Как ненавижу я её, ту женщину, с которой сын два года, как сошёлся.
Как стало холодно вдруг мне, и стены комнаты моей
вдруг превратились в жуткий склеп и воздух, как окаменел,
как будто время всё вокруг так неожиданно сгустилось
и в твёрдое желе вдруг сразу превратилось
и я с усилием большим иду сквозь мертвенный, молчащий, как могила, коридор,
и потолок готов сдавить меня, как будто здесь совсем не я, а ненасытный злобный вор.
Вот слышу я, входная дверь открылась, сын идёт к себе,
я вышла, чтобы увидать глаза любимого Сергея,
но он прошёл, а я стою, объятия открыть свои несмелые не смея,
остановись, любимый мой,
а он прошёл сквозь тень мою, как кит, скрываясь в глубине, пронзает толщу вод,
меня отринув от своих столь непонятных мне забот.
И вот комок вдруг, как лавина, поднёсся к горлу моему,
глаза сдавила грусть души, и веки вдруг сомкнулись в безутешной, жуткой боли,
я - твоя мать, любимы мой,
но ты идёшь, а мне б внимания хватило от тебя и сотой доли,
и я всё думаю, ну что ж с тобою происходит, п о ч е м у?
но той причины до конца я так, наверно, не пойму.
Ушёл.
Не дрогнул мускул ни один на твоём мраморном лице,
так здесь стою ли я вообще,
я существую, или нет,
а, может быть, это не я,
а эфемерная воздушная душа плывёт средь этих мрачных стен моя.
Так где же я?
Плыву, и неприкаянно витаю в этом доме,
вот я растаяла,
вот нет меня совсем...
И вдруг какой-то ледяной поток промчался по моим плечам, по сердцу, сердце сжалось,
застыло полностью оно, оно, как лёд, совсем уж не стучало,
и замерло всё в мёртвой тишине,
лишь часики считают то канувшее, не свершившись, в лету время.
Я не нужна, меня здесь не должно, я здесь вообще не существую,
стою, как ива на ветру, меня качает, ног не чую,
готова подлость я стерпеть теперь уже любую.
Там слышен разговор, но про меня никто не слышит и не знает.
Пекут блины, и этот стойкий аромат неслышно в комнату ко мне влетает.
Едят.
Беседуют.
Я слышу стук ножа и вилок, как будто в голову их мне втыкают.
Проходит час.
Во мне всё сжалось.
Превратилось в крохотный комок. О, эта боль невыносимая на сердце,
ко мне не входят, я - никто, как тяжек этот рок,
и в омертвевшей тишине не скрипнет дверца.
Неужто трудно, хоть один, ну, пусть не блин, хотя бы половинку,
шестнадцатую долю мне б вы принесли и предложили с ласкою на вилке,
молекулу бы дали мне хоть на рыбацкой жилке!
Я б счастлива была безмерно! Им жалко что ли,
но неужто сгину я в такой проклятой, безысходной доле?
Я так немножечко прошу,
но здесь при этой женщине я так уж не хочу казаться лестной,
я не пойду туда,
меня здесь не должно,
я здесь никто,
я здесь п у с т о е м е с т о.
Но кто ж тебя зачал, любимый мой сынок,
кто ж выносил тебя в счастливой трепетной истоме,
ведь так хотела я тебя,
с какой же страстию любила я отца в счастливом нашем доме,
в каком же наслажденьи было ощущать его прикосновенье,
и ты родился ласковый и нежный,
милый мой,
и как чиста была невинная душа твоя,
ты должен стать счастливым, добрым неизбежно.
Но что ж произошло,
и в чём была моя нелепая ошибка, мне не ясно,
что ты вдруг резко отвернулся от меня,
меня в упор не видишь, мой прекрасный.
Я здесь, мой сын, живу с тобою рядом, хочу я только счастия тебе.
И мне совсем немножечко и надо, ведь я пекусь совсем не о себе.
Моя любовь,
любовь моя безмерна, к тебе, мой славный, устремляю нежный взор,
чтоб ты, хоть изредка, своей рукою верной прижал к груди меня, чтоб жили мы без ссор.
Но что произошло, та женщина виною? Но мимолётно то безумное влеченье,
Неужто ты, меня минуя стороною, забыл, о сладкий мой, моё предназначенье.
Я твоя мать, пусть я уже стара, но буду я любить тебя безмерно.
Хотя бы руку мне подашь у смертного одра,
на свете том, в моей любви, тебе я буду вечно верной.
Да, я отживший элемент, но, всё ж, когда я выхожу из дома,
В снегу, ведь, остаётся след, так, всё же, я живу, и не лишилась крова.
С соседями, с прохожими, шутя, интересуюсь новостями - мне же отвечают,
Так, всё же, существую, видно, я. Я - вот! Я здесь. Меня же замечают.
Вхожу в троллейбус - место уступают, там предъявляю проездной билет,
А пенсионное открыв, читаю -- фамилия моя впечатана туда, как ясный свет.
Так что ж ты, сын, меня в упор уже не видя, всю душу мне зачем несчастную сгубил.
С каким сарказмом дело рук своих увидя, ведь ты, по существу, меня похоронил...
Я счастлива, что были годы дружбы, и непокорной я была в своей судьбе.
Когда ж почувствую себя совсем ненужной, и лишь тогда уйду в небытие.
А ты, мой сын, когда вернётся к тебе разум, исполнишь ты святой сыновний долг,
Хоть поздно но поймёшь, что ты со мною связан, и, наконец, познаешь в жизни толк.