мир ребёнка.
- У него шрамик... вот тут... - Она провела пальчиком по своей щеке, указывая место. - Он делает мостики через речку... Он меня любит... Но его нет... Я хочу маму...
- Спасибо, девочка. Ты очень смелая, как маленький герой.
Алёнка снова разревелась, не в силах сдержать отчаяние.
- Заберите меня отсюда... пожалуйста... из этого ада!
Женщина погладила её по голове, успокаивая.
- Мы постараемся... Мы вырвем тебя отсюда!
Валентина металась по квартире, словно раненая птица в клетке. Всё валилось из рук: чашка разбилась вдребезги, вода убежала на плиту, нитка никак не попадала в иголку.
Она не находила себе места, сгорая от нетерпения.
Каждый час, как безумная, подлетала к телефону - вдруг позвонят? Из прокуратуры? От корреспондентки? Из приюта, чтобы вернуть ее свет?
Но телефон молчал, словно проклятый.
Она пыталась читать - слова сливались в бессмысленный хаос. Пыталась убирать - руки дрожали, как осенние листья на ветру. Пыталась готовить - забывала, что делает, словно потеряла разум.
Как там Алёнка? Ест ли она? Спит ли? Плачет ли в одиночестве?
Обессиленная, она опускалась на диван, закрывала лицо руками и шептала, как безумная:
- Господи... помоги... хоть кто-нибудь... помогите нам...
Вечером, как лунатик, снова подошла к телефону, словно к алтарю. Постояла. Потрогала трубку, словно живое существо.